6 глава.Час Амазонок.

Грусть и тоска не освобождают от обязанностей улыбаться. Правило дебюта 6.

Пятница прошла быстро и, казалось бы, скучно.Ну как скучно — если всю ночь я ворочалась в постели, сверкая глазами в темноте, пытаясь понять, какой же дерзостью нужно обладать Рафаэлю Ферроу, чтобы говорить со мной таким тоном, на таком расстоянии, такими словами.

Как будто я — вещь.Как будто он вправе решать, с кем мне говорить, а с кем нет.Как будто я его.

И всё же... я вспоминала, как пахла его перчатка у моей щеки, как его голос прошёлся по коже, как током.От одной мысли становилось то жарко, то стыдно.Особенно от того, что вместо пощёчины — я запомнила его запах.И дрожь, которую едва скрыла.

С утра я не успела как следует выпить чай, как явился Тристан, при полном параде, с лучезарной улыбкой, новым веером в руках и — конечно — с букетом.Пионы. Розовые. Тающие на глазах, как зефир.

Матушка сначала хмыкнула, потом вдруг «вспомнила», что у неё письмо герцогине, и, не забудьте, дверь оставьте открытой. Конечно. Естественно. Почтенные матери уходят, но уши-то у них остаются.

Я стояла у окна, пытаясь не выдать, как нервно сжала веер.

— Если твоя репутация пострадает, — начал Тристан негромко, голос его был мягок, почти робок, — я готов взять ответственность.

Я повернулась к нему.Он смотрел на меня серьёзно, так искренне, как будто предлагал руку... и судьбу.Плечи расправлены, веер уже не игра — знак, почти обет.И, может быть, любая другая леди в этот момент уронила бы платочек и покраснела.

Но я лишь улыбнулась.

— Не стоит, милорд, — ответила я с лёгким наклоном головы, — моя репутация принадлежит мне. И, поверьте, я знаю, как её охранять.— Даже от меня? — в его голосе промелькнула тень улыбки.

— Даже... от Ферроу, — сказала я чуть тише.Он напрягся, но промолчал.

Я взяла веер, раскрыв его с ленивой грацией, и прошлась к зеркалу, чтобы скрыть, как вспыхнули щёки.Рафаэль, конечно, не пришёл. Он никогда не приходит — он вторгается.А Тристан — добродетельный рыцарь.Но почему-то именно первый не выходил у меня из головы.

Далой воспоминания — как пыль с перчаток после бала. Утро явилось свежим и ясным, и мне оставалось лишь одно: надеть амазонку и быть готовой к Часу Амазонок в Гайд-Парке.

Я выбрала тёмно-бордовую амазонку с застёжками на корсаже и длинной юбкой, подходящей для верховой езды. Шляпа с тонкой вуалью оттеняла лицо, а кожаные перчатки плотно обтянули пальцы. В седле я чувствовала себя не хуже, чем на паркете, а иногда — и свободнее.

— Сегодня тебя сопровождаю я, — произнёс Маркус, подавая мне руку, чтобы помочь взобраться в седло.

Я искренне, впервые за долгое время, улыбнулась. Его голос, спокойный и уверенный, звучал надёжно, как крепкая подпруга.

Мы сразу перешли на рысь, едва выехали на широкую аллею парка. Сильные кони, тёплый ветер в лицо и шелест листьев над головой — что может быть более отрадным для души?

— Что у тебя произошло с братьями Ферроу? — спросила я, повернувшись к нему, когда темп немного замедлился. — В театре ты был... недружелюбен.

Маркус хмуро взглянул вперёд, будто взвешивая, стоит ли отвечать.

— Ничего, — сказал он коротко.

— Ну я же вижу, — мягко настаивала я. — Ты смотришь на них так, словно они испортили тебе не только вечер, но и утро.

Он вздохнул, крепче взяв поводья.— Лиди, послушай. Я не против того, чтобы ты общалась с Тристаном. Может быть, ты даже станешь его женой в будущем — он не глуп, и явно к тебе неравнодушен. Но Рафаэль... — он замолчал на мгновение, подыскивая выражение. — Ему следует внимательнее подбирать слова. Особенно когда дело касается тебя.

Я слегка поникла, взглянув на кончики перчаток.

— Да... Рафаэль не скуп на резкие фразы, — тихо согласилась я.

В памяти всплыло его лицо — холодное, точёное, будто высеченное из мрамора. Тот взгляд, что пронзал насквозь, словно бы пытался прочесть мою душу, и тень усмешки на устах, когда он шептал свои недопустимые слова у колонны...Маркус не мог знать всего. Или знал?

Но я молчала. Слова в таких случаях только всё портят.

— Просто... будь осторожна, — добавил Маркус спустя паузу. — Некоторые мужчины не играют по правилам. Особенно такие, как Рафаэль Ферроу.

С этими словами он пришпорил своего вороного жеребца, и мы снова пустились вперёд по парковой аллее, оставляя позади недосказанность — и, возможно, саму правду.

Когда мы прискакали в Гайд-Парк, там уже царило оживление. Амазонки в тёмных и пастельных нарядах, словно цветы на ветру, прогуливались верхом вдоль дорожек, а замужние дамы расположились под широкими кружевными навесами, болтая, как ручьи в весеннюю пору. Мужчины стояли в отдалении группами, щёлкая хлыстами, обсуждая ставки, скачки и новые поставки вина из Бордо.

Я грациозно соскользнула с седла, позволив груму взять поводья. Солнце припекало, и, признаюсь, мне страстно захотелось чего-нибудь освежающего. Подойдя к столу с лимонадом и лёгкими закусками, я вдруг заметила знакомую фигуру — высокую, статную, с гордой осанкой и лицом, будто сошедшим с портрета кисти великого художника.

Маркиза Романова.

Серебристо-пепельные локоны были аккуратно уложены под лёгкой вуалью шляпки, глаза — холодного серого оттенка, но в них светилась теплая мягкость. На ней был небесно-голубой утренний наряд, подчёркивавший её изящество и статус.

— Маркиза Елена, — я сделала лёгкий реверанс, позволяя себе едва заметную улыбку.

— Леди Лидианна, — с благожелательной учтивостью проговорила она, слегка склонив голову, — как приятно вновь встретиться.

— Взаимно. Вы сегодня особенно прелестны, — заметила я, искренне любуясь тем, как утончённо она сочетает простоту и благородство в каждом движении.

— Вы тоже, дитя, — её губы изогнулись в мягкой улыбке. — Говорят, Час Амазонок нынче ознаменовался не только великолепной погодой, но и... — она бросила на меня лукавый взгляд, — интересными взглядами в сторону некоторых юных леди.

Я слегка опустила глаза, притворно покашляв, будто от жары. Сердце предательски ударилось — то ли от упоминания, то ли от того, что где-то за спиной я чувствовала... взгляд. Один, прожигающий.Рафаэль или Тристан? Или оба?

— Сплетни преувеличивают, маркиза, — ответила я с благовоспитанной улыбкой.

— О, дитя, — она легко взяла бокал лимонада со стола и поднесла к губам, — сплетни — это зеркала, в которых мы, женщины, порой видим гораздо больше, чем желаем.

Ах, маркиза Елена. Даже будучи замужем за одним из самых надменных маркизов королевства, она оставалась женщиной с проницательным умом и неуловимой игрой иронии в глазах.Я чувствовала — если кто и может понять, в каком водовороте эмоций я оказалась, так это она.

Она заметила заминку на моем лице, и её брови чуть приподнялись — едва, но достаточно, чтобы я поняла: Елена Романова видела больше, чем следовало бы.

— Не желаете прогуляться? — предложила она с лёгкой, ненавязчивой улыбкой. В её голосе звучала забота, но и нечто иное — любопытство, может, даже предупреждение.

— В другой раз, маркиза, — я вновь сделала реверанс, словно подчиняясь ритуалу, которому не принадлежало моё сердце, и отступила на шаг.

Неужели я только что вежливо сбежала от одной из самых добрых и прозорливых женщин лондонского общества? Похоже, да. Но в груди защемило так остро, что казалось, каждое движение становится слишком отчётливым.

Обернулась — и как нож, вонзился во мне взгляд Рафаэля. Его глаза, обычно холодные и насмешливые, теперь были тёмными и внимательными, почти обвиняющими.А где же Тристан?..

— Леди Лидианна, — послышался знакомый бархатный голос сбоку, так внезапно, что я вздрогнула. Тристан.

Он появился как всегда — из ниоткуда, слишком близко, с полуулыбкой, в которой скрывалась мягкая забота и ожидание.Вот почему Рафаэль смотрел так — он видел, как близко подошёл брат.

Я повернулась к Тристану, заставив себя улыбнуться.

— Приятная встреча, — сказала я, выпрямляя плечи.

Но в этот миг уловила взгляд Елены. Она наблюдала — нет, следила — за мной, за Тристаном, за Рафаэлем. И её мягкая улыбка стала тоньше, знающей.Затем её взгляд переместился — на Маркуса, моего брата, и я успела заметить, как он шагнул в её сторону. Казалось, хотел обратиться, быть может, просто поприветствовать...

Но маркиза Романова резко отшатнулась, будто ветер коснулся её плеча, и, не сказав ни слова, направилась к другим женщинам, оставив Маркуса в недоумённой тени.

Я нахмурилась.

Что это было?Неужели между ними...?Маркус, обычно невозмутимый, стоял словно остолбенев, а в его лице вдруг промелькнула боль, от которой у меня сжалось горло.

Как много, оказывается, не проговаривается вслух в этих безмятежных прогулках и светских улыбках.— Лидианна, я искала тебя, — раздался голос Фелисити, и прежде чем я успела повернуться, её рука уже обвилась вокруг моего локтя.

— Мсье Тристан, — обратилась она с ослепительной улыбкой, — позвольте мне на минутку похитить леди Лидианну?— Конечно, — любезно кивнул он.Я только вздохнула и закатила глаза. Ах, как вовремя, как всегда.

— Ты не находишь, что мне положено знать хоть что-то? — прошептала она, таща меня вдоль аллеи у пруда, при этом непринуждённо кивая дамам и господам, словно мы обсуждали последние новости о погоде.— Я? — переспросила я, прикидываясь невинностью в кружеве.— Ну конечно, ты. — Она кивнула на ближайший столик, на котором кто-то оставил утреннюю газету. — Раз уж ты молчишь, то хотя бы прочти.Я машинально взяла лист и пробежалась глазами по колонке.О, боже.

«Ходят слухи, что некий герцог Ф. в театре позволил себе уединение с таинственной спутницей. Личность дамы остаётся загадкой, но известно, что у неё тёмные волосы...»

Фелисити с присвистом выдохнула, явно наслаждаясь эффектом.— И почему, скажи мне, ты решила, что это обо мне? — пробормотала я, пытаясь сохранить достоинство хотя бы в изгибе подбородка.

— Потому что вы оба — и ты, и герцог Рафаэль — исчезли с балкона одновременно! И ты мне ни слова! Ни звука! Ни шёпота!— Потому что говорить было, право, не о чем, — возразила я, тщательно подбирая тон. — Это была лишь... словесная стычка. Его манеры оставляют желать лучшего.Фелисити всплеснула руками.— Лиди, ты ведь с его братом! Или, по крайней мере, собираешься быть. Разве это не создаёт... затруднений?

— Вот именно. — Я остановилась и посмотрела на неё пристально. — Между мной и герцогом Рафаэлем нет ничего. Ниче-го, — проговорила я, словно расставляя ударения в музыкальном такте.Фелисити приподняла бровь.— Ну,«ничего», так ничего.

Я хмыкнула.— Ты просто невыносима.— А ты — неумело хранишь тайны, — ответила она, вновь улыбаясь. — Но я правда рада, что вас ничего не связывает, ведь ты так нелестно о нем отзываешься, Лидианна.Я отвернулась, и, не в силах сдержать улыбку, чуть сильнее сжала её руку.Как хорошо, что у меня есть Фелисити. И как опасно, что у неё есть глаза.

— Леди Лидианна, — произнёс Тристан, подходя с лёгкой, но вполне уместной улыбкой. — Позвольте пригласить вас на верховую прогулку. День так дивно располагает к лёгкому ветру в волосах и хорошей компании.Я чуть склонила голову.— С удовольствием, мсье Тристан.

Седла уже были поданы, и спустя несколько минут мы выехали на зелёную дорожку, обсаженную деревьями, идущую вдоль пруда. Лошади шли резвым галопом, солнце мягко бликовало на воде, и в какой-то момент я почти забыла, что за каждым движением женщины следит общественное мнение.Однако забыть получилось ненадолго.

Позади — чуть поодаль, но не настолько, чтобы не чувствовать их присутствие — скакали двое: Рафаэль и мой брат Маркус.

И если воздух вокруг нас с Тристаном был ясен и непринуждён, как весенний бриз, то позади царила атмосфера гнетущая — вязкая и напряжённая. Я чувствовала её даже затылком. Не удержавшись, я слегка обернулась, сделав вид, что поправляю вуаль.

Рафаэль — или, быть может, нам пора звать его просто Рафом, раз уж он столь часто является тенью моего дня — ехал с высоко поднятой головой, словно весь парк принадлежал исключительно его душевным драмам. Его губы были сжаты, взгляд мрачен.

Маркус же выглядел... усталым? Или скорее — опустошённым. Его плечи были чуть опущены, взгляд рассеян, и вся его фигура словно говорила: «оставьте меня в покое, и при этом поймите всё без слов».

Я снова повернулась вперёд, прикусив губу.Что между ними произошло? Нет — что между Маркусом и маркизой Еленой? Их короткий, почти невидимый обмен взглядами у павильона был как молния в синем небе. Что скрывается за этим — прошлая привязанность? Недосказанность? Или рана, которая так и не зажила?

Стоит ли мне вмешиваться?Брат — не из тех, кто легко открывает сердце. А если я начну копаться... не оттолкнет ли он меня ещё больше?

— Всё в порядке? — спросил Тристан, заметив мою рассеянность.Я улыбнулась, хотя улыбка далась чуть труднее обычного.

— Конечно. Просто задумалась. Весна, знаете ли, делает даже из самых сдержанных особ немного поэтических дурочек.Он рассмеялся — негромко, сдержанно, но искренне.

А позади всё так же шаг за шагом скакала тень напряжённости, не дающая мне покоя. Раф. Маркус. И, быть может, давно забытая история, которая вовсе не забыта.

Тишина, что повисла между нами и скакавшими позади, не была тягостной — напротив, она обладала неким очарованием, которое редко встречается в свете. Я позволила себе насладиться моментом: ветер чуть трепал полы моего амазонского платья, копыта отбивали ровный ритм, и лёгкий аромат цветущих акаций наполнял воздух.

— Леди Лидианна, — вдруг произнёс Тристан, повернув ко мне голову. — Могу ли я задать вам вопрос, не рискуя быть заподозренным в нескромности?Я улыбнулась, чуть склонив голову набок.— Всё зависит от вопроса, мсье Тристан. Но раз вы предупредили столь вежливо, я склонна дать вам фору.

Он усмехнулся уголками губ, не теряя своего безупречно выверенного достоинства.

— Скажите... вы часто чувствуете себя одинокой среди столь шумного света?

Меня застал врасплох этот вопрос. Не дерзкий, не кокетливый, а... неожиданный. И потому — опасно честный.Я сделала вид, что поправляю перчатку, чтобы выиграть несколько секунд.

— Бывает, — произнесла я наконец. — Однако одиночество — весьма полезное качество в обществе, где уединение считается подозрительным, а откровенность — непозволительной.

— Вы говорите, как поэт, — сказал он тихо.

— Возможно, я просто наблюдатель. А может быть — просто слишком хорошо научена держать лицо. И вы, мсье Тристан? Вам не кажется, что вежливость — это всего лишь маска?

— Иногда, — признал он. — Но порой она — последняя защита души.

Наши лошади шли теперь бок о бок, почти касаясь крупами. В этот момент я почувствовала — между нами проскользнуло что-то неуловимое, тонкое, как нить паутины, что тянется от взгляда ко взгляду.И всё же, я позволила себе сменить тему. Не стоит слишком оголять внутренности — особенно в Гайд-Парке.

— Мсье Тристан, позвольте узнать... вы всегда так ловко уклоняетесь от внимания газетчиков, или же это была просто удача?

Он рассмеялся мягко, с ноткой смущения.— Я бы сказал — благословение высокого балкона и неудачного угла зрения пера господина сплетника. Но, признаться, в следующий раз я буду осторожнее.

— А он предполагается? — спросила я с едва заметной улыбкой.

— Всё зависит от вас, леди Лидианна, — произнёс он, и в голосе его зазвучало тепло.

И прежде чем я успела ответить, копыта позади нас застучали быстрее, нарушая хрупкую ткань этого неожиданно откровенного разговора.Рафаэль и Маркус приближались.

— Простите, не помешаю ли я? — раздался позади нас голос, в котором звучала неприязненная вежливость.

Я даже не обернулась. Знала: Рафаэль.

— Вы, как всегда, вовремя,брат, — с невозмутимой учтивостью ответил Тристан, слегка повернув голову, но не изменив позиции в седле.

Я почувствовала, как плечи мои невольно напряглись, и тут же заставила себя расслабиться. Не покажу. Ни малейшего признака, что он может нарушить мой покой.

— Я подумал, будет несправедливо позволить леди Лидианне наслаждаться прогулкой только в вашем обществе, — продолжил Рафаэль, вглядываясь в моё лицо с тем самым выражением — как будто я должна отчитаться, с кем смею вести беседы и смеяться.

— Насколько мне известно, это не возбраняется, — заметила я с ледяной вежливостью, не сводя взгляда с аллеи перед собой. — Или существуют новые правила приличия, о которых меня забыли предупредить?

Рафаэль чуть приподнял бровь, но промолчал. Конечно. Он никогда не вступал в открытую ссору — предпочитал тонкие уколы.

— Я всего лишь беспокоюсь, чтобы вы не стали объектом новых домыслов, — произнёс он негромко. — После всего, что было в театре...

— Мне казалось, вам всегда было безразлично, что говорит свет, — бросила я, заставив себя улыбнуться. — Или... вы изменились?

На миг он действительно замолчал, и в его взгляде мелькнуло что-то едва уловимое — раздражение? Боль? Я не знала. И не была уверена, хочу ли знать.К счастью, чёткий, уверенный голос Маркуса прервал это странное и натянутое трио:

— Соревнования скоро начнутся. Пойдёмте на трибуны, пока все места не разобрали.

Я с благодарностью кивнула брату.

— Великолепная идея.

— Конечно, — откликнулся Тристан и мягко тронул поводья. — Леди Лидианна?

— С удовольствием, — ответила я.

И хотя Рафаэль ехал рядом, казалось, между нами теперь пролегал целый океан. Или поле битвы.

— Обожаю соревнования с лошадьми! — воскликнула я с неподдельным восторгом, стараясь перекричать ликующую толпу. Взволнованно схватила Тристана под локоть. — Ах, какое великолепие! Чувствуете этот азарт?

Он улыбнулся, слегка склонившись ко мне:

— И всё же, леди, на кого вы решились поставить свою симпатию?

— На скакуна под номером четыре, — объявила я с важностью, как будто речь шла о выборе наследника престола.

Кто-то фыркнул за нашими спинами. Мы оба обернулись.

— Что смешного? — осведомилась я, с подозрением прищурившись.

— Простите, — с видом ледяного терпения проговорил Рафаэль, — но по одной лишь осанке ясно: скакун номер четыре исчерпает силы к половине дистанции. Его круп провис, ноги слишком лёгкие — не годится он для скорости.

— Ах, вот как! — вскинула брови я. — И на кого же ставите вы, герцог?

— На первого. И не сомневаюсь в своей правоте.

— Пф, — с таким звуком, как будто я попробовала очень кислый лимон, отозвалась я, скрестив руки на груди.

Рафаэль сузил глаза.

— Что забавного на этот раз?

— Ваше неизменное самомнение, — произнесла я сладчайшим тоном, как будто делала комплимент.

Он медленно выдохнул.

— Спорим?

— С удовольствием. Но на что?

— Обсудим, когда я выиграю.

— Смело, — хмыкнула я, — но глупо.

Сделав поворот головы, я заметила на противоположной стороне толпы Фелисити. Она стояла рядом с самим принцем и бросала в мою сторону взгляд, в котором читалось: «Смотри, кто рядом со мной». Я не удержалась — рассмеялась и хрюкнула, не слишком утончённо, признаю.

— Именно из-за этого я против, — послышалось позади раздражённое бормотание Рафаэля.

Я резко повернулась.

— Простите, что вы сказали?

— Я предложил вам смотреть на соревнования, — ответил он ледяным тоном, даже не глядя на меня.

Я театрально закатила глаза.

— О, не волнуйтесь, герцог, я умею одновременно и смотреть, и думать — иногда даже об одном и том же человеке.

Тристан тихо рассмеялся, а я, удовлетворённая, вновь повернулась к беговой дорожке, чувствуя, как в воздухе между нами и Рафаэлем сгустилась невидимая, но весьма ощутимая напряжённость.

Соревнование началось. Воздух наполнился громкими криками, визгами дам и нетерпеливыми выкриками джентльменов. Толпа волновалась, как море в бурю, и мне казалось, что я ощущаю этот пульс даже кончиками пальцев.

Скакуны рвались вперёд, будто сама судьба мчала их к финишу. Номер четыре шёл уверенно — поначалу. Но вскоре, как и предсказывал герцог, его движения стали неровными, дыхание тяжёлым, и он начал отставать. Я внутренне сжалась.

И, конечно, первым к финишу примчался именно номер один.

— Прекрасный финиш, — раздалось за моей спиной, и я даже не оборачивалась, уже зная, чей это голос.

Рафаэль стоял с видом благородного триумфатора. Его лицо, как всегда, сохраняло благородную сдержанность, но — ох, этот внутренний свет! Он буквально сиял, и я была уверена, что сияние его самодовольства было видно даже тем, кто находился на другой стороне трибуны.

— Ну? — спросила я холодно. — Что я вам должна, герцог?

Он чуть склонил голову, и уголки его губ опасно дрогнули.

— Позвольте... приберечь своё желание до более подходящего случая, — произнёс он с ленивым изяществом.

Я нахмурилась.

— Не могу сказать, чтобы мне это понравилось.

— В этом и не было цели, — ответил он, с тем видом, будто сказал нечто глубоко философское.

Я отвернулась, стараясь не показать, как всё это меня раздражает. Но в груди всё же слегка зашевелилось беспокойство. Рафаэль Ферроу никогда не забывал долги — особенно те, что ему нравились.