Глава 38. Кабан, сова и сладости

Кухня чемодана встретила Виолетту тишиной и запахом ванили. Не тяжёлым и приторным, а лёгким, обволакивающим, как воспоминание о беззаботном детстве, когда мир казался простым и понятным. За ним тянулась пряная корица, щекочущая ноздри. И где-то на самом краю восприятия — карамель. Жжёный сахар, который заставлял слюнки течь и будил аппетит.

Морроу остановилась на пороге и прикрыла глаза. Дышала. Позволяла запахам заполнить лёгкие, успокоить нервы, растворить напряжение, что копилось в плечах и затылке уже несколько дней.

Всё из-за проклятых зелий. Да, они ей помогали, лечили, но каждое оставляло неприятное послевкусие. Но хуже всего — необходимость опустить окклюментные щиты. Без ментальных стен она чувствовала себя обнажённой, будто содрали кожу и оставили на ветру. А главное, она, наконец, ощутила ту ноющую боль, которая всё это время пронзала тело.

Это было невыносимо.

Приходилось отвлекать себя, занимать руки, лишь бы хоть немного отвлечься от тянущих неприятных ощущений, утихомирить паранойю, что скреблась под кожей, шептала об опасности, требовала вернуть защиту.

Морроу уже взялась даже за шитьё — ненавистное и скучное. Хотя раньше обходила эту сторону магии стороной, считая себя безнадёжной. Пока получалась откровенная ерунда. Но, учитывая её сверхконцентрацию из-за желания отвлечься и упрямство, не пройдёт и пары дней, как она научится шить на достойном уровне. По готовым лекалам, конечно, но магия многое облегчала.

Однако сидеть с шитьём целые сутки ей тоже не хватало терпения. Поэтому она устраивала набеги на кухню.

Готовка — прекрасная медитация. Когда руки заняты, то и разум спокоен. А приятные ароматы притягивали внимание.

Виолетта открыла глаза.

На кухне было светло. Руны под потолком источали мягкий и ровный свет. Мраморная столешница холодила ладони. Над плитой висели уменьшенные кастрюли и сковороды, блестящие, как маленькие солнца.

Зачарованное окно занимало половину стены. Показывало её сад, залитый ненастоящим, но тёплым солнцем. Цвели яблони и груши. Глаз радовали аккуратные грядки с томатами и огурцами, ягодные кусты. А клумбы с цветами выглядели, как яркие пятна на изумрудном ковре травы.

Девушка улыбнулась. Напряжение медленно уходило из плеч. Дыхание выравнивалось. Сердце перестало колотиться тревожно.

Здесь не было опасности. Здесь не было спешки. Только лёгкая мелодия волшебного радио — что-то инструментальное, почти незаметное. И покой.

Виолетта сняла накидку, повесила на спинку стула. Закатала рукава. И принялась за дело.

Мука просыпалась в миску мелким белым облаком. Взметнулась и осела. Виолетта насыпала щедро, не отмеряя граммы, ориентируясь на ощущение, на память рук. Добавила разрыхлитель. Растопленное сливочное масло. Яйца разбились о край миски. Треск скорлупы, плеск желтков, скользящих в муку золотыми шариками. Молоко вливалось медленной струйкой — тёплое, почти кремовое, с лёгким запахом сливок.

Девушка улыбнулась.

Она не вызывала палочку. С ней, конечно, готовить легко. Пара взмахов, несколько заклинаний — и готовое пирожное, идеальное, как с картинки. Но ей нравилось прикладывать усилия. Свои руки. Свою магию.

Тесто сначала сопротивлялось, будто обиженное на вторжение. Виолетта вминала его ладонями, чувствуя, как оно постепенно меняется. Становится податливым и мягким. Дышащим под руками.

Морроу замешивала тесто, и ритм движений был знакомым до боли. Заученным до автоматизма. Будто руки помнили то, что разум давно забыл, похоронил под слоями защитных механизмов и болезненных воспоминаний.

Она вспомнила Маргарет. Её тёплые руки, когда женщина учила месить тесто. Её улыбку, когда хвалила за удачные булочки. Тихий и терпеливый голос из той, другой жизни, когда Виолетта Морроу была просто девочкой, живущей в обычном доме, с обычными опекунами.

— Сладости — это утешение, дорогая. Когда мир становится слишком тяжёлым, испеки что-нибудь. Увидишь — станет легче.

Маргарет и Эдвард Харрис. Опекуны, которых Виолетта отпустила, чтобы не тянуть в пучину своих проблем.

Миссис Харрис готовила десерты на заказ: торты на свадьбы, пирожные на дни рождения и другие праздники. Сьюзен, подруга-сестра, помогала иногда, но быстро сдавалась. Ей не нравилось месить тесто, взбивать крем. Ей это быстро наскучивало. А вот Виолетта любила возиться. Ей всегда нравилось творить. Нравилось наблюдать, как из простых ингредиентов рождалось что-то красивое и вкусное.

И вот навык остался. Даже когда всё остальное рушилось и умирало, навык оставался.

«Это дар, — подумала Виолетта, откладывая тесто в сторону и накрывая чистым полотенцем. — Горький, но дар».

Она повернулась к крему.

Сливки взбивались легко — венчик двигался кругами, ритмично, почти медитативно, рассекая воздух с тихим свистом. Виолетта добавила несколько капель ванильного экстракта. Сахарную пудру — белое облако, оседающее на поверхности, впитывающееся в пену. Продолжала взбивать. Закрыла глаза. Сосредоточилась.

Тёплое солнечное утро. Смех друзей. Запах свежего хлеба. Безопасность.

Магия потекла через пальцы — фиолетовая нить, тонкая, почти невидимая. Вплелась в крем через венчик, растворилась в пене. Крем становился светлее, чуть мерцал, словно впитывал солнечный свет.

Это не заклинание. Это намерение.

Магия чувствует то, что вкладываешь, и передаёт дальше. Кто съест пирожное, почувствует лёгкость. Не эйфорию, не опьянение. Просто лёгкость. Словно на мгновение всё хорошо. Всё в порядке. Мир не так страшен.

«Если можешь сделать чей-то день чуть лучше — сделай, — говорила Маргарет. — Мир и так жесток. Пусть хоть что-то будет добрым».

Виолетта открыла глаза. Поставила миску с кремом в стазисный шкаф — в отдел охлаждения, где температура держалась ровно пять градусов.

Открыла дверцу полностью.

Замерла.

Шкаф был забит до отказа. Как продуктовый магазин перед праздниками.

Тирамису в стеклянных формочках. Тарталетки с ягодами. Профитроли с шоколадным кремом, маленькие, идеальные. Трюфели в бумажных корзиночках, глянцевые, словно покрытые лаком. Приготовленные вчера шоколадные эклеры. И заготовки вторых блюд на других полках — рагу, супы, соусы.

Виолетта усмехнулась.

«Ладно-ладно. Возможно, немного переборщила. Но кто сказал, что отдых должен быть рациональным?»

Впервые за долгое время она могла позволить себе излишество. Не экономить. Не считать. Не переживать, хватит ли на завтра. Она могла просто... Творить и наслаждаться процессом.

Возмущённое карканье донеслось из сада — резкое и взволнованное, словно кто-то объявлял о конце света или, как минимум, о личной трагедии вселенского масштаба.

Виолетта нахмурилась, вытирая руки о мягкое кухонное полотенце, и подошла к окну. Прижалась ладонями к прохладному стеклу, всматриваясь в происходящее.

За окном разворачивалась настоящая драма. Достойная театральных подмостков.

Белоснежная полярная сова Гарри парила над садом с царственным, почти надменным видом. Каждый взмах крыльев Хедвиг был отточен, каждое движение — грациозно. В её когтях болталась толстая полевая мышь, которая явно была не в восторге от происходящего и отчаянно вырывалась. Янтарные глаза совы блестели азартом опытной охотницы. Она описала изящный круг над яблоней, словно демонстрируя свои лётные навыки, и стремительно спикировала вниз.

Несси — в форме чёрного ворона — отчаянно метался в кроне дерева, пытаясь найти убежище среди густой листвы. Каркал он так надрывно, будто просил о помощи у всех богов сразу. Перья топорщились во все стороны, делая его похожим на чёрный одуванчик.

Хедвиг преследовала его с методичностью профессионального хищника, не спешащего, но неумолимого. Она лавировала между ветками, словно танцевала в воздухе — грациозно, почти игриво, наслаждаясь процессом. Мышь в её когтях жалобно пищала тонким голоском, явно разделяя ужас ворона и мечтая оказаться где угодно, только не здесь.

Виолетта прижала ладонь ко рту, сдерживая смех.

Неделю назад, вернувшись поздним вечером из Святого Мунго, она сразу зашла в дом Дурслей по просьбе Гарри. Ключ был спрятан в водостоке, как и сказал Поттер. Виолетта аккуратно открыла дверь, прошла по тёмному коридору и поднялась в комнату Гарри. Которая оказалась довольно небольшой и душной. Как и были разбросаны разные вещи Гарри, фантики. Пакет с его утренними покупками тоже был небрежно брошен на кровать. Хедвиг сидела на клетке и явно скучала по хозяину. При виде Виолетты птица встрепенулась и насторожилась.

Морроу тихо объяснила, что Гарри останется в больнице ещё какое-то время, что ему нужна помощь, что он просил присмотреть за совой. Хедвиг слушала внимательно, склонив голову набок, изучая её умными янтарными глазами. Потом, будто приняв решение, спикировала с клетки и уселась на плечо Виолетты с достоинством королевы, пока девушка быстро собирала совиные вещи и накладывала стазисные чары на покупки Поттера, чтобы они не испортились.

Вместе они покинули дом. Морроу аккуратно заперла дверь, вернула ключ на место, проверила, всё ли в порядке. В ближайшем парке она разбила лагерь. Хедвиг с искренним любопытством изучала чемодан: облетала комнаты, сад, кухню, обживалась, выбирала себе место.

А потом пришёл Несси — поприветствовать гостью. И неосторожно, по своей извечной привычке к копированию и показухе, обратился в белоснежную полярную сову. Самца, разумеется. Красивого, статного, с идеальным оперением.

Это была любовь с первого взгляда.

С тех пор Хедвиг не давала Несси проходу. Преследовала его, ухаживала, демонстрировала охотничьи навыки. Даже когда тот менял форму — становился котом, волком, вороном, лох-несским чудовищем в миниатюре, — она была абсолютно и непоколебимо уверена, что внутри прячется тот самый самец её мечты. Её даже не смущало, что он чаще всего являлся в качестве иллюзии, нематериальной проекции. И упорно, настойчиво за ним ухаживала, не принимая отказов.

Виолетта наблюдала, как Хедвиг наконец приземлилась на толстую ветку рядом с обречённым Несси. Сложила крылья, распушила перья. Положила мышь прямо перед ним — словно подносила бесценную драгоценность. Наклонила голову набок, изучая его огромными янтарными глазами, полными надежды и ожидания.

Ухнула — коротко, вопросительно, почти нежно.

«Ну? Принимаешь? Я стараюсь».

Несси в абсолютном ужасе отшатнулся — и просто испарился. Растворился в воздухе, словно его никогда и не было, оставив после себя только лёгкое мерцание магии и пару чёрных пёрышек, медленно падающих вниз.

Хедвиг растерянно заухала, покрутила головой во все стороны. Крутанулась на месте, словно надеясь, что он просто спрятался за листьями. Мышь, не веря своему счастью, воспользовалась моментом и стремительно юркнула в густую траву, исчезнув из виду.

Виолетта расхохоталась. Искренне, до слёз.

— Бедный Несси, — прошептала она, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, всё ещё хихикая.

Девушка покачала головой, улыбаясь, и вернулась к столу.

Пусть разбираются сами. Это их личная драма.

Тесто отдохнуло. Оно было идеальным. Виолетта выложила тесто на противень ложечкой — маленькие холмики, аккуратные, одинаковые, как на подбор. Небольшой промежуток между каждым, чтобы они не слиплись при выпекании. И поставила в магическую печь. Никакого огня, никакого открытого пламени — только тёплое янтарное свечение рун, окутывающее форму мягким коконом тепла.

Пока бисквиты запекалис, Виолетта навела порядок на столе, вытерла руки о полотенце и посмотрела в окно.

Хедвиг всё ещё охотилась за Несси.

Сова облетала кусты крыжовника и смородины, заглядывала под ветки яблонь. Ухала призывно, почти жалобно. Феи кружили рядом, оставляя золотистые следы, звеня колокольчиками. Гномы с воинственными криками и азартом гонялись за несчастной мышью, которой, видимо, было суждено пережить самый странный день в её короткой жизни грызуна.

— Какой хаос, — тихо пробормотала Виолетта, качая головой.

Таймер зазвенел — мелодично, но настойчиво.

Бисквиты вышли идеальными. Золотистые, пахнущие ванилью и теплом свежей выпечки. Морроу достала противень из печи. Жар ударил в лицо, приятно пощекотал щёки. Когда бисквиты остыли, она украсила каждое пирожное, выдавив крем сверху через кондитерский мешок — аккуратно, в виде розетки. Сверху посыпала сахарной пудрой, тонким белым слоем, словно первым снегом.

Открыла стазисный шкаф. И пополнила коллекцию сладостей.

Ещё один ряд. Ещё одно достижение. Ещё одна маленькая радость.

Закрыв дверцу, Виолетта оглядела кухню, проверяя всё ли убрано. Довольно кивнув, она сняла фартук и повесила его на крючок у двери.

Решение пришло легко, почти само собой, словно вызрело где-то на краю сознания и только сейчас пробилось наружу: прогуляться по Тисовой улице. Не сидеть взаперти в чемодане, не прятаться, не зацикливаться на готовке и шитье. Ей нужно было пространство, воздух, движение. Хоть что-то новое, хоть немного разнообразия. А Тисовая достаточно безопасна, чтобы выходить без щитов на сознании.

Тем более Дурсли вернулись — она видела их несколько дней назад, когда ходила в магазин. Но вот Гарри ещё не было. Поттер, похоже, всё ещё оставался в Святом Мунго.

Виолетта покинула кухню, поднялась по лестнице из чемодана, вышла из палатки в прохладный утренний воздух. Собирать лагерь не стала, всё равно скоро вернётся. Просто немного развеется. Девушка расправила плечи, вдохнула полной грудью — воздух был свежим, пахнул травой и летом, — и направилась к выходу из парка.

Тисовая улица встречала её тишиной, идеально подстриженными газонами, выглядящими как зелёные ковры, и запахом свежескошенной травы . Виолетта шла неспешно, рассеянно разглядывая окна домов, за которыми мелькали силуэты хозяев: кто-то мыл посуду, кто-то читал газету, кто-то просто сидел у окна с чашкой чая. Мирная скука пригорода. Никакой магии. Никакой опасности. Никакого напряжения. Размеренная, предсказуемая жизнь.

«Нужно браться за себя, — подумала она, поморщившись. — Физическую форму подтянуть. Хотя бы бег».

Но даже мысль о беге вызывала тоску, почти физическое отторжение. Виолетта прекрасно знала: она не собирается налегать на упражнения. Может, пару раз пробежится по парку. Может. Для галочки. Для самоуспокоения. Но как же лень. Как же не хочется. Ей это всё так осточертело. Каждую петлю всё заново. Да и вообще хотелось просто лежать, спать, есть сладкое, ничего не делать.

Она ведь заслужила это, да?

Виолетта отвлеклась, думая о том, что нужно поработать с магией тоже. Ей ещё предстояла вылазка в Отдел Тайн — опасная, рискованная, требующая подготовки. Надо было восстановить щиты, отработать заклинания, проверить артефакты. Когда что-то массивное внезапно врезалось в неё плечом, сбивая с шага.

Виолетта пошатнулась, инстинктивно напряглась. Палочка легла в ладонь.

Рефлекторно её схватили за локоть — крепко, уверенно, большой ладонью, не давая упасть на асфальт. Девушка дёрнулась, вырываясь, оценивающий взгляд скользнул вверх. На кончике прикрытой ладонью палочки застыл красный огонёк оглушающего.

Дадли Дурсль.

Парень быстро отступил, отпуская её руку, и поднял ладони в извиняющемся жесте, словно показывая, что не хотел навредить.

— Извини! — выпалил он, и голос прозвучал искренне. — Не заметил. Правда.

Виолетта рассеянно кивнула, поправляя рукав и этим пряча палочку обратно, и подняла взгляд, изучая парня внимательнее.

Неделю назад, когда она видела его в последний раз в Святом Мунго, Дадли был массивным — рыхлым, с красным одутловатым лицом. Хотя маги его и пугали, но выглядел он как раздутый от самомнения подросток, который привык давить размером, запугивать, брать нахрапом. А родители прикроют, если что.

Сейчас парень был другим. Совсем другим.

Похудел. Заметно, разительно. Плечи стали шире, но это были мышцы, плотные и оформленные, а не жир. Лицо заматерело — скулы острее, подбородок жёстче, линия челюсти чёткая, словно кто-то убрал лишнее и оставил только основу, каркас. Волосы коротко острижены, почти ёжиком. Спортивная тёмно-синяя майка. Шорты до колен. Кроссовки белые, с зелёными полосками.

Поза была уверенной, но не агрессивной. Заземлённой. Спокойной. Как у человека, который нашёл себя и перестал доказывать что-то окружающим.

Он выглядел как подросток, который выбрался из собственного тела и стал собой. Настоящим, а не надутым, искусственным.

Виолетта нахмурилась, не скрывая удивления.

«Что же сделали с ним целители за неделю? Зелья? Чары?»

Дадли тоже присматривался к ней, пытаясь вспомнить. Прищурился, моргнул, глаза расширились.

— Ты... же подружка Гарри, да? — неуверенно спросил он, и голос прозвучал осторожно.

Виолетта нахмурилась сильнее, почти поморщилась.

— Мы... учимся вместе, — ответила она чуть более сдержанно, чем хотела. — Просто одноклассники.

Парень моргнул снова, явно удивлённый жёсткостью тона.

— Правда? А я думал, что вы, ну... — он замялся, не договаривая.

— Что мы неразлучны? — сухо перебила Виолетта, и в голосе прорезалась ирония. — Держимся за ручки? Пишем любовные письма? Нет. Просто учимся вместе. В одной школе. Больше ничего.

Дадли неловко переминался с ноги на ногу, явно хотел что-то сказать, но не знал как, с чего начать, как сформулировать. Взгляд его был растерянным, ищущим — Виолетта узнавала этот взгляд. Это были глаза человека, который столкнулся с чем-то большим, чем он сам, чем его мир, чем его понимание. И не знал, что с этим делать, как об этом говорить. Она в самом начале своего пути в петлях часто видела такой взгляд в зеркале.

Морроу хмыкнула, неожиданно для самой себя.

— Хочешь чаю с пирожными? — предложила она, и сама удивилась собственным словам.

Парень вздрогнул, словно его ударило током, глаза расширились.

— Чаю? У... У тебя?

Виолетта кивнула в сторону парка, указав подбородком.

— Ага. Я остановилась неподалёку. А то чего стоять столбами на улице.

Дадли колебался. Любопытство и осторожность боролись на его лице: брови сдвинулись, руки сжались в кулаки. Потом любопытство победило. Плечи расслабились.

— Хорошо, — кивнул он, и голос прозвучал решительно. — Пойду.

Звучало так, будто девушка его пригласила посетить логово дракона, и он решился рискнуть. Морроу с трудом удержалась от фырканья. Вместо этого развернулась и пошла обратно к парку. Парень последовал за ней — молча, настороженно, но шёл, не отставая. Она спиной ощущала его внимательный, изучающий взгляд на себе, слышала мерные шаги за спиной.

Парк встретил их тишиной. Ветер шелестел в листве, где-то вдалеке чирикали птицы. Виолетта вела Дадли через лужайку, усыпанную белыми ромашками, к невзрачной палатке, притулившейся в тени раскидистого дуба. Парень оглядывался, будто проверял, не следит ли кто за ними, не наблюдают ли. Или искал свидетелей, если вдруг он пропадёт, так хоть кто-то может скажет родным, что он шёл с ведьмой.

— Почему ты не в гостинице? — тихо спросил он, глядя на палатку с сомнением.

— Зачем? — просто ответила Виолетта. — Мне удобно здесь. Всё необходимое есть.

— А твои родители? — Дадли моргнул, явно не понимая. — Они... не против?

Виолетта замедлила шаг, замерла на мгновение.

— Их нет, — коротко сказала она.

Дадли дёрнулся, будто его ударили, лицо исказилось виной.

— Прости, я не...

— Всё нормально, — перебила Виолетта, останавливаясь у палатки и поворачиваясь к нему. — Опекуны меня отпустили. Я взрослая. Могу жить сама.

Парень явно хотел спросить что-то ещё, рот приоткрылся, о промолчал, прикусив губу. Взгляд его метнулся к палатке — небольшой, серой, брезентовой, совсем не похожей на место, где можно выпить чай и съесть пирожные. Он точно засомневался.

Морроу откинула полог, ткань зашуршала, и приглашающе кивнула.

— Заходи в логово ведьмы. Не бойся. Уж не съем тебя.

Дадли помялся на пороге, переминаясь с ноги на ногу. Потом сделал глубокий вдох, словно готовясь к прыжку в воду, и забрался внутрь.

И застыл.

Перед ним была не тесная походная палатка, а огромная, просторная гостиная: высокие потолки с деревянными балками, мягкие ротанговые кресла с пёстрыми подушками, массивный стол по центру, ответвления в виде комнатки и кухни. На стенах висели магические лампы, излучающие мягкий тёплый свет. В стороне стоял раскрытый чемодан — массивный, чёрный, современный, из которого выглядывала лестница, уходящая вниз.

Дадли повернулся на месте, рот приоткрыт, глаза широко распахнуты, лицо выражало абсолютное недоумение.

— Это... — прошептал он, едва слышно. — Это как?

— Магия, — спокойно ответила Виолетта, проходя мимо него к чемодану. — Проходи. Не стой на пороге.

Дадли осторожно шагнул вперёд, словно пол мог провалиться под ногами. Протянул руку, коснулся стены из брезентовой ткани. Посмотрел на высокий потолок, а ведь снаружи это была просто палатка полтора метра в высоту.

— Это реально? — выдохнул он.

— Вполне, — усмехнулась Виолетта, останавливаясь у чемодана и оборачиваясь. — Пойдём. Там ещё удобнее. И кухня у меня там.

Она начала спускаться по лестнице. Дадли колебался мгновение, потом, сглотнув, последовал за ней.

Лестница была широкой с деревянным полированным поручнем и уходила вниз ступеней на двадцать. Парень ступал осторожно, придерживаясь за перила обеими руками, словно боялся споткнуться. Внизу открылась ещё одна гостиная. Только была она на порядок уютнее и теплее, чем та, что была в палатке.

Искусственный камин, в котором плясал настоящий огонь, но без тепла. Широкий диван, два мягких кресла с высокими спинками, низкий столик из полированного дерева между ними. Несколько дверей вдоль стен — закрытые, с латунными ручками. Открытый выход в сад, за которым виднелась зелень, яркий солнечный свет, цветущие деревья. С другой стороны — светлая кухня. Магические лампы под потолком излучали мягкий дневной свет. Пахло ванилью и чем-то домашним.

Дадли прошёл в центр комнаты, медленно поворачиваясь на месте, оглядываясь во все стороны, изучая каждый угол. Трогал спинку дивана, проводил ладонью по обивке, словно проверяя, не исчезнет ли всё вокруг, не развеется ли как мираж.

Парень обернулся к открытому выходу в сад, где зеленели деревья, цвели яблони.

— Вау... Это всё... настоящее? — прошептал он, и голос дрогнул от изумления.

— Настоящее, — спокойно подтвердила Виолетта, направляясь к кухне. — Садись, где удобно. Сейчас принесу чай.

Парень осторожно опустился на край дивана, будто боялся его сломать или провалиться сквозь обивку. Руки легли на колени, пальцы сжались в кулаки. Он не сводил глаз с камина, в котором трещали поленья, завороженно наблюдая за игрой пламени.

Виолетта вернулась через пару минут с подносом: фарфоровый чайник с изображением сакуры, две чашки с блюдцами, сахарница, тарелка с разными пирожными . Поставила поднос на столик, налила чай — горячий, янтарного цвета, с лёгким паром.

Дадли взял пирожное — медленно, осторожно, будто это было что-то хрупкое, что может рассыпаться от резкого движения. Откусил небольшой кусочек.

Замер.

Глаза расширились, брови поползли вверх.

Прожевал медленно, вдумчиво, словно пытался понять, что именно он чувствует. Потом откусил ещё раз — уже больше, увереннее.

— Вау, — выдохнул он, и голос прозвучал искренне, почти благоговейно. — Это... охрененно вкусно. Серьёзно. Это лучшее, что я пробовал.

Виолетта довольно усмехнулась, пододвигая тарелку ближе к нему.

— Спасибо. Я рада, что нравится. Ешь, не стесняйся. Их ещё полный шкаф.

Парень доел первый пирожное, облизал пальцы, взял второй. Виолетта видела, как напряжение в его плечах постепенно уходило, как поза становилась расслабленнее, как дыхание выравнивалось. Магия ли в пирожных помогала, или он сам перестал тревожиться о волшебстве вокруг. Дурсль откинулся на спинку дивана, чуть расслабился.

Девушка пила чай молча, не торопя его, не задавая вопросов. Тишина была удивительно комфортной и не давящей.

Дадли доел второе пирожное, вытер руки о салфетку, посмотрел в чашку с чаем. Пальцы сжали ручку крепче, костяшки побелели. Сделал глубокий вдох.

— Мне... — начал он, и голос прозвучал тише, неувереннее. — Мне нужно с кем-то поговорить. Ну... не с родителями же. Они и так... А кузен ещё не вернулся из больнички. А больше и не с кем. А ты... Ты всё знаешь уже.

О как расслабился.

— Могу выслушать, если считаешь, что можешь мне рассказать, — мягко заметила Виолетта, ставя свою чашку на блюдце. — Может, и подскажу что-то дельное. А может, просто выговоришься. Иногда это тоже помогает.

Парень продолжал смотреть в чашку, словно ища там ответы на вопросы, которые ещё не задал. Потом выдохнул как-то устало:

— Я даже не знаю, с чего начать. Всё так запуталось. В голове столько всего.

Виолетта спокойно откинулась на спинку кресла, скрестив ноги, устраиваясь удобнее.

— С начала, — негромко сказала она. — Или с того, что больше всего тревожит. Я не тороплю. Времени у меня достаточно.

Дадли кивнул, сглотнул, сжал чашку обеими руками и начал рассказывать.

— Целительница все эти дни была возле нас, — начал он, не поднимая взгляда от чашки, словно боялся встретиться глазами. — Каждый день приходила. Проверяла здоровье, давала зелья. Странные штуки, — поморщился он. — Горькие и такие неприятные. Но работают. А ещё нас заставили ходить к целителям разума. Каждый день. Мы всё ещё по вечерам туда ездим, после папиной работы. Далеко и поздно возвращаемся. Но...

Он поморщился — воспоминание явно было неприятным, лицо исказилось.

— Сначала я думал, что это наказание. Что они копаются в голове, чтобы припугнуть. Чтобы... не знаю, сделать нас послушными. Или что-то такое. Но потом понял... они помогают. По-настоящему. Они не ругают. Не кричат. Просто... слушают. И задают вопросы. Правильные вопросы. Те, о которых я сам не думал. А потом... Потом...

Виолетта молча слушала, не перебивая, не комментируя. Дадли нужно было выговориться. И она ждала, давала ему пространство.

— Мама изменилась, — едва слышно продолжил он, и голос стал мягче, теплее. — Раньше она всегда была как пружина. Натянутая. Боялась, что кто-то скажет что-то странное о ней или о нашей семье. Что соседи осудят. Что посмотрят косо. Всё время следила за нами, контролировала каждый шаг. А сейчас... Сейчас она такая смелая стала. Ей всё равно. Раньше она так часто в окно смотрела, следила, что там у соседей, кто что делает. А сейчас... Она какие-то книги читает, письма пишет... Улыбается. Правда улыбается, не натянуто, как раньше. И не прячется. Словно ей стало легче.

Он замолчал, сжимая чашку крепче, пальцы побелели.

— Папа тоже странный стал, — продолжил Дадли, качая головой, словно сам не веря. — Раньше он только газету читал. И работу обсуждал. Стресс его изнутри съедал, так мама говорит. Он постоянно злой был, раздражённый. А теперь... теперь он похудел. На пять килограммов уже. Задумчивый ходит. И книги читает! Книги, представляешь? Про историю, про... Про всякое. Философию даже. Даже хочет найти себе тренера йоги. Говорит, что всегда хотел, но не решался.

Дадли покачал головой, будто всё ещё осмысливая перемены.

— А я... — голос его сорвался, дрогнул. — Я начал думать. Вернее, целитель разума, он как-то так сделал, что я словно увидел себя со стороны, оказался... Оказался на месте тех, кого я бил... И видел себя со стороны. И я... Я много думал, что делал. Кого обижал. Как вёл себя. Как... как унижал других. Гарри. И не только его. В школе тоже. И мне стыдно, — на миг спрятал он лицо в ладонях, а потом убрал их. — Очень стыдно. А целитель говорит, что я должен пройти это, чтобы идти дальше. Но так стыдно, что спать не могу. Вспоминаю и... и ненавижу себя за это.

Он поднял взгляд — карие глаза блестели, полные боли.

— Я был хулиганом, — выдавил он, и голос задрожал. — Я знаю. Настоящим хулиганом. Я бил других просто так. Потому что мог. Потому что мне было весело. И Гарри... Гарри меня, наверное, ненавидит. И я его понимаю. Я бы себя тоже ненавидел.

Виолетта поставила чашку на столик, тихий звон фарфора.

— Дадли, — негромко, но твёрдо обратилась она, и он поднял на неё глаза. — Уже то, что ты осознаёшь свои ошибки — это уже важно. Очень важно. Это первый шаг. Многие застревают в отрицании, обвиняют других, ищут оправдания. А ты признал. Ты даже говоришь об этом. Открыто говоришь. Это требует мужества. А дальше — твой выбор. Каким ты будешь. Кем станешь. Ты хочешь быть тем хулиганом?

— Нет, — парень решительно покачал головой. — Нет, это. Я не хочу.

Морроу мягко улыбнулась.

— Значит, ты им уже не будешь. Ведь это выбор, Дадли. И ты выбрал уйти с того пути. Вот что главное.

Парень сжал губы, вцепился пальцами в подлокотник дивана. А потом судорожно вздохнул.

— А с Гарри... — продолжала Виолетта, отводя взгляд от него, чтобы дать ему взять себя в руки. — Тебе просто нужно будет поговорить с ним. Честно, без оправданий. Вы же семья. И это значит больше, чем кажется.

Дадли кивнул, опуская взгляд, сглатывая комок в горле.

Тишина повисла снова — но комфортная, без давления. Парень доел третье пирожное, вытер руки о салфетку.

— А ещё... — шёпотом начал Дадли, словно он боялся произнести это вслух. — Ещё целительница сказала, что магия того мужика, Хагрида, изменила меня. Навсегда.

Виолетта выпрямилась, напряжённо глядя на него.

— Изменила? — переспросила она резко. — Как именно?

Дадли сжал губы, пальцы побелели на подлокотнике дивана.

— Тот мужик не использовал заклинание. Не произносил слова. Он просто... пожелал. Пожелал, чтобы я стал поросёнком. И магией приложил. Целительница ругалась, говорила, что это опасно, что так нельзя, что это... — он замялся, подбирая слова. — Он, оказывается, и вовсе не человек. Целый полувеликан! И вот эту магию полувеликанью он и вложил в меня. Вот так просто. Пожелал — и сделал.

Виолетта застыла, переваривая информацию. Полувеликан. Пожелание вместо заклинания. Чистая магия, не оформленная в структуру и не ограниченная. Опасная. Непредсказуемая. Как молния, ударившая в землю. Это даже хуже трансфигурации.

— Целительница называла его «доморощенным химерологом», — продолжал Дадли, кривясь от воспоминания. — Ругалась. Много. Матом даже. Говорила, что магия застряла во мне. Стала частью меня. Что это могло... — он осёкся, глядя в пустую чашку, будто там были ответы. — Могло меня убить. Или сделать химерой. Полупоросёнком. Навсегда.

Пауза затянулась, тяжёлая, наполненная невысказанным страхом.

— Мне дали выбор, — тихо, едва слышно признался он. — Убрать всю магию — стать маглом. Совсем обычным. Забыть о магии. Ну, не совсем забыть, а просто... Я бы её не чувствовал. Не видел бы чары, не ощущал. Она бы стала для меня просто фоном, невидимым. Или... довести превращение до конца. Как... Как делают анимаги. Научиться контролировать. Сделать это своим.

Пауза затянулась. Виолетта видела, как работает его челюсть, как дрожат пальцы, сжатые в кулаки, как напряжены плечи.

— Я выбрал второй вариант, — выдохнул Дадли, и голос дрогнул, но стал тверже. — Потому что... Потому что я не хотел проиграть. Не хотел, чтобы тот мужик победил, его магия победила. Я хотел победить её. Их. Сделать его магию частью себя. Взять то, что мне дали насильно, и подчинить. На своих условиях. Чтобы это стало моим, а не чужим.

— «Потому что Дурсли не гнутся под давлением», — тихо процитировала Виолетта слова Вернона, которые слышала неделю назад, когда Дурсли бушевали в доме.

— Угу. Вот именно так, — выпрямился Дадли, и взгляд его стал твёрдым, решительным, почти вызывающим. — Мы не сдаёмся. Никогда.

Девушка откинулась на спинку кресла, изучая его. Анимагия. Настоящая анимагия. У сквиба, у человека, неспособного пользоваться внутренней магией. Но не добровольная. Не выученная годами. Принудительная, насильственная. Зафиксированная целителями, превращённая из проклятья в дар. Магия полувеликана, дикая и необузданная, превращённая в нечто контролируемое.

— Ты гриффиндорец, — мягко, но твёрдо сказала она.

Дадли вздрогнул, моргнул, растерянно уставился на неё.

— Кто? Я... что?

— Тебе дали выбор: безопасность или риск, — пояснила Виолетта, смотря ему прямо в глаза, не отводя взгляда. — Лёгкий путь или трудный. Ты выбрал риск. Ты выбрал вызов. Это гриффиндорский выбор. Мы с Гарри тоже учимся на этом факультете. Это факультет львов. Храбрых. Упрямых. Тех, кто не сдаётся, даже когда шансов нет. Путь пламени.

Парень улыбнулся — застенчиво, робко, но искренне, и щёки порозовели.

— Правда? То есть я... Я как вы?

— Правда. Абсолютная.

Дадли выдохнул, даже как-то расслабился. Потом нахмурился, взгляд стал серьёзным.

— Только... родителям не говори, что у меня был выбор, — попросил он.

Виолетта приподняла бровь.

— Почему?

— Я выбрал для себя. Понимаешь? — Дадли сжал кулаки, костяшки побелели. — Но это... это был... Ты права, это был огромный риск. А мама всегда так волнуется. За меня, за папу, за всех. Она бы... Она бы не поняла. Не разрешила. Заставила бы убрать магию. Для моей безопасности. И я бы не смог отказать ей. Не смог бы сказать нет.

— На то она и мама, — мягко заметила Виолетта.

Парень кивнул, сглатывая.

— Поэтому не говори. Пожалуйста. Пусть думают, что выбора не было. Им не нужно волноваться о том, что уже случилось.

— Хорошо, — согласилась Виолетта, кивая. — Не скажу. Это останется только между нами. Слово Морроу.

Дадли выдохнул с облегчением, всё тело расслабилось.

— Спасибо. Правда, спасибо.

Он замолчал, потом неожиданно выпалил, почти выкрикнул:

— Хочешь увидеть?

Виолетта моргнула, не ожидая.

— Что?

— Форму. Мою... вторую форму. Животную. Я... — он замялся, покраснел. — Я хочу показать.

Виолетта внимательно посмотрела на него. Дадли нервничал — сжимал и разжимал кулаки, ёрзал на диване, не мог усидеть на месте, избегал взгляда. Но решимость была искренней, настоящей.

— Ты уверен? — осторожно спросила она. — Анимагия — это личное. Не обязательно показывать.

— Да. Я... Я никому, кроме родителей и целителей, не показывал, — признался он. — Но ты... ты не смеёшься. Не судишь. И слушаешь. По-настоящему. Поэтому я хочу показать. Хочу, чтобы ты увидела.

Виолетта кивнула, отставляя чашку.

— Давай. Покажи.

Дадли встал, отошёл на пару шагов — ему нужно было место, пространство. Глубоко вдохнул, закрыл глаза, сосредоточился.

Выдохнул — и будто перетёк.

Кожа потемнела, покрываясь жёсткой чёрно-серой щетиной, которая пробивалась сквозь ткань. Одежда исчезла — не порвалась, а просто растворилась, впиталась в трансформацию. Лицо вытянулось, скулы ушли вперёд, нос превратился в мокрый чёрный пятачок. Уши стали больше, острее. Клыки прорезались через нижнюю губу — два белых, изогнутых, острых, опасных. Руки и ноги укоротились, стали мощнее, мускулистее. Тело округлилось, покрылось тёмной жёсткой шерстью.

Глаза остались человеческими. Карие, осознающие, умные. В них читалась личность, не затерянная в звере.

Через три секунды на месте подростка стоял молодой кабан. Не толстый, не рыхлый. Мускулистый. Сильный. Чертовски опасный.

Кабан фыркнул — коротко, вопросительно, ожидающе.

Виолетта медленно обошла его, изучая. Мощные плечи, крепкие короткие ноги с копытами, клыки — настоящее оружие, способное пробить доспехи и скорей всего даже зачарованное: она видела налёт магии на них. Трансформация полная, без изъянов, без промежуточных форм. Целители проделали отличную работу.

— Боги, Дадли, — она выдохнула, не скрывая восхищения. — Это потрясающе. Да ты просто воплощение мощи. Настоящий боевой зверь.

Кабан моргнул. Фыркнул снова — на этот раз довольно, почти горделиво. Переступил копытами, красуясь.

Виолетта расхохоталась — от радости, от абсурдности ситуации, от красоты момента.

Дадли сосредоточился. Через несколько секунд снова стал человеком — обратная трансформация прошла так же плавно. Он был запыхавшимся, вспотевшим, но улыбался во весь рот.

— Ну как? — спросил он, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Правда круто?

— Впечатляет, — честно ответила Виолетта, возвращаясь в кресло и усаживаясь поудобнее. — Очень. Не больно превращаться?

— Только в первый раз было. Меня прямо всего жгло изнутри. Адски больно. Думал, умру. А потом целители что-то сделали, скорректировали, и сейчас... вообще ничего не чувствую. Только иногда сильно потею, но это ерунда. А так... Я словно надеваю другую одежду.

Он замялся, собираясь с мыслями.

— В общем, после первого раза я похудел сильно. Килограммов на десять. Вроде. За два дня. Мама аж перепугалась, думала, что я умираю. Как сказала целительница, организм все ресурсы из тела взял для перестройки. Жир, мышцы, всё. Сперва это была... Ну, необычная анимагия из-за магии полувеликана. Дикая, неконтролируемая. А потом её целители сделали обычной, структурировали. То есть, — он замахал руками, пытаясь объяснить, — сперва это было похоже на магию оборотня. Но это исправили, потому что я не болею ликанством.

— Ликантропией, — мягко поправила Виолетта.

— Ага, да, ликантропией. И вот я не болею, поэтому поправили всё. Какие-то там ритуалы даже проводили. После этого мне теперь хватает того, что есть внутри, чтобы оборачиваться. Ну, магии. Моей собственной. И теперь я, пусть и сквиб, но анимаг! Настоящий анимаг!

Он гордо приосанился, расправил плечи.

Виолетта улыбнулась — тепло, искренне.

— Это здорово, Дадли. Правда очень здорово. Ты молодец.

Утро перешло в день незаметно, словно кто-то просто повернул стрелки часов. День — в вечер. Солнце за зачарованным окном медленно катилось к горизонту, окрашивая сад мягкими золотистыми оттенками. Парень не уходил. Задавал вопросы про мир магии, про Хогвартс, про заклинания, про артефакты, про волшебные существа. Слушал ответы с жадностью человека, впервые открывшего для себя новую реальность, и задавал ещё больше вопросов.

Виолетта отвечала, показывала и объясняла. Тем более в доме было полно артефактов. Один стазисный шкаф чего стоил или печь на рунах. А уж сад — отдельная песня. Она даже позволила Дадли подержать волшебную палочку. Сорока и феникс на удивление даже не возражали. Какой же восторг застыл на его лице. Но и нотка горечи, что этот путь, увы, закрыт для него. Впрочем, парень долго не унывал и тут же начал расспрашивать, как их изготавливают, а потом последовали ещё десяток вопросов.

Несси периодически возмущённо каркал или жалобно мяукал из сада — Хедвиг продолжала настойчивое наступление, облетая каждый куст, каждое дерево. А они с Дадли пили чай, ели сладости, даже пообедать успели, не отвлекаясь от разговора: разогретое рагу с овощами и мясом ушло незаметно.

Девушка не помнила, когда последний раз так легко говорила о магии с непосвящённым. Дадли был любопытен, заинтересован, жаждал знаний. Его нельзя было назвать умником, эрудитом или книжным червём. Но, как оказалось, парень он хваткий, дотошный, настойчивый. Цеплялся за детали, переспрашивал, пока не понимал. А это иногда важнее, чем природный ум.

— В чём разница между перевёртышами, анимагами и оборотнями? — спросил Дадли, допивая очередную чашку чая. — А то я слушал целителей, но так и не понял до конца. Они так быстро говорили. Терминами всякими.

Виолетта задумалась, подбирая слова попроще, доступнее.

— Перевёртыши — те, кто с рождения способны превращаться в животных, — начала она медленно, давая ему время усвоить. — Это наследие. Врождённая способность, как цвет глаз или волос. У них множество обликов. Они могут быть кем угодно: волком, медведем, птицей, даже рыбой. И трансформация полная, не зависит от фазы Луны или времени суток. Когда захотели — превратились.

Дадли кивнул, впитывая информацию, нахмурившись от сфокусированности.

— Анимаги, — продолжила Виолетта, — это волшебники, которые по своему желанию могут превращаться в одно конкретное животное. Умению можно научиться, хоть это и долго и сложно, а иногда опасно. Тем более маги не могут выбрать конкретную форму, всё зависит от множества параметров. А ещё требуется обучение, ритуалы. Но в животной форме маги сохраняют способность к человеческому мышлению, осознают себя. Помнят, кто они. Но чувства и эмоции упрощаются. Появляются животные инстинкты. Например, если твоя форма — кабан, ты будешь чувствовать желание копаться в земле, искать жёлуди, корни. Это нормально. Ты это же испытывал?

— Да, — кивнул Дадли, вспоминая. — Хотелось... рыть землю. И есть что-то сырое. Странно было. Но... приятно, что ли. Папа даже обещал вывозить меня иногда в лес, где нет никого, чтобы я мог порезвиться.

Виолетта улыбнулась.

— Это и есть инстинкты. Часть животного, с которой ты сливаешься. А оборотни, — она посерьёзнела, голос стал тише, — это совсем другое. Оборотни прокляты. Ликантропия — это болезнь. Неизлечимая. Превращение принудительное, только в полнолуние. Оборотень не может его контролировать, остановить или отложить. Когда луна полная — оборотень превращается. Во время преображения они теряют человеческий разум. Становятся зверями. Агрессивными и опасными. Даже по отношению к близким. Они не узнают родных. Могут убить. И оборотничество передаётся через укус. Если кого-то укусил заражённый, то в следующую луну укушенный уже тоже завоет.

Дадли выдохнул, побледнел.

— Боже. Хорошо, что целители смогли... — он сглотнул. — Мне нравится быть анимагом. Не оборотнем. Чёрт! — внезапно парень вскочил с дивана, испуганно оглядываясь, как будто забыл что-то критически важное. — Сколько сейчас времени?

Виолетта достала палочку из кармана, легко взмахнула.

— Темпус, — произнесла она негромко.

Перед ней проявились светящиеся цифры, парящие в воздухе фиолетовым светом: 17:03.

— Как видишь, семнадцать, — спокойно сообщила она.

Дадли дёрнулся, словно его ударило током.

— Мне пора! Срочно! — выпалил он паникующе. — Папа приедет с работы в шесть, и мы поедем к целителю разума на вечерний приём. Если опоздаю, мама с ума сойдёт! Она уже переживает, наверное, куда я пропал!

Он поспешно направился к лестнице, но остановился у самого подножия, словно что-то удерживало его. Обернулся. Лицо его было нерешительным, но решительным одновременно. Любопытное сочетание.

— Ви... Виолетта... — тихо, неуверенно начал он, и голос дрогнул. — Можно я приведу родителей? Сюда? К тебе?

Девушка удивлённо подняла бровь, медленно вставая с кресла.

— Родителей? — переспросила она, не ожидая такого вопроса.

— Да, — кивнул Дадли, сжимая кулаки так сильно, что костяшки побелели. — Они... они изменились. Правда. Я не вру. И я хочу показать им, какой бывает магия. Что она не только вредит. Не только пугает. Но и... и красивая. Полезная. Вот как твой чемодан. Или палатка. Или эти пирожные. И всё остальное. Чтобы они увидели, что это не страшно.

Он замолчал, ожидая отказа, напряжённо вглядываясь в её лицо.

— Хорошо, — сказала Виолетта после короткой паузы. — Приводи. Я не против.

Дадли просиял, лицо озарилось улыбкой.

— Правда? Ты не против?

— Правда, — улыбнулась она мягко. — И напомни ещё своей матери, что моё предложение про Годрикову впадину всё ещё в силе.

Кивнув, парень бросился по лестнице вверх, но на полпути снова обернулся, цепляясь за перила.

— Спасибо, — искренне, от всего сердца выдохнул он. — Честно спасибо! И я так много всего узнал!

Виолетта мягко улыбнулась.

— Не за что, Дадли. Приходи ещё. Если захочешь поговорить. Или просто посидеть. Я пока здесь. Ближайшие дни точно.

— Приду. Обязательно приду! — пообещал он и побежал вверх, выбираясь из чемодана — как мальчишка после долгожданного приключения, полный впечатлений.

Виолетта ловко поднялась следом и проводила его до выхода из палатки. Дадли помахал ей на прощание широко, по-детски, и побежал через парк к Тисовой улице, оглядываясь через плечо и снова махая рукой.

Морроу осталась у порога палатки, смотрела вслед, пока его фигура не скрылась за деревьями. Потом вернулась в чемодан, спустилась по лестнице, опустилась на диван. Пустые чашки, крошки на столике, салфетки. Следы долгого разговора.

Усмехнулась.

Дадли Дурсль.

Анимаг-кабан.

Мальчишка, который выбрал риск вместо безопасности. Боль вместо покоя. Силу вместо слабости. Гриффиндорец в душе, даже если никогда не попадёт в Хогвартс, даже если никогда не наденет алую мантию.

Морроу усмехнулась, потёрла шрамы на предплечье. Странно было учить кого-то, делиться миром. Но... приятно. Очень приятно было помочь. Просто помочь. По-настоящему. А для этого даже сражаться не пришлось, как и рисковать жизнью. Достаточно было просто выслушать, поддержать и направить. И это... это согревало изнутри.

Кажется, она чуть лучше понимала старого наставника. Дамблдора. В этом действительно что-то было.

— Что ж. Посмотрим, к чему это приведёт, — пробормотала она вслух, обращаясь к пустой комнате.

Виолетта встала, собрала посуду — чашки, тарелки, ложки, — отнесла на кухню, аккуратно сложила в раковину. За зачарованным окном победно ухнула Хедвиг. Несси где-то в глубине сада завыл волком столь жалобно, почти отчаянно. Но этим вызывал лишь улыбку на лице девушки.