Глава 1. Ржавый Закат

Воздух в Соновиле всегда имел вкус влажной земли и прелых листьев, даже в разгар того, что местные с натяжкой называли летом. Сейчас, в конце октября, этот запах стал гуще, тяжелее, пропитывая всё - выстиранное бельё на веревках, деревянные стены домов, даже дыхание. Солнце, и без того скупое, клонилось к горизонту, окрашивая небо в грязные оттенки охры и сизого свинца. Этот ржавый свет не согревал, он лишь подчеркивал унылую серость городка, делал тени длинными и ненасытными.

Алан шел по знакомой улице, Береговой, под ногами хрустели опавшие листья клена, похожие на иссохшие руки. Он только что вышел от Даниэля. И внутри, под грудиной, где обычно после встреч с лучшим другом гнездилось теплое, знакомое облегчение, теперь клубился холодный комок тревоги. Неясный. Липкий.

Все было «как обычно»? - пронеслось в голове. Даниэль шутил, показывал новый трюк на скейте , да упал, но встал со неловким смехом, говорил о планах на выходные. Но планы эти... Алан нахмурился. Даниэль упомянул какую-то «тусовку у фонтана». Даниэль? Тихоня, который предпочитал библиотеку шумным сборищам, чей круг общения за последние пять лет сузился практически до одного Алана? Это было первое «но». И оно резануло.

Алан ловил себя на том, что вглядывается в лицо друга пристальнее, чем когда-либо. Искал... чего? Того, что не мог сформулировать.

Первое, что бросилось в глаза неделю назад - глаза. Не цвет , нет, они были карие, как всегда, но свечение.. Не физическое. Это было в глубине взгляда. Тусклый, мертвенный блеск, как у старого ртутного термометра, что вот-вот лопнет. Он появлялся на мгновения, когда Даниэль задумывался или смотрел в окно на угасающий день. Исчезал, стоило Алану перевести взгляд. Игра света. Обязательно игра света. Или этот новый энергетик, который он пьет литрами, - пытался убедить себя Алан.

Но сегодня добавилось нечто новое. Темные круги под глазами Даниэля. Не просто синяки недосыпа, а настоящие впадины, фиолетово-черные, словно его высасывали изнутри ночами. Они лежали на его обычно оживленном лице как траурные повязки. И кожа... Господи, кожа. Она всегда была розоватой, здоровой. Теперь - восковая, почти прозрачная, с сероватым подтоном. На скулах проступили резкие тени, которых раньше не было.

«Ему просто не хватает сна, - бешено стучала мысль в висках Алана, пока он шагал мимо почерневших от сырости заборов. - Учеба, стресс... Может, депрессия?» Он пытался впихнуть странности в знакомые, рациональные рамки, но тревога, холодная и цепкая, как плющ, оплетала сердце все туже. «Здесь что-то иное», - нашептывал внутренний голос, тихий, но неумолимый. И это «иное» пахло не прелыми листьями, а чем-то металлическим, тухлым, спрятанным под слоем дешевого одеколона, которым Даниэль щедро полился сегодня.

Алан вспомнил момент, когда помогал Даниэлю подняться после падения. Его пальцы коснулись запястья друга. Рука была ледяной. Не просто холодной от осеннего воздуха, а пронизывающе-ледяной, как мрамор надгробия. Даниэль резко одернул руку, и на его лице мелькнуло что-то - не боль, нет. Скорее... гримаса брезгливости?

"Черт, Алан, хватит выдумывать."- мысленно выругал он себя. "Руки холодные - анемия. Круги под глазами - недосып. Странный блеск в глазах? Наверняка новые линзы или свет так падает. Ты смотришь слишком много сериалов".

Он почти убедил себя. Почти. Пока не вспомнил как позвонил Даниэлю пару дней назад, когда только стал замечать странности. ***Голос Даниэля в трубке звучал... отстраненно.-Алло?" - Безжизненно. Как будто он говорил из колодца.-Дань, привет. Это я. Слушай, насчет задачи по физике...-А... - пауза. Слишком долгая,- Физика. Да.-Ты в порядке? Голос какой-то...-Устал. Просто устал, Алан. - в голосе внезапно прорвалась знакомая интонация, но она тут же погасла, как искра, -Задачу я не делал. Посмотрю завтра.-Посмотришь? Дань, ты же всегда...-Не всегда. Я пойду. Мне... надо, - и связь прервалась. Короткие гудки зазвучали в ухе Алана как насмешка.

Алан стоял посреди своей комнаты, сжимая телефон, пока костяшки пальцев не побелели. Гудки в трубке звучали как насмешка, эхо только что оборванного разговора. Это было не просто непохоже на Даниэля. Это было "чужим". Даня, его брат по духу, тихоня, для которого их долгие разговоры о квантовой физике или стратегиях в "Хрониках Этерии" были кислородом... Он отмахнулся от задачи, которую обычно щелкал как орешки, и оборвал звонок? На "надо"? Что это за "надо" у парня, который кроме дома, библиотеки и редких визитов к Алану никуда не ходил?

"Сильный стресс. Депрессия. Надо завтра поговорить серьезно, предложить сходить к врачу, может, даже пойдем вместе," - Алан заставлял себя думать рационально, борясь с ледяной волной паники, подкатившей к горлу. Но холод под ложечкой, тот самый, липкий и необъяснимый, не проходил. Он чувствовал себя предателем за эти мысли, но страх был сильнее.

Он подошел к окну, отдернув уголок тяжелой портьеры. Сумерки окончательно поглотили Соновиль, превратив дома в угрюмые силуэты. Напротив, в окне второго этажа дома Даниэля, горел свет. И там, в прямоугольнике желтого света, четко вырисовывалась фигура. Даниэль. Он стоял неподвижно, лицом к улице. Прямо к окну Алана. Не двигаясь. Не моргая. Как изваяние, высеченное из бледного камня. Расстояние было небольшим, Алан мог различить контуры его лица, темные впадины под глазами, казавшиеся еще глубже в контражуре света. Но самое жуткое - ощущение, что этот неподвижный взгляд, пустой и направленный прямо на него, пронзает стекло и темноту, упираясь в его грудь. Алан резко дернул штору, сердце бешено колотилось. "Просто стоит. Смотрит в окно. Ничего странного. Может, думает о чем-то?" Но рациональные доводы рассыпались как песок. Это была поза хищника, замершего в ожидании. Ожидании чего?

***

Дом Алана, старый, деревянный, с верандой, увитой умирающим плющом, чьи черные листья шелестели на холодном ветру, сегодня не манил уютом. Он казался хлипким укрытием, ловушкой с прозрачными стенами. Каждый шаг по садовой дорожке отзывался гулко в тишине. Он толкнул калитку. Скрип железа прозвучал не просто громко - оно визгнуло, как раненое животное, затихая в предсмертных стонах. Звук резанул по нервам.

Войдя в прихожую, Алан вдохнул знакомую смесь запахов: воска для обуви, сладковатой ванили от пирогов, пыли старых книг. И... под этим, едва уловимо, но неотвязно - что-то еще. Слабое, но отчетливое зловоние. Как от мокрого пледа, забытой в углу подвала. Или от цветов, которые слишком долго простояли в вазе и начали гнить у стебля. Он замер, вслушиваясь. Тиканье дедовских часов в гостиной казалось сегодня не ритмичным отсчетом времени, а медленными, тяжелыми ударами молота по наковальне. Тик... Так... Тик... Каждый удар отдавался в висках.

- Ала~ан, это ты? - донесся из кухни голос матери. Обычный, теплый. Но в нем, или это уже паранойя, прозвучала какая-то... натянутость? Слишком высокая нота в конце?

- Я, мам, - отозвался он, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он снимал куртку, пальцы плохо слушались, путались в молнии. Повесил. Замшевая ткань куртки шершаво скользнула по пальцам. Он замер, прислушиваясь к тишине, которая давила громче любого шума. И снова этот запах - затхлый, гнилостный, пробивающийся сквозь ваниль.

Он подошел к зеркалу в прихожей, старому, с потемневшей амальгамой. Его отражение смотрело на него широко раскрытыми глазами. Тень тех же темных кругов, что и у Даниэля, легла под его глазами. "Не выспался. Точно не выспался". Но в глубине собственного взгляда он ловил отсвет того же немого ужаса, который видел сегодня в глазах друга. "Что с ним? Что с НИМ?" - мысль пронеслась, четкая и неотвязная. Рациональные объяснения трещали по швам, как тонкий лед. Страх, настоящий, животный, сковывал мышцы, заставлял сердце бешено колотиться о ребра. Не страх "за" Даниэля. Страх "перед" Даниэлем. Перед той незримой, чудовищной переменой, которая, казалось, выедала его лучшего друга изнутри, оставляя лишь бледную оболочку и эти... ртутные глаза. Что, если он не просто плох? Что, если он.. Это было абсурдно, безумно.Но мысли вцепилялись в сознание когтями.

Он поднял руку, машинально поправил сбившиеся волосы. В мутном зеркале, в глубине темного коридора, ведущего в спальни, мелькнуло нечто. Быстрое, низкое к земле. Тень? Игра света от дрогнувшей лампочки в прихожей? Крыса? Сердце Алана провалилось в бездну, а потом вырвалось в горло, забивая дыхание. Он резко обернулся, впиваясь взглядом в зияющую темноту коридора. Ничего. Только знакомые очертания дверей, старый комод у стены, ваза с засохшими полевыми цветами на нем - источник того сладковато-гнилостного запаха? Но движение... Оно было. Он чувствовал его кожей, ощущал мурашками на затылке. Паранойя? Или реальность, прорывающаяся сквозь тонкую пленку обыденности?

- Алан? Ты идешь? - Голос матери снова донесся с кухни, на этот раз ближе. В нем слышалась тревога. Настоящая тревога за сына, который замер в прихожей, или что-то еще? Алан заставил себя оторваться от пугающей пустоты коридора.

- Иду, мам, - он сглотнул ком в горле, стараясь вложить в голос хоть тень нормальности. Звук собственных шагов по скрипучему полу казался ему оглушительным, предательским.

Кухня встретила его привычным теплом и светом. Мать стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Запах ванили от только что вынутого пирога был сильнее, но под ним, как назойливый бас в мелодии, все так же витал тот самый затхлый, гнилостный шлейф. Алан почувствовал, как желудок сжался.

- Ты такой бледный, Алан, - мать обернулась, и ее взгляд, обычно такой теплый и спокойный, сегодня показался Алану слишком пристальным, сканирующим. - Что случилось? Опять этот Даниэль? - Ее губы сжались в тонкую линию. Она никогда не была большой поклонницей замкнутого друга сына, считая его «слишком странным».

- Да, просто... - Алан сел за стол, избегая ее взгляда. Его пальцы нервно барабанили по скатерти. - Он сегодня какой-то... не такой. Говорил странно. Оборвал разговор. А потом... - Он запнулся. Рассказывать про стоящего в окне Даниэля? Про его неподвижный взгляд? Это звучало бы как чистый бред. Как его собственная истерика. - Просто волнуюсь за него. Кажется, у него что-то серьезное.

- Серьезное? - Мать фыркнула, снимая с плиты кастрюлю. Звук металла о металл заставил Алана вздрогнуть. - С ним всегда что-то «серьезное». То научные журналы, то игры эти ваши компьютерные. Он просто... чувствительный. Переутомился, наверное. Тебе бы тоже не мешало отвлечься, а не пялиться в окно, - Ее слова были обычными, но тон... В нем сквозила какая-то натяжка, как будто она сама не верила в эту простоту объяснений. Или не хотела верить? Ее взгляд скользнул к входной двери, за которой царила кромешная тьма Соновиля, и Алану показалось, что в ее глазах мелькнул тот же самый, знакомый по зеркалу и по окну Даниэля, немой ужас. Быстро, мгновенно, и тут же спрятанный под маской заботы.

- Может, ты права, - пробормотал Алан, чувствуя, как почва под ногами становится все зыбче. Кто здесь сходит с ума? Он? Мать, которая что-то знает или догадывается? Или весь мир вокруг начинает терять привычные очертания? Он посмотрел на пирог, но аппетита не было. Только тошнота подкатывала к горлу, смешиваясь с неотвязным запахом гнили. Этот запах теперь явственно шел не от вазы в коридоре. Он висел в воздухе кухни, густой и тяжелый, как испарения от болота. Откуда? Из подвала? Из щелей в старых стенах?

- Поешь, - мать поставила перед ним тарелку с дымящимся куском пирога. Ее рука слегка дрожала. - Тебе нужно силы восстанавливать. После... после того, что было. - Она не закончила, отвернулась к раковине.

«После чего?» - кричал вопрос в голове Алана. После звонка? После того, как он увидел Даниэля в окне? Или после чего-то другого, о чем он не знал? Он поднял вилку. Ярко-желтая начинка пирога напомнила ему... что? Цвет заплесневелого сыра? Гной? Он отшвырнул вилку. Она звякнула о тарелку, звук прозвучал невероятно громко в натянутой тишине кухни.

- Я... я не голоден, мам. Прости. Пойду в комнату. Надо... подумать.

Мать не обернулась. Она стояла, уткнувшись взглядом в струю воды из крана, плечи ее были неестественно напряжены.

- Как знаешь, - прозвучало глухо.

Алан встал. Каждый шаг по коридору к своей комнате был пыткой. Темнота здесь сгущалась, казалась осязаемой, вязкой. Он чувствовал спиной пристальный взгляд матери, остановившийся на нем. И снова - то самое ощущение движения где-то сбоку, в темноте. Шорох? Еле слышный, как шуршание сухих листьев или... перебирание множества тонких лапок? Он не оборачивался. Ускорил шаг. Рука сама потянулась к выключателю в своей комнате. Свет! Ему нужен был свет!

Он ворвался в комнату, захлопнул дверь за спиной и прислонился к ней, переводя дух. Сердце колотилось, как бешеное. Только здесь, в своем пространстве, среди знакомых плакатов, книг, монитора, он чувствовал себя хоть немного в безопасности. Или это была иллюзия? Он подошёл к окну. Штора была задёрнута. Он не решался подойти ближе, не решался отодвинуть ткань и снова увидеть то окно напротив. Но он знал. Знает кожей. Знает тем леденящим холодком в позвоночнике.

Он там. Стоит. Смотрит.

Прямо сейчас. Через улицу. Через стекло. Через тьму. Его пустые, нечеловеческие глаза впиваются в эту штору, в эту стену, в него.

Алан медленно, как во сне, опустился на кровать. Тиканье часов на стене слилось с бешеным стуком его сердца. Тик-так. Тик-так. Каждый удар отсчитывал секунды до... До чего? Что должно было случиться? Что уже случилось с Даниэлем? Или...начало случаться с ним самим?

Он уставился на свои руки, лежащие на коленях. Они дрожали. И в дрожащем свете настольной лампы ему показалось, что тени под ногтями выглядят... глубже. Темнее. Почти как у того, что стояло в окне напротив.

За дверью, на кухне, громко упала кастрюля. Звон металла, крик матери - все смешалось в оглушительный какофонический грохот, разорвавший тишину дома. Алан вскочил, сердце вновь замерло. Но прежде чем он успел броситься на помощь, наступила мертвая тишина. Густая, зловещая, пропитанная запахом гниющих цветов и мокрой шерсти. Тишина, из которой не донеслось ни звука, ни движения. Только тиканье часов.

Он стоял посреди комнаты, не смея пошевелиться, прислушиваясь к этой всепоглощающей тишине за дверью, за которой только что упала кастрюля, и не было слышно матери. И знал, что это только начало. Начало чего-то, что пришло в Соновиль вместе с ржавым закатом и неподвижной фигурой в окне напротив. Начало ночи, которая обещала быть бесконечно долгой.