Поболтаем, куколка

наверху примерная страница Лейни в Твитере_______________________________________

Воздух в коридоре был густым и спёртым. Духота давила на виски, а гул голосов бился о стены, рикошетом ударяя по барабанным перепонкам, создавая сплошную, оглушающую волну звука.

Куколка шла впереди меня, метра на три, не больше, неуверенно обходя студентов, то и дело бросающих на нее глумливые взгляды или пошлые фразы, которые она терпеливо игнорировала. Ее походка стала более неуклюжей, а движения дерганными и нервозными, будто под кожей у нее запутался рой пчел, не давая ни секунды покоя. Как минимум пять раз она споткнулась о собственную ногу, три раза столкнулась с рядом проходящими студентами, и восемь раз роняла то тетрадь, то ручку на пол, и суетливо поднимала, пока никто не успел наступить.

Она снова была в этой чертовой короткой черной юбке, едва прикрывающей ее бедра, и розовой футболке с бисерной вышивкой по краям, но все мое внимание, весь мой ебучий, больной разум цеплялся за белые кружевные чулки, плотно облегающие ее стройные ноги и предательски исчезающие под подолом. У меня раньше не было никаких долбаных фетишей, связанных с одеждой, помимо, может, обычных футболок с глубоким вырезом, открывающим ключицы, но вид ее ног в чулках...

В голове крутилась лишь одна навязчивая, больная идея. Одна мысль, выжигающая все здравые мысли, пульсирующая в висках в такт бешеному стуку сердца. Сука, как же я хочу затащить ее в любую пустую аудиторию, прижать к первой попавшейся парте, забыть кто я, кто она, забыть про пари, про всевозможные рамки приличия, про все принципы, которые я выстраивал всю свою жизнь. Я встал бы перед ней на колени, упиваясь унизительным, рабским положением перед ней, этой малолетней шлюхой, и ощутить, как в груди разливается пьянящий, греховный жар.

Я бы медленно с наслаждением мазохиста, растягивающего момент перед казнью, взял ее ногу, такую хрупкую, что, кажется, можно сломать одним неверным движением, и начал ненормальный, интимный ритуал. Снимал бы эти чертовы чулки, сначала один, потом другой, чувствовал под пальцами шелковистость проклятого кружева, скользящего по коже, а под ним упругую, желанную молочную кожу. Я бы сходил с ума, слыша ее тяжелое дыхание, и тихий глухой звук ткани, отделяющийся от кожи.

Блять, я бы целовал каждый освобожденный сантиметр, как одержимый паломник, начиная от тонкой, почти детской щиколотки, чувствуя под губами ее пульс. Проводил бы губами дальше по напряженной икре, по гладкой, прохладной голени, поднимался все выше, к той сокровенной, мягкой и нежной части бедра, где кожа становится особенно горячей, где кровь пульсирует так, что ее слышно гулом в ушах.

Я бы кусал эти безупречные, гладкие бедра, оставлял бы багровые, откровенные следы, а потом мягко целовал, чтобы смягчить боль, чувствуя под губами, как дрожит ее тело, впитывая в себя эту безумную смесь греховного вожделения и ненависти к самому себе. Я бы щипал ее розоватую кожу, резко, до слёз, заставляя её вздрагивать, пока она била бы меня кулаками, кричала бы этим противным, приказным, сводящим с ума голосом, чтобы я отвалил. Ее проклятья были бы бензином, который я подливал в свой внутренний ад.

Каждый её вопль, каждая попытка оттолкнуть, каждое «нет» делали бы моё желание только острее. Горячее расплавленного металла. Невыносимее, пока оно не начинало жечь изнутри, не становилось единственным центром моего существования.

У меня больные, грязные, конченные фантазии.

Мне мерещился сладковатый аромат шампуня, всякий раз когда пряди ее волос колыхались от резкого движения, вдалбливаясь в память так глубоко и остро, что казалось, это будет единственным запахом, который я теперь смогу услышать. Каждый вздох, который она делала, каждое движение воздуха вокруг её тела отдавалось во мне коротким замыканием, одним сплошным, рваным импульсом в мозг.

Все два дня выходных я не отлипал от фотографий в её твиттере, проваливаясь в этот эротический цифровой ад с головой, снова и снова просматривая каждый изгиб, каждую кривую линию ее тела до тех пор, пока глаза не начинали слезиться от яркости экрана, а в паху не стоял тупой, ноющий кол, не дававший нормально думать.

Десятки ракурсов этого невероятно мягкого, женственного тела вызывали восхищение и больное возбуждение одновременно. Меня завораживала ее безупречная молочная кожа, чуть розоватая, словно по ней намеренно шлепали, придавая румяный эффект. Так и хотелось провести по ней языком, чтобы почувствовать тепло и нежность, а затем грубо целовать, кусать, щипать, всасывать мягкую кожу, вызывая ее рваные стоны.

Блять, я хочу услышать, как она стонет.

Куколка была шикарна в каждом гребаном комплекте эротического белья. В черных кружевах, обхватывающих ее маленькую, упругую грудь; в кремовом шелке, от которого ее кожа казалась еще белее, еще недоступнее; в чем-то воздушном, белом и невинном, что лишь подчеркивало всю порочность кадров, выделяя плавные изгибы ее бедер, тонкую талию и округлость ягодиц, которые так и хотелось сжать, оставив на них следы от пальцев.

Я пялился на фотографии утром, едва открыв глаза, за завтраком, после завтрака, за обедом, в коротких перерывах на тренировке, в душе, вечером и ночью, когда только прерывистый звук моего собственного дыхания и тяжесть внизу живота напоминали, что реальность еще крутится вокруг.

Казалось, что я лишусь рассудка, если еще раз почувствую это тупое, животное возбуждение, вынуждающее вскакивать и бегать в душ, чтобы под ледяными струями воды пытаться смыть с себя этот навязчивый образ. Но он впивался в мозг, и, даже закрыв глаза, я видел ее. Так хреново от того, что она, доступная взглядам любого ублюдка в сети, не позволяла мне даже прикоснуться к себе, отшатываясь как от прокаженного. А я так хотел просто дотронуться до нее.

Я не понимаю, что со мной происходит.

Можно списать все на бестолковую аморальную похоть и пообещать себе, что рано или поздно я все равно ее трахну и забуду, но дело было не только в физической потребности. Я хочу узнать, что у нее в голове. Хочу разобраться во всей хуйне, крутящейся вокруг нее. Я чувствовал, как во мне просыпается какая-то темная, ненасытное любопытство и интерес. Меня больше не устраивала цель просто получить ее тело, я хотел ее полностью.

Заглянуть в ее сознание, узнать, чем она живет, о чем думает, найти тот сломанный винтик в ее психике, который заставлял ее метаться от одного извращеного ублюдка к другому, и лежать полуголой перед объективом циничного придурка, торгующего женским телом.

Это было хуже, чем просто желание. Это была маниакальная, всепоглощающая потребность. Я хочу ее разум. Ее душу, как бы глупо это не звучало для моей атеистической натуры. Ее самые грязные, самые постыдные, самые больные мысли. Я хочу говорить с ней, слышать ее голос, даже если она будет посылать меня на хуй.

Какое-то подобие рационального мышления появилось у меня только в воскресенье вечером. Я не обращал особого внимания на мужчину, который иногда фигурировал на фотографиях, изредка сжимавшего ее шею, руку, бедро или лицо. В основном в кадр попадали только его руки до локтей, просто в качестве элемента доминирования.

Я заметил, что руки на всех фотографиях принадлежат одному и тому же мужчине, вернее, молодому парню, возможно, моего возраста. И что самое интересное, когда парень участвовал в фото, то ракурс снимка всегда смещался. Камера была направлена либо сверху, либо сбоку, тогда как на остальных фотографиях использовался эффект селфи или размытой съемки.

Я пришел к выводу, что этот парень и есть сам фотограф. Теория подтверждалась еще и тем, что ее ник был записан весьма иронично для меня — @Delayne_dolL. Возможно, когда я называл ее куколкой, она думала, что я насмехаюсь, намекая на ее твиттер. Но надпись сверху, а именно «Bill's doll», вызывала у меня больше вопросов.

Подробно изучив ее подписки в профиле, я нашел еще двадцать два аккаунта, проваливаясь в кроличью нору других эротических страниц нескольких девушек. Жгучая брюнетка с ярко-красными губами, в еще более откровенных нарядах и позах, чем Лейни, под резким, режущим глаз светом красных неоновых ламп. Русоволосая девушка в белье под стиль гранж и соответствующей темной обстановкой. Рыжая полноватая девушка в винтажных коротких платьях в викторианском стиле на готическом фоне. Еще одна блондинка, позирующая в белье и с какими-то бдсм-элементами на теле.

Подобных профилей было восемь; у каждой девушки был похожий ник как у Лейни, и сверху — одна и та же надпись «Кукла Билла». Другие четыре аккаунта были абсолютно безобидными, с грим-артами и профессиональными косплеями на героинь из видеоигр, комиксов и фильмов.

Ну и наконец, аккаунт того самого Билла. Простой заурядный светловолосый парень со средним телосложением, странным вкусом в одежде и обычным профилем. Он переставал быть обычным, когда ты осознаешь, что ему принадлежат все эти аккаунты, имеющие десятки, а то и сотни тысяч подписок. Выходит так, что все эти девушки его модели, то есть «куклы», как он их называет.

Одна из них моя куколка.

Что там она говорила? «...мой твиттер — это хобби. Я работаю над страницей не одна». Значит, она зарабатывает на том, что является моделью виртуального эротического журнала. Хорошо, ладно. Допустим, ей нравится фотографироваться в белье, но что насчет продажи своего тела? Откуда пошли все эти слухи? В машине она их полностью отрицала, сказав, что не спит с мужчинами за деньги. Тогда откуда слитые фото с мотелей? Откуда те больные видео с избиениями? По словам Калеба, учащегося с ней в одной старшей школе, ее откровенные видео разлетелись, когда он учился в выпускном классе. Так сколько ей было лет, если у них разница в три года? Пятнадцать? Выходит взрослый мужчина насиловал пятнадцатилетнюю?

В голове пухло от напряжения, в ней роились и сталкивались мрачные догадки, одна нелепее другой, цепляясь друг за друга и обрастая мерзкими подробностями, которые заставляли холодеть кровь и сжиматься сердце. Я снова склонялся к версии насилия, но не мог найти весомых аргументов.

Она меня просто наебывает. У нее блять цель выебать мне мозг раньше, чем я выебу ее. Возможно, ребята были правы во всем, и дело лишь в аморальности куколки. Насилие всегда оставляет на своей жертве отпечаток, а ее сложно было назвать жертвой.

Моя мать впала в глубокую депрессию после тяжелого развода с мужем, систематически применяявшим к ней физическое насилие просто из ревности. Я помню, как мама не могла ходить на работу, хотя очень любила театр; не общалась с подругами; подолгу лежала на кровати, тупо уставившись в потолок. Пять лет систематического насилия привели умную и яркую женщину к апатии, длившуюся три года. Два года лучшая подруга моей матери заставляла ходить ее к психологу, и только на третий год, мама смогла самостоятельно взять себя в руки и потихоньку начать налаживать жизнь.

И появляется вполне себе логичный вопрос: могла ли Лейни, будучи всего лишь подростком, пережить не только физическое, но и сексуальное насилие со стороны взрослого мужчины и остаться при этом нормальной? Она же продолжала общаться со своими подругами и успешно закончила школу, несмотря на утихшую активность в старших классах. Поступила в один из лучших университетов, занимается спортом, в то время как моя собственная мать впала в такую глубокую депрессию, что ей порой было не под силу заставить себя даже пойти в душ.

Куколка повернулась через плечо, не сбавляя шага, и заметила меня в толпе других студентов. Замешательство на ее лице смешалось с испугом, и она ускорила темп, легким бегом отдаляясь от меня все дальше. Я ускорил шаг. Она завернула в другой коридор и выбежала на задний двор университета.

Волнение исходило из каждого взвинченного и нервозного движения ее тела: то как она твердо ставила стопу на мокрый тротуар, стуча каблуком черных балеток; то как сумка каждый раз тревожно билась о ее бок; то как она резко откидывала волнистые волосы назад, чтобы те не лезли в лицо; то как ее пальцы напряженно сжимали ручку сумки, чтобы она не сползла с плеча.

Солнце палило нещадно, от раскаленного асфальта заднего двора поднимались марева, делая воздух плотным и душным. Где-то вдали слышались отголоски студенческого гомона, но на заднем дворе царила подозрительно неестественная тишина, нарушаемая лишь ее сбивчивым дыханием и хаотичным стуком каблуков розовых балеток о тротуар.

— Прекрати! — взвизнула она, оборачиваясь на меня через плечо, и в ее темных глазах мелькнула знакомая смесь паники и раздражения. — Чего ты хочешь от меня? Отстань!

— Поболтать, — коротко бросил я, без проблем догнав ее, сделав всего два длинных шага.

Я крепко схватил ее за локоть, оттаскивая к более уединенной части двора. Куколка вздрогнула всем телом, инстинктивно пытаясь отдернуть руку, лихорадочно оглядываясь по сторонам в поиске спасения, но мы были практически одни, лишь небольшая компания ребят кружилась возле турников и не обращала на нас никакого внимания.

Сама виновата, раз решила убежать сюда. Половина универа сейчас обедали в столовой или толклись в кафетерии, если так сильно хотела спрятаться от меня, то нужно было идти в более людное место. Ее паника и немой вопрос в глазах будто подливали бензина в огонь, тихо тлеющему у меня в груди.

— Подожди, — она сказала это примирительным, почти кротким тоном, но я уловил скрытую дрожь в ее голосе.

Ее холодные тонкие пальцы легли на мое запястье, пытаясь отцепить его от своей руки. От прикосновения ее кожи к моей по телу прошелся резкий электрический заряд, стрельнувший прямо в голову коротким замыканием.

— Давай ты не будешь меня вот так хватать? Мы можем просто поговорить, как нормальные люди.

Как нормальные люди? Иронично слышать это от тебя, куколка. Я все же разжал пальцы, разрывая этот сладостно-напряженный контакт, оставивший на коже жгучее воспоминание, будто холодный ожог. Воздух снова разделил нас, но напряжение никуда не ушло, оно витало между нами, густое и осязаемое, настолько, что казалось, оно способно оседать на коже.

— Садись туда, — я указал рукой на ближайшую скамейку, скрывающуюся в легкой тени от небольшого дерева.

Она послушно пошла и уселась на самый край деревянной скамьи, поправив короткую юбку на коленях, словно от этих суетливых движений она могла стать длиннее. Эта ее покорность и тихое подчинение вызвало во мне короткую, но ядовитую вспышку раздражения.

Я нарочно придвинулся вплотную, усаживаясь так, что наши бедра почти соприкоснулись, и наклонился к ней, позволив себе на секунду утонуть в сладком карамельном запахе ее кожи, смешанном с легкими, едва уловимыми цветочными духами. Лейни вся напряглась, спина ее выпрямилась, пальцы впились в край скамейки, но она не сдвинулась с места.

— Так... о чем... о чем ты хотел поговорить? — шепеляво прошептала она, глядя куда-то мимо меня.

Ее зажатость, этот вечный, въевшийся в подкорку страх бесили до физического неудобства, до неприятного покалывания на коже под одеждой. Мне нравилось, когда она закипала, когда в ее глазах вспыхивал огонь истерики, когда слова, острые и колючие, сыпались из ее губ, когда она смотрела на меня как на насекомое и хотела врезать. Или когда она была спокойна и расчетлива, как тогда в машине. Правда, при ее спокойствии начинал сходить с ума я, но ради таких моментов, в которые проявлялась настоящая она, можно было пойти на любые жертвы.

— Расслабься, — предложил я, и мои пальцы сами, будто против воли, потянулись к ее волосам, убирая непослушную золотистую прядь с ее щеки. Какие же у нее невероятно мягкие и шелковистые волосы. — Тебе же понравилось изводить меня в машине? Можешь делать то же самое сейчас, если по-другому ты не умеешь.

Она посмотрела на меня как на ненормального, несколько секунд изучая мое лицо, будто выискивая в нем хоть крупицу здравого смысла, а затем резко, почти отчаянно отвернулась, сжав в тонких пальцах складки своей юбки. Куколка приоткрыла рот, ее губы, накрашенные легким персиковым блеском, дрогнули, она явно хотела что-то сказать, что-то колючее и язвительное, но передумала, резко сомкнув их и прикусив.

Нет, куколка, так не пойдет. Ты будешь говорить со мной.

— Не стесняйся. Скажи все, что хотела.

Она вздохнула, глубоко, как будто готовясь к прыжку, поерзала на месте, чтобы устроиться поудобнее, и ее бедро на секунду, на одно мгновение, коснулось моего, отодвигая от себя. Жаркий, красноречивый толчок, от которого кровь ударила в виски. Я усмехнулся ее жалкой, неумелой попытке взять под контроль хоть что-то в этой ситуации, но демонстративно отодвинулся на считанные сантиметры, давая ей эту жалкую иллюзию пространства. Моя рука снова, предательски, потянулась к ее волосам, играя с вьющимися прядями, падающими на спину.

— Мне кажется, что у тебя есть какое-то психологическое расстройство, — наконец выпалила она, глядя прямо перед собой.

— Да ладно, — я коротко, беззвучно рассмеялся, поражаясь ее тупому, детскому умозаключению.

У меня, значит, проблемы с головой, а у тебя, скачущей от одного хрена к другому, все зашибись?

— Именно так, и я уже поняла, какое.

— Неужели, — с сарказмом выдавил я, несильно дернув за светлую прядку.

Она нахмурилась, губы ее подрагивали, но она не отстранилась, продолжая делать вид, будто мои действия ее никак не выводили из себя и не задевали.

— И какое же у меня расстройство, по твоему экспертному мнению?

— Нарциссическое.

Подумать только. Я для нее просто гондон с завышенной самооценкой? Обидно. И смешно.

— Серьезно? — удивленно спросил я, наклоняясь ближе, чтобы видеть каждую микротрещинку в ее маске равнодушия.

— Думаешь, я ошиблась? — она все так же не смотрела на меня, уставившись на свои колени.

С синяками. У нее на коленях синяки. Интересно, откуда, блять, они у тебя взялись? Раздражение острыми когтями скребло внутренности в груди. Я тяжело выдохнул и отвел взгляд от ее ног, концентрируя свое внимание на ее голосе. Что она там спросила?

— Еще бы? — язвительно сказал я. — У меня с этим расстройством нет ничего общего. И вообще, я вполне адекватный человек.

Лейни фыркнула, и в ее карих, почти шоколадных глазах внезапно вспыхнул хитрый, опасный огонек. Она выпрямилась. В ее позе и в наклоне головы появилась тень той самой дерзости и строптивой натуры, что доводила меня до приятного, белого каления где-то глубоко внутри.

— А давай проверим.

— И как же? — довольно-таки неожиданный поворот, но мне стало безумно интересно узнать, что она задумала.

— Решим тест. В интернете их довольно много для самодиагностики.

Я хуею с ее предложений.

— О, точно, — хмыкнул я, погладив ее волосы и накрутив на палец шелковистую прядку. — Ставить диагноз по результату теста из интернета, когда это должен делать только квалифицированный специалист... это сильно.

— Говоришь ты тоже как типичный нарцисс, — парировала она, не моргнув и глазом, уже доставая из сумки телефон.

Ее пальцы слегка дрожали, пока она что-то печатала в поиске Гугла. Неужели я настолько ее пугаю, что она не может успокоиться? Я хуже, чем те мужики, которым ты отсасываешь до синяков на коленях?

— Хорошо, давай свой тест, куколка, — я откинулся на спинку скамейки, чтобы не давить на нее, продолжив гладить ее волосы, теперь уже проводя пальцами по напряженным мышцам спины через тонкую ткань футболки.

Единственное прикосновение, которое я мог себе позволить, лишь бы не спугнуть ее.

— Отвечай честно. Я пойму, если ты солжешь, — строго сказала Лейни, листая ленту Гугла, тыкая на вкладку и открывая какой-то сайт с завлекающим заголовком.

Она собирается ставить мне диагноз с помощью теста из интернета? Это настолько абсурдно, что даже смешно.

— В тебе детектор лжи встроен?

— Первый вопрос, — проигнорировала она мое замечание, и ее голос стал четким, ровным, как у диктора на новостном канале. — «Кажется, другие люди недостаточно ценят мои хорошие качества». Есть три варианта ответа: «Не обо мне», «Отчасти обо мне», «Определенно обо мне».

— Определенно обо мне, — я наклонился к ней, и наши взгляды на секунду встретились. Ее зрачки резко сузились. — Ты же намеренно игнорируешь во мне хорошие качества. Это немного обидно, знаешь ли.

Ее тонкие пальцы чуть сильнее впились в гладкое дерево скамейки, прежде чем она отвела взгляд снова к экрану. Я продолжил разглядывать ее, подметив новые, неуловимые ранее детали в ее внешности. На лице у нее две мелкие родинки, а на переносице и щеках россыпь десятка светлых, едва заметных веснушек. И еще я заметил, что один передний зуб у нее чуть кривее другого, делая ее редкую улыбку очень милой. Жаль, что эта милота быстро испарялась, стоило лишь вспомнить, кто она на самом деле.

— «Когда вокруг много людей, я часто становлюсь самокритичным и чувствую, что на меня все смотрят».

— Не обо мне.

— «Я легко могу поставить себя на место другого человека», — прочла она следующий вопрос, и в ее голосе, на этот раз, прозвучала едва слышная, но отчетливая насмешка.

Я почувствовал, как в груди зашевелилось что-то колючее.

— Отчасти обо мне.

— Хочешь сказать, что тебя действительно беспокоят чужие чувства?

Как же плохо, как же поверхностно ты меня знаешь, куколка. Я чувствовал ее учащенное и горячее дыхание, до безумия, до боли манящее. Ужасная, острая, животная потребность сжать ее шею и притянуть к себе, грубо впиться в эти мягкие, накрашенные блеском губы, ударила в голову, жаркой, тяжелой волной двинувшейся вниз живота.

Дыхание перехватило. Я моментально, почти рывком, отстранился от нее, снова откинувшись на спинку скамейки, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Рука сама потянулась к карману за сигаретами, но я остановил себя. Кажется ей не нравился запах сигарет, судя по тому с каким пренебрежением она смотрела на них в моих руках и как морщила нос, от резкого запаха.

— Много там еще вопросов? — тяжело выдохнул я, глядя в сторону, на высокие пальмы и деревья.

— Пятнадцать, где-то. «Мне нравится, когда мне делают комплименты».

— Определенно обо мне, — пошутил я, переводя на нее взгляд. — Особенно если комплимент сделаешь ты.

Она фыркнула, но щеки ее покрыл легкий румянец. Возможно, стоит сменить тактику. Может, стоит быть более вежливым и мягким. Кто знает, вдруг у нее больные фантазии просыпаются только в постели. Если я подарю ей цветы или какие-нибудь сладости, как другим девушкам, ей это понравится?

— О, — ее голос прозвучал почти торжествующе, но в нем, как и всегда, слышалась нервная дрожь. — Следующий вопрос... он точно про тебя. — Она повернулась, окинув меня насмешливым взглядом. — «Мои тайные мысли, чувства и действия могли бы шокировать некоторых моих друзей». — Она сделала драматическую паузу. — Интересно, твои друзья знают обо мне?

— Нет, не знают и не будут знать.

— Почему ты им не скажешь? Твои действия могут их шокировать?

— Мы проходим тест, помнишь? — сухо отрезал я, дернув ее за волосы, и она недовольно нахмурилась. — Продолжай читать вопросы.

— Какой ответ на вопрос? — с нажимом спросила она, взглядом буравя дыру между моих глаз.

— Не обо мне.

Лейни закатила глаза и отвернулась к экрану.

— «Я особенно чувствительно реагирую на успех и неудачи».

— Определенно обо мне, — сказал я и уловил ее недоуменное, удивленное выражение лица. Она явно ожидала другого, более циничного ответа. — А что? Я занимаюсь профессиональным спортом с восьми лет. Конечно, поражения меня бесят.

— И сколько поражений у тебя уже было? — спросила она, и в ее вопросе прозвучало мелкое любопытство.

— Два из восемнадцати, — неприятные воспоминания тут же нахлынули, снова вызывая приутихшую, но все еще живую злость. — Давай дальше. Чем быстрее закончим, тем лучше.

— «В отношениях я то обожаю, то презираю другого человека».

— Отчасти обо мне.

— «Даже находясь в группе друзей, я часто чувствую себя одиноко и неспокойно».

— Не обо мне, — отрезал я.

Вопрос за вопросом, которые уже начинали утомлять своим примитивным, мозгоправским содержанием, но я продолжал терпеливо отвечать, потому что это была единственная, пусть и убогая форма диалога, на которую мы могли сейчас пойти.

— «Я стараюсь избегать отвержения любой ценой».

— Этот тест случайно не ты составляла? — хмыкнул я, чтобы сбросить напряжение, рассматривая замысловатые бисерные узоры на ее футболке. Выглядело как ручная работа. — Слишком уж он персонализированный.

— Его составляли профессиональные психиатры для людей с нарциссическим расстройством личности, — огрызнулась она, не поднимая глаз.

— Определенно обо мне, — сказал я, глядя прямо на нее, и она тихо усмехнулась. До меня не сразу дошла причина ее издевки. — Я имел в виду ответ на вопрос. Сколько там еще? Твой тест не заканчивается?

— Осталось немного, — она сделала паузу, отмечая мои ответы, и остановившись перед следующим вопросом.

Воздух между нами внезапно сгустился и стал тяжелым, как перед грозой. Она молчала, и я видел, как ее пальцы сжимают телефон так, что костяшки побелели.

— «Иногда у меня возникают фантазии о насилии, и я не знаю почему». — Лейни строго посмотрела на меня. — Не смей врать.

Тишина повисла между нами, тяжелая и вязкая, как смола. Я видел, как она сглотнула, как ее горло сработало пульсирующим движением, видел, как ее пальцы впились в собственные колени до побеления ногтевых пластин. Я снова посмотрел на синяки на ее ногах.

— Не обо мне, — соврал я впервые за все время этого идиотского тестирования.

— Врешь.

— У меня нет таких фантазий, куколка.

Я продолжал нагло лгать, глядя ей прямо в глаза, игнорируя судорожный стук собственного сердца. Глупо, конечно, до смешного глупо, учитывая все мои предыдущие действия по отношению к ней, которые нельзя назвать добровольными. Да и мысли у меня не самые радужные. Она прекрасно понимала, что я обманываю ее, и меня это так выбешивало.

— Я же просила не врать.

— Хорошо. — терпение лопнуло, и я сорвался, не выдерживая ее взгляда. — Определенно обо мне. Довольна? — жар злости залил меня с головы до ног.

Какого хрена ты вообще смотришь на меня с таким презрением? Это не я умолял мужиков избивать себя ремнем и трахать как последнюю шмару. С чего вдруг у тебя столько выебонов?

— «Я стараюсь отвечать за последствия своего поведения».

— Отчасти, — прошипел я, уже не глядя на нее.

Заебала, дура.

— «Мне иногда трудно понимать людей».

— Отчасти.

— «Я испытываю удовольствие, манипулируя людьми».

Злость и раздражение, притупившиеся за последние два дня, проснулись от спячки и принялись изводить меня с прежней, знакомой интенсивностью. Ей определенно, черт возьми, нравилось это. Нравилось выводить меня из равновесия, ковыряться в мозгах, тыкать в кривые места. Она делала это с таким утонченным, садистическим мастерством.

— Отчасти, — сквозь зубы выдавил я, чувствуя, как напряглись мышцы челюсти.

По моим предположениям, вопросы должны были уже закончиться, и если этот идиотский тест в итоге покажет, что у меня реальные проблемы с головой, то я, черт побери, наплюю на все ее возрастные ограничения, затащу в ближайшую пустую раздевалку, прижму к холодной стене и...

— «У вас нет или очень мало деструктивных нарциссических черт», — она прочитала это растерянно, с каким-то немым сомнением в голосе, будто не веря собственным глазам. — «Вы вряд ли находитесь в постоянном поиске внешней валидации, внимания или восхищения».

Я медленно перевел дух, выпуская половину гнева, сковывающего мышцы.

— Так неожиданно, — я поднял брови с преувеличенным, театральным удивлением. — Кто бы мог подумать.

— Я уверена, что ты приврал во многом, — она резко опустила телефон на колени, ее голос потерял былую уверенность, и в нем слышалась ебучая досада. Ты так сильно хотела, чтобы я оказался психическим долбоебом? — Ты отвечал так, как было выгодно.

— Какая ты недоверчивая, куколка.

Она засунула телефон в карман и резким движением повернулась ко мне, впившись острым взглядом в мое лицо.

— Почему ты скрываешь меня от своих друзей? — спросила она внезапно, и в ее голосе снова прозвучала знакомая, колючая злость. — Боишься, что они осудят тебя?

— Поверь, они не осудят, — усмехнулся я, наклоняясь к ней снова, на этот раз позволяя себе дышать ей в лицо.

— Им плевать, что их друг домогается несовершеннолетнюю? — ее слова прозвучали слишком громко. Она была так возмущена, так полна гнева, что это даже заводило до потери пульса. — Я младше тебя на 7 лет! Когда ты пошел в первый класс, я только родилась. Это нормально по их мнению?

— На 6 лет, — жестко, отчеканивая каждое слово, поправил я ее. — Мне исполнилось 24 в начале сентября, а тебе исполнится 18 через две недели. Не переживай. Я подожду тебя.

— Один год не имеет никакого значения! — вспыхнула она, ее щеки залились густым румянцем. — И что значит, «подождешь меня»? Ты совсем охренел?

— Ты встречалась с мужчиной, которому было под сорок, если верить слухам, — холодно, без эмоций, напомнил я ей, и в моем голосе прозвучала не ревность, а констатация факта. Ее лицо исказилось от обиды, губы задрожали. — Он был в два раза старше меня. Так к чему эти внезапные моральные претензии, а?

Я наблюдал, как каждое слово впивается в нее, как отступает кровь, оставляя кожу мертвенно-бледной, и странное, уродливое удовлетворение скреблось у меня внутри. Это не была ревность, а ядовитое торжество, когда ты наконец-то вскрываешь гнойник и видишь всю грязь. Она рванулась назад, будто от прикосновения раскаленного железа. Ее ладони с силой, которой я от нее не ожидал, врезались мне в грудь. Костяшки пальцев больно уперлись в ключицу.

— Это было давно! — ее голос сорвался на хриплый, надтреснутый крик, а в темных глазах вспыхнул такой чистый, неподдельный огонь ненависти, что по коже пробежали мурашки. — И тебя это не касается! Никого не касается.

В горле у меня встал плотный, горячий ком, сотканный из едкого презрения и ярости, которая разъедала все внутри. Давно? Типо когда тебе было лет двенадцать? Ты сама-то слышишь себя, куколка? Ты вообще понимаешь, что то, чем ты занимаешься, это полный пиздец?

Мы замерли, уставившись друг на друга, и тишина между нами была густой, звенящей. Секунды растягивались в вечность. Я видел каждую деталь ее лица: тонкую бледную кожу, розовый румянец на пухлых щеках, веснушки на носу и слегка размазанную тушь на веках. Я ненавидел ее за эту показную хрупкость, за эту игру в невинность, за то, что она заставляла меня чувствовать себя уебищем, при этом сама была в тысячу раз испорченнее.

Но под слоем этой ненависти, как под тонким льдом, копошилось другое, более страшное и неконтролируемое чувство. Жгучее, нездоровое любопытство. Оно было похоже на зуд глубоко в костях, который невозможно унять. Оно грызло меня изнутри, перемешиваясь с отвращением, создавая гремучую, опасную смесь. Я презирал ее и жаждал разгадать. Хотел отшвырнуть и не мог отвести взгляд.

Куколка не двигалась, так же впиваясь в меня взглядом, полным вызова и ненависти, но либо я действительно начал бредить, либо в ее глазах блеснуло влечение, подобное моему.

Где-то вдалеке, словно из другого измерения, послышался приглушенный звонок на следующую пару, разрезая натянутую до предела атмосферу. Лейни вздрогнула, словно возле нее раздался выстрел, и растерянно посмотрела в сторону главного корпуса.