5 глава. Перо и маска.

Мечты — в дневник. Никогда — вслух.Правило дебюта 5.

Ночью мне не удалось уснуть. Простыни казались слишком грубыми, подушка — слишком жёсткой, а мысли — слишком громкими. Я всё снова и снова прокручивала в голове нашу с Тристаном прогулку в Эдемов сад.

Он рассказывал о звёздах так, будто сам знал каждую по имени. Его голос был спокоен, уверенность — не навязчива, а манеры — безупречны. Я слушала внимательно. Не из вежливости — из уважения. Он казался мне... добрым. Надёжным. Человеком, с которым было бы спокойно. Супругом, который не станет кричать или бить кулаком по столу.

Но сердце молчало.

А должно ли оно говорить? Оно ведь не должно «ёкать», как выражается Аннет. Это глупо, детски, как в романах гувернанток.

Я даже поговорить об этом толком не могу. У Фелисити свои страсти. В письме, которую мне привезли после ужина у герцогини Парр, значилось только:«Я всё расскажу в театре. Не вздумай не прийти. Ф.»

Конечно, я приду. Если только мать не решит устроить внезапное «домашнее чтение вслух».

Вот поэтому я и записываю всё сюда, в свой дневник. Здесь можно быть честной, хотя бы перед самой собой.

Брак ведь должен быть не по любви, а из чувства долга, верно? Так нас учили. Так замуж вышла мама. Так живёт половина женщин, которых я вижу на балах — улыбаются мужчине с сединой и затаённо смотрят на юнца в углу.

Но если всё это правда... тогда почему меня интересует герцог Рафаэль?

Почему, когда он входит в комнату, я замечаю это раньше, чем слышу своё имя? Почему я ловлю себя на том, что ищу его взгляд в зале — и злюсь, если он смотрит на другую?

Ведь это он сказал, что «хорошая жена не должна выделяться».

А я — хочу. Хочу говорить, шутить, танцевать, читать вслух стихи. Хочу быть собой, даже если это неприлично.

И он, конечно, этого не одобряет.

Но тогда почему я помню, как он смотрел на меня в маске? Не как на послушную будущую жену, а как на...

Я выдохнула, чернила немного растеклись на слове «меня».

Уже поздно. Луна высоко. И всё же я не могу перестать думать:если он не одобряет женщин вроде меня...

...почему же он так пристально на меня смотрит?

Под утро мне всё-таки удалось задремать. Сон был тонким, как вуаль — прозрачным и колючим. В нём мерцали сад, звёзды и голос Тристана. И ещё чей-то другой взгляд, обжигающе-строгий.

Но проснулась я от голоса матушки.Резкого. Целеустремлённого.— Подъём! Не видишь, на часах уже шесть. До прихода женихов нужно быть свежей, как утренняя роза, Лидианна.

Я приподнялась на локтях, прикрывая зевок ладонью. Сказать, что это было «доброе утро», — значит слукавить.Как она может так бодро командовать, будто вчера не лежала в обмороке на кушетке, с руками, пахнущими нашатырём?

Меня передали в руки горничной и парикмахерши. Пальцы снуют по волосам, щипцы для завивки дымятся, крахмаленный лиф давит на рёбра. А я просто сижу и смотрю в одну точку.

В зеркало. В отражение той девушки, которая изо дня в день играет роль идеальной дочери, но уже не верит в свой сценарий.

Иногда мне кажется, что мать не видит меня вовсе — только моё будущее. Заглавными буквами. С титулом. С безупречными манерами. С мужем, который умеет держать вилку правильно и не запачкает камзол об варенье.

Я люблю её, правда. Но с каждым днём мне труднее дышать в этой клетке, обитой бархатом.

Чтобы сбежать от гнёта матушки... нужно выйти замуж.Иронично, правда?

Найти другого надзирателя, чтобы сбросить прежнего.Но если выбрать верно... возможно, он хотя бы не будет запирать дверь.

Может, позволить себе читать ночью стихи. Или смеяться не в лад, не в тон, не в такт.И быть не леди Розеторн, а просто — Лиди.

Я вздохнула. Пальцы заплели последнюю прядь. Кто-то пшикнул лавандой. В комнату уже доносился звон чайных чашек и смех Аннет.

Женихи скоро придут.А я всё думаю: кого выбрать, чтобы спасти себя?И почему образ Рафаэля всё ещё стоит перед глазами — с этим невозможным, непрошеным интересом в его взгляде?

За завтраком я почти не ела.Чай. Только чай. И несколько миндальных лепестков с печенья, которое я так и не осилила.

Аннет щебетала без умолку, оживлённо рассказывая о вечере у герцогини Парр.— А потом, Лиди, ты ушла, а я осталась! И они попросили меня сыграть ещё — и я сыграла вальс! Представляешь? Все смотрели только на меня!

Я кивала и старалась улыбаться. Конечно, я радовалась за неё — по-своему.Но матушка едва не закатывала глаза.— Ты ещё не вышла в свет, Аннет. Эти шалости недопустимы.— Но ведь они просто слушали, — обиженно фыркнула сестра. — Я не флиртовала ни с кем.

Я с трудом сдержала усмешку. Аннет и флирт — две стихии, которые только учатся находить общий язык.

Маркуса за столом не было. Он уехал ещё до рассвета, оставив лишь записку: «По делам».Каким именно — знала, наверное, только его лошадь и лакей.

После завтрака я отступила в гостиную. Вскоре, как по расписанию, начался приход кавалеров.Я уже научилась распознавать их шаги — вальяжные, самоуверенные. Кто-то пришёл просто из вежливости, кто-то — из любопытства, а кто-то уже мысленно примерял нашу фамильную вензель на своём гербе.

В их числе был и Тристан.Он поклонился с привычной грацией, и я улыбнулась.Беседа с ним прошла удивительно легко. Ни одного неловкого молчания. Ни одной попытки перехватить мою руку или встать слишком близко.Он говорил о книгах, о морских ветрах, о Лондоне, который меняется каждую весну.И всё это было... спокойно.

Слишком спокойно.Как чашка остывшего чая — изысканно, красиво, но без вкуса.

Когда последний гость ушёл, а матушка облегчённо выдохнула, началась самая мучительная часть дня.

Пора было собираться в театр.Театр Перо и Маска.Где вместо пьес — шёпоты. Вместо актёров — дебютантки.А вместо аплодисментов — расползающиеся по улицам сплетни.

Я села перед зеркалом, и служанка начала поправлять моё платье.Я поймала своё отражение и чуть склонила голову.

— Сегодня не забудьте надеть улыбку, — прошептала я себе.— В этом театре она — главный реквизит.

Театр "Перо и Маска" — заведение особое.Ни в одном афише ты не найдёшь названия настоящих пьес, потому что их там попросту нет.На его сцене не играют Ромео и Джульетт.Там ставят нас.

Каждый четверг вечером аристократия Лондона собирается в театре с бархатными креслами и позолоченными колоннами, чтобы посмотреть, кто стал главной героиней недели.

Актёры в этом театре — неизвестны, но в их голосах можно безошибочно угадать баронессу, которая в последний раз танцевала слишком близко с женатым графом.Или юную дебютантку, чей наряд случайно напоминал траур по чьей-то репутации.

Все происходящее на сцене замаскировано.Имена изменены, внешность описана лишь намёками.Но по взглядам в зале, по полупридушенному смешку в третьем ряду и легкому кашлю в ложах — всё становится ясно.

Пришло время надевать платье.

Матушка уже ждала меня, сидя на диванчике с прямой спиной и плотно сжатыми губами. На ней было новое кружевное платье цвета сливок, а в руках она держала веер, не раскрывая его — это всегда означало: она недовольна.

Фрейлина сняла с меня дневное платье. Я подняла руки, чтобы легче было надеть вечерний корсет и шелковую юбку, когда раздался её голос:

— Ты что, набрала в весе?

Я замерла.В комнате на секунду стало так тихо, будто исчез воздух.

Я повернулась к зеркалу, чувствуя, как грудь начинает сдавливать не корсет, а стыд.Рассматривая отражение, искала доказательства её слов.Неужели правда?..Немного — может быть... Но ведь... я не...

— Старайся есть меньше, — произнесла она, не глядя на меня, будто обсуждала платья на витрине.Приказ, а не совет.Как будто мои чувства были не важнее кружева, которое она выбрала для рукавов.

Я молча опустила голову.

Фрейлина аккуратно затянула корсет, но каждый щелчок застёжки отдавался во мне эхом.Слова матери — всегда как мелкие трещины по стеклу: снаружи ты цела, внутри всё покрыто паутинкой.

Я кивнула.— Да, матушка.

Больше я ничего не сказала.Потому что в этом доме правильная фигура ценится выше внутреннего спокойствия.

А в театре, куда мы ехали, обсуждают и то, и другое — только шёпотом и чуть громче аплодисментов.

В карете ехали я, мама и Маркус.

Было угнетённое молчание. Тишина, такая густая, что её можно было резать ножом и подавать с уксусом — как холодный ужин после ссоры.

Мои перчатки лежали на коленях, а я — будто в забытьи — теребила кутикулу на большом пальце. До крови ещё не дошло, но если бы карета ехала чуть дольше, думаю, и это было бы возможно.

— Прекрати себя уродовать, — резко сказала мама, отдёргивая мою руку. Её голос не был громким, но в нём чувствовалась сталь.

Я вздрогнула, но не ответила.

— Мама, успокойся, — вмешался Маркус. Его голос был уравновешенным, почти ленивым, но я знала: он чувствует, когда мне плохо. Он взял мои руки, ловко надел перчатки и слегка сжал пальцы, словно говоря «я здесь».

— Спасибо, — прошептала я одними губами. Он кивнул, глядя в окно.

Мы приближались к театру.

Сквозь стекло я увидела огни — яркие, тёплые, отражающиеся в мокрой мостовой. Кареты подъезжали одна за другой, лакеи спешили отворять двери, подол платья дам скользили по ступеням, словно ручьи из дорогих тканей.

Театр «Перо и Маска» всегда манил и пугал одновременно.

Здесь правды не существовало — только маски.А за масками — сплетни, шёпоты, грязные намёки, изящно поданные на серебряном подносе в виде пьес.

Сегодня на сцене должны были показать «Историю одной розы» — драма о девушке, которая обожглась, доверив своё сердце неподходящему человеку.

Все, конечно же, будут искать в ней кого-то из нас.

И я почему-то боялась, что найдут меня.

— Не облажайся, — прошептала мне матушка на выдохе, легко взяв под руку Маркуса.

Я сдержанно кивнула, в груди что-то кольнуло от привычного давления, но я только плотнее прижала к себе муфту. Вдох. Выдох. Просто театр... просто вечер... просто спектакль, в котором и мы — персонажи.

— Лиди, дорогая! — послышалось радостное щебетание, и через миг ко мне подлетела Фелисити, ослепительно улыбающаяся, в ярко-золотом платье с сотканными жемчужинами оборками. Она обняла меня с неожиданной теплотой, чуть дернув за плечи. — Графиня Розеторн, можно украсть у вас Лидианну? Мы с ней на минутку... к другим дамам, разумеется.

— Да, разумеется, — ответила матушка с лёгким кивком, при этом взглядом — словно кинжалом — напомнив мне, что не облажайся распространяется и на компанию.

Мы с Фелисити двинулись прочь, её рука властно обвила мою, будто она — амазонка, а я — её гостья.

— Ты не поверишь, кто нанес мне визит вчера утром... и сегодня тоже! — прошептала она с торжествующей интонацией, будто открывала мне тайну мироздания.

— Кто же? — протянула я, чуть приподняв бровь, давая понять, что умираю от нетерпения (на самом деле — умеренно интересовалась, как подобает хорошей леди).

— Сам принц Леопольд! — пропищала она, будто это имя было заклинанием, способным превратить всё вокруг в золото.

Я округлила глаза, выдохнула лёгкую улыбку.

— Тебе определённо идёт роль королевы, — заметила я, не без иронии, но и с восхищением. Потому что Фелисити была прирождённой королевой бала. Корона ей не требовалась — её роль она несла подбородком, походкой и блеском в глазах.

— Я знаю!!! — она почти подпрыгнула, но тут же взяла себя в руки, — но об этом ещё рано. Он должен обратить на меня внимание сегодня. А... нет! Сейчас! Он здесь. И с ним... братья Ферроу.

Я обернулась, позволяя себе непринуждённый взгляд в сторону указанных персон. И, о Боже, они действительно были как на подбор — трое мужчин, словно сошедшие с героического портрета эпохи.

Один рыжий, с насмешливым прищуром. Второй — светловолосый, с ухмылкой, точно знал, что на него смотрят. Третий — брюнет, самый спокойный, но именно он держал центр внимания, как бы невзначай.

— Они ещё нас не заметили, — прошептала я, — но мы-то их уже заметили.

— И я намерена это использовать, — многозначительно произнесла Фелисити, поправляя локон так, чтобы шея была чуть лучше видна.

Я хмыкнула про себя. Вот он — театр. И маски вовсе не на лицах — они глубже.

Фелисити знала, как входить в зал так, чтобы на неё смотрели все. Один шаг — и тишина в партере будто бы сгущалась. Её юбки чуть шуршали, плечи были обнажены ровно настолько, чтобы вызвать шёпот, но не осуждение. И, разумеется, мы с ней не успели пройти и нескольких шагов, как цель была достигнута: трое мужчин, словно сторожевые псы, насторожились, и, обменявшись коротким взглядом, направились к нам.

Сердце у меня предательски кольнуло. Глупость.

Они остановились напротив, синхронно поклонившись. Мы с Фелисити сделали реверанс, соблюдая все приличия — с грацией, но без излишнего унижения. Всё-таки мы были девушки сезона, а не актрисы в антракте.

— Чудесно выглядите, леди, — произнёс принц Леопольд, окидывая нас коротким, но выразительным взглядом. И тот, кто скажет, что монархия угасает, ни разу не встречался с этим взглядом. В нём было всё — власть, скука и нескрываемое любопытство.

— Благодарю, принц, — произнесла Фелисити, приклонив голову с чуть наигранной скромностью. На её щеках играл румянец, а голос был сдержан, почти жеманный. Настоящая актриса. А главное — успешная. Он смотрел на неё дольше, чем положено.

— Леди Лидианна, вы, как всегда, очаровательны, — тихо произнёс Тристан, беря мою руку в свою и целуя с осторожной теплотой.

Я вздрогнула, не сдержав лёгкого вздоха. Не потому, что это был первый поцелуй моей руки — отнюдь. Но потому что его губы задержались едва дольше дозволенного, и в этот миг в его глазах читалось что-то почти... настоящее.

— Смелое действие, брат, — лениво протянул Рафаэль, стоявший чуть в стороне, но всё видевший. Его голос был бархатист, лениво-насмешливый. Взгляд, однако, остался прикован ко мне. Он словно оценивал — взглядом, намерением, даже молчанием.

При реверансе я заметила, как его глаза скользнули по линии моих ключиц. Мельком, почти невинно — если бы не то лёгкое прищуривание, которое делало всё неприлично явным. А теперь — холоден. Неулыбчив. Сдержан.

Не на том брате Ферроу я задерживаю своё внимание.

Я отвела взгляд от герцога, как бы невзначай повернувшись к Тристану — и одарила его самой сладкой улыбкой, на какую была способна.

— Сегодня чудесная погода, — сказала я негромко, — а то мы днём думали, что будет дождь.

— Да, чудесная погода, — подхватил Тристан с лёгкой улыбкой, — как и ваш наряд.

— Благодарю, — склонила я голову, изящно удерживая складки платья, будто оно и впрямь было достойно восхищения.

Рафаэль молчал. Но я чувствовала, как он всё ещё смотрит.

К нам приблизился Маркус. Он был, как всегда, безукоризненно вежлив, даже перед теми, кому не питал особого уважения.

— Ваше Высочество, — с достоинством поклонился он, — милорды Ферроу.

Его взгляд задержался на Тристане и Рафаэле, и я заметила мелькнувшее напряжение в уголках его глаз. Мужская неприязнь редко бывает столь безмолвной — но столь ощутимой. Но почему между Маркусом и братьями появилось напряжение? Они ведь были друзьями.

— Лиди, пора занимать места. — Маркус протянул мне локоть, и я вложила свою руку в его с чуть заметным вздохом.

— Фелисити, вы сидите рядом с нами, — добавил он уже более мягко.

— С удовольствием, — склонила голову подруга, не оборачиваясь и с достоинством направляясь в сторону нашей ложи, высоко расположенной, с резными перилами, обтянутыми бархатом. По лестнице вела служанка с фонарём, как будто мы восходили на подмостки судьбы, а не на банальный балкончик.

Я же, на миг замешкавшись, всё же обернулась. Не знаю зачем. Но точно не по воле.

И — вот оно.

Два взгляда. Один — глубокий и тёплый, принадлежал Тристану. Второй — прохладный, чуть насмешливый, но... слишком внимательный, чтобы его игнорировать. Рафаэль смотрел так, будто знал, о чём я думаю. Что чувствую. Чего боюсь.

Принц Леопольд, заметив, что его спутники куда-то уставились, проследил их взгляд. Наши глаза встретились. Он прищурился, и в этом выражении было нечто тревожное — как будто я невольно оказалась частью игры, правила которой мне не объяснили.

Я резко отвернулась. Подол платья зашуршал о ковёр.

Поднявшись по ступеням, я вошла в ложу. Увы, бежать далеко не получилось.

Моё место оказалось у самого края, ближе всех к соседней ложе. И в ней — как нарочно — восседали принц Леопольд, братья Ферроу и с ними ещё несколько знатных джентльменов: герцоги, маркизы, наследники старинных родов. Все — как на подбор. Все — в масках власти и благородства.

Между нами была лишь тонкая перегородка, не выше пояса, украшенная золочёным орнаментом.

Я сделала вид, что не замечаю их присутствия. Положила перчатки на колени, поправила веер, поднесла к лицу.

Но чувствовала: они смотрят.

Особенно один из них.

В театре зашевелились портьеры, и на сцену неспешно вышел человек в чёрном фраке с тростью, сверкающей серебром. Его называли Мастером Маски — никто не знал его настоящего имени. Но именно он, по слухам, решал, чья история будет представлена на сцене, и кто станет героем следующей сплетни.

Он остановился в центре, под сводом золотого купола, и оглядел зал с лёгкой полуулыбкой, как дирижёр, прежде чем поднять палочку.

— Леди и джентльмены, — раздался его глубокий голос, — Театр Перо и Маска приветствует вас на нашем последнем спектакле этого сезона.

По залу прокатилось лёгкое аханье, но никто не осмелился прервать его.

— Со следующего месяца наши постановки будут доступны лишь по особым приглашениям. Не по происхождению, не по богатству — а по наблюдательности и вкусу. Билеты станут именованными, и, увы, — он развёл руками, — ни золото, ни влияние не откроют вам наши двери.

Послышался недовольный гул. Один мужчина в дальнем ряду с шумом развернул программу, как будто в знак протеста.

— Вы правы — театр всегда был местом для всех. — Мастер Маски кивнул в сторону зала. — Но теперь, как и сами сплетни, он станет избирательным.

Пауза.

— Сегодняшний спектакль — прощальный. Потому прошу: не отвлекайтесь, не шепчитесь. Внимание может спасти чью-то репутацию. Или... погубить.

С этими словами он поклонился и удалился, исчезнув за бархатной кулисой.

В следующее мгновение разом потухли свечи вдоль стен. Ложа погрузилась в полумрак. Только сцена оставалась залитой мягким, загадочным светом.

В зале притихли. И вот — раздались первые аккорды фортепиано.

Спектакль начался.

Первая сцена была краткой, но скандальной — девушка в белом, ещё явно не прошедшая дебют, томно поскользнула в объятия лорда в маске прямо на фоне декораций, изображающих бал в Большом зале герцогини Парр. Он прижал её к себе, и они, смеясь, скрылись за кулисами, оставив шлейф шокированных вздохов в зале.

— Какие бесстыдства! — шепнула Фелисити, заслонив рот веером.Я отвернулась от сцены, чувствуя, как щеки начинают гореть.— Как на такую позу вообще смотреть? — прошептала я, моргнув.

Маркус тихо фыркнул и, кажется, что-то понял — его взгляд потемнел, и он стал осматривать ложи, будто ища того самого лорда. Зал гудел, головы крутились, дамы переглядывались.

Но вторая сценка превзошла первую.

На сцену вынесли декорации в виде типичной утренней гостиной. Юная жена стояла у зеркала в тончайшем пеньюаре, а её «репетитор музыки», вопиюще красивый, с расстёгнутым воротом, наклонялся к ней всё ближе и ближе, объясняя, как держать скрипку. Когда он протянул руки за её спину — помочь с осанкой, как он сказал, — из зала послышалось нервное покашливание и сдавленный смешок.

— Это что, сцена из эротического романа маркизы Бельмонт?! — прошептала Фелисити, и я кивнула, чувствуя, как лицо полыхает жаром.

Но третья сценка...

Третья сценка разорвала тишину театра, как шпилька — тонкую перчатку.На сцене — сад. Пышный, цветущий, вечерний. Травы колышутся. Где-то вдали слышен соловей. И — двое.

Девушка в светлом платье лежала на траве. Парень склонился над ней, их губы были слипшиеся от поцелуев, движения — обжигающе узнаваемы. Её плечо — оголено. Рука его — на её талии. Сцена была почти без слов, но каждый в зале всё понял.

Я застыла. Дыхание перехватило.

Сад. Трава. Плечо. Поцелуй.Боже милосердный.

— Это же мы... — едва слышно прошептала я.

Я судорожно обернулась — нет, не на Тристана. Взгляд Рафаэля встретился с моим, прямой, холодный, пронизывающий. Он уже смотрел. Уже знал.Я покраснела до ушей и резко повернулась обратно к сцене, но...

ТЕПЕРЬ ОНИ НЕ ТОЛЬКО ЦЕЛУЮТСЯ.

Платье девушки сдвинуто выше колена. Его пальцы — на её шее. Их дыхание — слышно в зале. Кто-то ахнул. Кто-то рассмеялся нервно.

— Это что, спектакль 21+?! — задохнулась я.— Такого даже в романах не пишут, — выдохнула Фелисити. — Или пишут... но не читают вслух!

Я судорожно сжала веер в руках. На меня смотрят. Рафаэль, Тристан, принц Леопольд...О, небо, если это увидела матушка...

И всё же... я не могла отвести глаз.

Нет. Такого не было.Он только говорил про звёзды. Мы лежали в саду, да, но расстояние между нами было вполне приличным. Неужели кто-то додумал остальное?

Любой дурак узнал бы в декорациях Эдемов сад герцогини Парр. Скамья под глицинией, фонтан с херувимом — всё скопировано до последнего лепестка. Но ведь нас тогда никто не видел. Никто. Я даже платье другое носила!

Нет. Всё в порядке.Кроме соседней ложи, на нас никто не смотрел.Никто не знает.

Кроме... брата. Ферроу.Принцу, наверное, уже передали — они же не упустят случая.А чёрт с ними.Нельзя сейчас себя сдать. Ни взглядом, ни дрожью рук, ни дыханием.

Я склонилась чуть ближе к Фелисити и прошептала, с тем самым оттенком ханжеского возмущения, который слышен каждой матери:

— Кто эти бесстыдники?— Не знаю, — театрально пожала плечами Фелисити, расправляя веер, — но жизнь у них явно не скучная.

Сдержанный смешок с нашей ложи. Я уже собиралась перевести дыхание, но тут рядом подался вперёд Маркус. Его подбородок был напряжён, взгляд — строгий.

— Это точно, — проговорил он, глядя прямо мне в глаза.Я не выдержала. Сердце дрогнуло.Он знает.

И всё же — никто не произнёс моего имени. Никто не ткнул пальцем.Сцена сменилась. Но осадок остался.Как будто на меня накинули вуаль — тонкую, но липкую.И, кажется, я начала ощущать, что значит быть предметом обсуждения.

Пока разворачивалась четвёртая сцена — что-то про падение добродетели и утренние слёзы у зеркала, — я не выдержала. Ткань корсета будто впилась в рёбра, а воздух стал тягучим, как мёд.

Я резко встала.

— Ты куда? — спросила Фелисити, моргнув удивлённо.

— В дамскую комнату.

Я не дождалась согласия матушки и вышла. Горничная, конечно, поднялась следом — положено. Мы прошли по полутёмному коридору за ложами. Лёгкий шорох шёлков, скрип паркета.

— Я хочу побыть одна, — прошептала я, даже не оборачиваясь.— Но...— Прошу.

Она колебалась, потом кивнула и осталась у поворота.Я двинулась дальше, к зеркалам, к тишине. К себе.Но шаги позади стали громче. Спешные. Мужские. Я обернулась — не успела.

Меня резко затолкнули за колонну. Ощущение, будто время сжалось до удара сердца. И в этом ударе — он.Рафаэль Ферроу.Высокий, хищный, угрожающе спокойный. Его рука всё ещё была на моём локте, другая прижата к каменной колонне за моей головой.Близко.Слишком близко.Так, что я ощущала, как тепло от его тела проникает сквозь слои ткани и вонзается в мою кожу, как яд.

— Леди Лидианна, — начал он, и голос его был низким, тихим, но настолько напряжённым, что каждая буква резала воздух, — настоятельно прошу... отцепиться от моего брата.

Я вскинула глаза. Мы были почти на одном дыхании.В его взгляде — не ревность. Нет.Претензия. Власть. Предупреждение.Между нами — лишь полшага, и если бы я качнулась вперёд, наши лбы соприкоснулись бы.Он смотрел прямо в мои глаза — холодно, испытующе, будто изучал, как далеко может зайти.А я — не отводила взгляд. Несмотря на дрожь под рёбрами, на пульс в висках, на вонь предательского желания, поднимающегося к горлу.

— Это угроза? — спросила я, голос мой оказался хрипловатым.

Он чуть склонил голову, словно изучая изгиб моей щеки.— Нет. Это — совет.Пауза.— Ты ещё не поняла, с кем играешь. А я — не люблю, когда играют с тем, что моё.

Моё.Он не уточнил — брат ли, или... я.Но это "моё" всё ещё звенело у меня в ушах, пока он медленно, до боли медленно, убирал руку с моего локтя, оставляя там горячий след.Я не двинулась.Он тоже.

А потом, будто ничего не произошло, он шагнул назад, бросил короткий взгляд через плечо и исчез в тени коридора.Я осталась стоять, как статуя.С бешено бьющимся сердцем. С ладонями, вцепившимися в складки платья. С коленями, как вата.

Рафаэль Ферроу — это опасность, от которой невозможно отвести взгляд.И он только что дал понять, что ещё вернётся.