Глава 30

Элеонора

       Я застыла, увидев перед собой «мисс идеальность». У меня не было слов, чтобы выразить то, что я чувствовала. Внутри стал полыхать недобрый огонь. Но я собралась и с вызовом посмотрела на Элизабет.

— Он всех игнорирует и не говорит, почему он в таком состоянии. Можешь завтра зайти к нему, — вдруг заявила она, шокировав меня. Я готова была вмазать ей, потому что не ей решать, когда мне навещать своего парня,  но Элизабет неожиданно схватила свою сумочку и вышла из квартиры. — А мне пора на встречу с подругами.

       Оставив меня на пороге квартиры, она просто ушла, цокая высоченными каблуками. И меня это обрадовало. Я понятия не имела, что произошло, почему Тео всех игнорирует, поэтому неуверенным шагом переступила порог и аккуратно закрыла дверь, стараясь не шуметь, ведь я не знала, что меня ждет. Тео может игнорировать всех, но я для него не «все», ведь так? К тому же если что-то произошло, я хочу быть рядом и поддержать его.

       Я прошла в гостиную и охнула. Кто-то устроил погром и перевернул все с ног на голову. Несмотря на приглушенный свет, катастрофа была заметна и невооруженному глазу. Огромные трещины на стеклянном кофейном столике нельзя было не заметить, как и разные предметы, которые валялись на полу, в том числе и осколки. А капли алой жидкости на полу заставили меня съежиться. Я все еще не понимала, что произошло. Идеальный порядок, который всегда царил дома у Тео, был разрушен. Но кем? Неужели в дом кто-то ворвался? Я стала лихорадочно оглядываться по сторонам, но в гостиной никого не было. Я прошлась по комнате и взгляд мой сфокусировался на силуэте на открытом балконе. Это был Тео. Он курил. Дежавю?

       Я вышла на балкон, отчетливо топая, чтобы показать свое присутствие, и, несмотря на довольно шумное появление, была полностью проигнорирована. Тео даже голову в мою сторону не повернул. Он продолжал курить, уставившись в вечернее небо. Тревога внутри стала расти. Что с ним произошло? Кто привел его в такое состояние? Я совсем не понимала, что мне нужно делать или говорить, поэтому чувствовала себя абсолютно бессильной. А чувствовать подобное — ужасно.

       Я встала рядом с ним и взглянула на него: раны на костяшках его пальцев объясняли те кровавые пятна на полу гостиной. Лунный свет освещал его совершенно равнодушное лицо, не отражающее никаких эмоций. Но тело его было напряжено, словно каменное изваяние, что выдавало внутренние переживания. Это словно был не Тео, а скульптура, высеченная из камня. Я была в совершенно новой для себя ситуации и не могла ничего предпринять. Мне так хотелось помочь ему, но я не знала, как это сделать. Моя семья растила меня в искусственном мире, где каждый скрывал свою боль.

— Тебе лучше уйти, — холод в его голосе пугал меня больше всего на свете. Он не смотрел на меня, но понимал, что это именно я. Мы стояли близко друг другу, но при этом между нами была пропасть. Это причиняло мне боль.

— Я не уйду, — смело заявила я и осталась стоять столбом на том же месте, на расстоянии ничтожных сантиметров от него. Он потушил сигарету, резко повернулся ко мне все телом и строго произнес, не моргнув глазом:

— Я хочу, чтобы ты ушла.

       Он был холоден ко мне, и я на мгновение почувствовала себя человек, не значащим ровным счетом ничего для него. Его слова словно нож пронзили мое сердце, но я не подала виду. Мне хотелось продолжать верить, что я все еще нужна ему. Его слова — защитная реакция.

— Мы оба знаем, что ты этого не хочешь, — стойко сказала я, встав напротив него. Я не собиралась отступать и всем своим видом излучала уверенность в своей позиции, начиная от взгляда и заканчивая позой. Несколько секунд он продолжал смотреть на меня холодно, так, словно я была посторонним человек, а потом в его глазах появилась печаль... и душевная боль. Его каменная поза смягчилась, голова поникла. Тео стал напоминать маленького мальчика с разбитым сердцем.

      Мое сердце болезненно сжалось при взгляде на него. Я чувствовала его боль. И в тот момент я в очередной раз убедилась в том, что люблю его. По-настоящему. Мне хотелось быть рядом и в счастье, и в печали. Пожалуй, я даже была готова произнести клятву у алтаря. Ни с кем у меня не было такой душевной связи, как с Тео. И ощущать эту связь было чем-то удивительным, я начинала верить в теорию родственных душ.

       Я смело ступила к нему, когда он разрушил стены вокруг себя, и обняла. Боже, он никогда не обнимал меня так! Будто бы в этих объятиях было его спасение.

Мы долго простояли на балконе, обнимались, ощущая вечернюю прохладу. Одновременно было так спокойно, и так тревожно, что я была в смятении. Прошло достаточное количество времени, когда Тео выпустил меня из своих объятий, и я заметила едва уловимую улыбку на его лице. Стало вдруг так тепло от того, что я стала причиной его улыбки.

— Спасибо, — он произнес лишь одно слово, но его глаза были доказательством того, что он чувствует ко мне.

— За что? — спросила я, ведь ничего особенного сделать еще не успела.

— За то, что не послушалась, — он снова улыбнулся и погладил меня по щеке. Я положила свою ладонь поверх его, согревая.

— Я думала, что тебе нравится, когда я послушная, — ехидно сказала я, припоминая все наши конфликты на этой почве. Мне всегда хотелось сделать все наоборот то ли из-за отголосков подросткового возраста, то ли из-за характера. Иногда со мной было очень тяжело всем моим близким людям, но я ничего с этим не могла поделать.

Тео лишь улыбнулся и повел меня в дом. Оказавшись в гостиной, он тревожно огляделся по сторонам, и на него снова нахлынула волна печали, вернулась отчужденность. Мне удалось отвлечь его от переживаний лишь ненадолго. Я была не уверена, откроется он мне или нет, расскажет ли о причине своего состояния, в любом случае, мне хотелось быть рядом. И я надеялась, что он доверится мне.

Он прошелся по комнате, не обращая внимания на все те предметы, что валялись на полу, увидел что-то на полу, поднял и протянул мне. Это был свернутый лист А4, который к тому же был помят. Расправив его, я поняла, что это письмо. И кто отправляет в наше время письма? По крайней мере оно было напечатано, а не написано от руки. Я пробежалась быстро по строчкам и поняла, что это письмо вполне могло свести с ума человека. Письмо было отправлено из Венеции неким Джино Кавалли.

       Здравствуй, Теодор.        Ты и представить не можешь, как давно я хотел тебе написать. Я много лет боролся с этим желанием, стараясь сдержать обещание, данное твоей матери 10 лет назад. Я понимаю, что это письмо перевернет твою жизнь с ног на голову, поэтому прошу тебя простить меня за то, что я так долго тянул. Видит Бог, я всегда хотел для тебя лучшего, поэтому и готов был оставаться в тени столько лет. Не было ни дня, чтобы я не думал о тебе и твоей матери, о том, как могла бы сложиться наша жизнь. Я не могу больше молчать.        Мы познакомились с твоей матерью, когда ей было 17, а мне чуть больше 20. В тот год она отдыхала вместе со своей семьей в Амальфи. Я приехал туда из Венеции, чтобы нарисовать несколько пейзажей — в то время я сильно увлекался живописью. Помню тот прекрасный летний день, когда я увидел ее... Я видел много красивых девушек, но ни одна из них не могла сравниться с твоей матерью. Она была подобно ангелу и никто не мог отвести от нее глаз, в том числе и я. Пока она прогуливалась вдоль побережья с сестрой, я успел запечатлеть в своей памяти ее образ, который сразу же перенес на холст: пейзаж дополнился женской фигурой, что нисколько не входило в мои планы. Впрочем новый элемент появился не только на холсте, но и в моей жизни. Сам того не понимая, я вступил в опасную игру, из которой должен был выйти с разбитым сердцем.       Помню тот день настолько отчетливо, будто это было вчера. Заметив ее в очередной раз на побережье, я не смог удержаться: бросил мольберт с красками и всем прочим и подбежал к ней. Мне казалось, что она убежит, испугавшись чумазого художника, но она с интересом ждала, пока я вымолвлю хоть слово. Я предложил ей нарисовать ее портрет, чтобы иметь возможность хоть ненадолго побыть в ее компании. Я умел лишь рисовать, больше мне ей предложить было нечего. И случилось чудо: она согласилась. По правде говоря, в портретах я был не силен, но вдохновение, подаренное мне Марселой, позволило мне сотворить лучшее из всех моих творений. Она была в восторге и из-за переизбытка чувств (твоя мать в юности была невероятно эмоциональна), бросилась меня обнимать, благодаря за портрет. Она была очаровательна. В тот миг я понял, что пропал. Ее отец настоял на том, чтобы заплатить за портрет дочери. Несмотря на то, что я собирался сделать твоей матери подарок, все же согласился: у меня не было ни гроша, и я был готов на все, чтобы задержаться подольше в Амальфи, чтобы заполучить шанс столкнуться с Марселой вновь. Невозможно написать обо всем в одном письме. И я надеюсь, что когда-нибудь мы с тобой встретимся и я смогу рассказать тебе все о той невероятной любви, которую мы прожили с твоей матерью в юности. О такой любви пишут в романах. Твоя мать была моей первой настоящей любовью, и я никогда не пожалею о том, что тем летом я набрался смелости, чтобы заговорить с ней. Наверное, ты в смятении. Думаешь, что тебе пишет какой-то сумасшедший, решивший предаться воспоминаниям. В чем-то ты прав. Но, как я и говорил в самом начале, я не могу больше молчать. Я твой отец, Теодор. 27 лет назад мы встретились с твоей матерью вновь после долгой разлуки. Первая любовь никогда не забывается, наши чувства, захороненные глубоко внутри наших сердец, вспыхнули вновь. А через 9 месяцев я узнал, что Марсела родила сына и назвала его Теодоро — «подарок Господа» — она знала, что я мечтал назвать сына именно так. Вначале я сомневался. Я связался с твоей матерью и она убедила меня в том, что твой отец — Ричард Мейсон. И я поверил ей, как и всегда. Мне было тяжело усомниться в словах любимой женщины. В конце концов она была счастлива в своем браке, а время, проведенное со мной, она считала ошибкой. Но чем старше ты становился, тем больше я убеждался в том, что ты мой сын. Около 10 лет назад твоя мать все-таки призналась мне в том, что ты мой сын, но заставила меня поклясться, что я никогда никому об этом не скажу, ведь это может разрушить жизни многих людей. Я всегда был человеком слова, но не в этот раз.        В конверте ты можешь найти нашу совместную с твоей матерью фотографию, сделанную тем летом, когда мы впервые встретились. Ты мой сын, Тео. Я глубоко убежден в этом. И мне безумно жаль, что столько лет я молчал. Возможно, я навеки потерял свой шанс познакомиться с тобой, но для меня важно, чтобы ты знал правду. Не вини мать в случившемся, она хотела для тебя лучшего. В конце концов быть сыном такого человека, как Ричард Мейсон, гораздо лучше в нашем мире, чем быть сыном художника, едва сводящего концы с концами. Я молю Бога, чтобы однажды в твоем сердце зародилось желание познакомиться со мной. Ведь я так жажду встречи с тобой. Но даже если наша встреча так и не состоится, я всегда буду молиться Богу о твоем счастье и о том, чтобы ты познал настоящую любовь, которая никогда не умирает. Знаю, ты можешь возненавидеть меня за то, что я объявился спустя столько лет и перевернул твою жизнь, но я надеюсь, что твое сердце умеет прощать. Все мои преступления были совершены из-за любви и ради любви. Надеюсь, что это чувство тебе не чуждо и ты поймешь меня. Навеки твой, Джино Кавалли.

      Дочитав письмо, я застыла. В мыслях крутились то одна, то другая строчка из письма. «Я твой отец»... Каково услышать подобное в 27 лет? Я и представить не могла.

— Ты уверен, что это правда? — спросила я, надеясь, что Тео не выйдет из себя. Не знаю, насколько глупым был мой вопрос. Неужели Тео бы привел свои апартаменты в такое состояние, если бы не поверил содержанию письма.

— Сначала не поверил, но фотография... — Тео протянул мне старую фотографию. В тот момент и я поверила, что Джино Кавалли говорит правду. Внешняя схожесть между Тео и молодым парнем с фотографии была заметна невооруженному глазу. Тео был настолько на него похож, что ДНК-тест был ни к чему. Те же глаза, нос, брови, губы...Потрясающее сходство.

— Вы очень... — прошептала я, продолжая рассматривать фотографию. Марсела была действительно очень красива, впрочем, сейчас она выглядит не хуже. Невероятно эффектная женщина. Интересно, всегда ли у нее был такой характер, как сейчас?

— Похожи, — продолжил мою фразу Тео. — Мне всегда казалось, что я похож на маму, так как с отцом у меня не было никаких внешних сходств. Теперь понятно, почему.

— Я и представить не могу, каково тебе, — отложив фотографию, прошептала я и взглянула на Тео. — Но я рядом, Тео.

— Я гребанный бастард, Элеонора! Как мне после всего этого смотреть в лицо отцу? А моя мать... Я видеть ее не хочу! Как она могла так мерзко поступить?! Мой отец... — сорвался Тео и замолк в попытке совладать с собой. — Ричард Мейсон потрясающий человек, и я всегда мечтал быть похожим на него. И он действительно любил и все еще любит мою мать. Но даже этого было недостаточно, чтобы жена была ему верна. Да что уж там верность! Она не просто изменила, она, черт подери, залетела от любовника, будучи в браке. Я — плод ее измены. Как я должен с этим жить? Зачем он объявился спустя столько лет? Он чертов эгоист.

       Закончив тираду, Тео сник. Он уселся на диван и опустил голову. Тео был разбит, а мое сердце больно сжималось, когда я видела его состояние. Медленно пройдя к нему, я уселась рядом. Попытки подобрать правильные слова были тщетными, ведь в такой ситуации никогда не знаешь, как человек отреагирует на то или иное слово. Иногда лучше вместе помолчать, чем что-либо говорить.

— Ну, по крайней мере, твои родители будут еще лучше относиться ко мне, когда узнают, что я наполовину итальянец. — усмехнулся он, и напряжение в комнате пропало. Он украдкой взглянул на меня и снова опустил голову.

— Хотя нет, когда они узнают о том, что я — бастард, им не захочется иметь ничего общего со мной и моей семьей, — холодно добавил он, уставившись куда-то в стену.

— Перестань называть себя так! Тео, ошибки твоих родителей не определяют тебя, — я осторожно взяла его за руку и переплела наши пальцы. — Ты ни в чем не виноват.

— Я виноват в том, что я родился, — обреченно произнес он. Сердце болезненно сжалось от произнесенных им слов. Мой бедный Тео. Как же ему было больно!

      Без колебаний я встала перед ним на колени, взяла его руки в свои и взглянула ему в глаза. Глаза маленького мальчика. Он был сломлен, сломлен давно. Письмо Джино Кавалли стало последней каплей. Я одновременно презирала этого человека за ту боль, которую он причинил Тео, и уважала за смелость и правдивость. Каждый человек имеет право знать правду о том, что его касается, даже если эта правда ранит.

— Ты ценен, Тео. Ты — не плод измены, ты — плод любви. Да, неправильной любви, незаконной любви, но все же любви. И день твоего рождения, я уверена, был одним из самых счастливых в жизни твоей матери. Не зря она выбрала для тебя такое имя, — положив ладонь на его щеку, с нежностью произнесла я. — Ты подарок Бога: для своей матери и для меня. Я знаю, что тебе больно, но, пожалуйста, не позволяй этой боли наполнять твое сердце тьмой.

Последняя стена между нами разрушилась, и я увидела, как его глаза заблестели от подступивших слез. Еще никогда Тео не обнажал так свою душу передо мной. И это было ценно для меня. Он настолько мне доверял, что готов был показать свою слабость. Это продлилось буквально пару секунд, но этого было достаточно, чтобы я увидела его глубокие душевные раны.

Он часто заморгал и поспешил вытереть глаза, стараясь вернуть маску силы и несокрушимости. Я восхищалась его самообладанием.

— Хоть бы ты всегда была рядом, — произнес он с надеждой.

— Буду, — пообещала я, нисколько не сомневаясь в своих словах. Разве что-то может нас разлучить?

***

       С трудом объяснив маме сложившуюся ситуацию, я все же выпросила разрешение остаться ночью у Тео. Мне не хотелось оставлять его одного в таком состоянии. Он был для меня кем-то гораздо большим, чем просто бойфренд. Хоть мы и не были женаты, я испытывала к нему все то, что в норме жены испытывают к мужьям. Осознание того, что нам действительно пора пожениться свалилось на меня как гром среди ясного неба. Мне не хотелось каждый раз просить у родителей разрешения, чтобы провести с ним время, потому что находиться рядом с ним для меня было естественнее, чем с членами своей семьи.

— Если ты не против, я останусь на ночь, — сказала я, вернувшись из гостевой комнаты после телефонного разговора с матерью. Да, это был тяжелый разговор, но я настояла на своем и победила.

— Против? Я против того, чтобы ты уходила, — настроение у Тео значительно улучшилось, и это безумно меня радовало. Он крепко меня обнял и прошептал слова благодарности за то, что я решила остаться. Я сумела поддержать его, это вселяло в меня надежду, что я смогу стать для него хорошей супругой. Мне хотелось быть рядом с ним даже в тяжелые времена, что было доказательством глубины моей любви к нему.

— Я ведь обещала, что всегда буду рядом, — улыбнувшись, прошептала я. Тео выпустил меня из своих объятий и взглянул мне в глаза так, как только он умел: с такой глубиной, что слова больше были не нужны, чтобы передать его чувства.

— Я о другом, — взяв меня за руку, он прошелся кончиками пальцев по моему безымянному пальцу. Сердце затрепетало от мысли, что когда-нибудь мы с Тео создадим свою семью.

— Я тоже, — я смущенно улыбнулась и опустила глаза. В глубине души я всегда мечтала, чтобы мы поженились, но, конечно, долгое время отрицала это из-за определенных страхов и давления общества, твердящего, что выходить замуж рано — глупо. Что в этом глупого, если ты встретил своего человека? Зачем терять время?

— Правда? — с недоверием спросил он, сведя брови. Конечно, он мне не поверил. Я столько раз говорила «не хочу замуж» и «мне рано выходить замуж», что теперь мои слова были похожи на шутку. Казалось, я так часто это твердила, чтобы убедить саму себя.

— Да. В болезни и в здравии хочу быть рядом или как там говорят в этой клятве... — я замялась, пытаясь вспомнить остальные детали клятвы, но ничего у меня не вышло: чувства переполняли меня настолько сильно, что разум перестал функционировать.

       Тео широко улыбнулся, совсем позабыв о том письме. Он расцеловал все мое лицо в радостном порыве и прижал к своей груди. Его сердце бешено колотилось. Как и мое.