Лучше сиди тихо, куколка

в этой главе ровно 8180 слов. Как объем 3 предыдущих глав почти_________________________________________

Как же меня все заебало.

Я стоял у стены, и весь шум, грузно висящий в комнате, наполненной легкой дымкой от сигарет, запахом спирта и марихуаны, приглушенными голосами и беспечными смешками, заполнял легкие удушливыми комками. У меня возникло странное желание вырвать легкие к херам, лишь бы не томиться в этой густой духоте.

Мой мозг анализировал перед собой только одну картину: суку Кетрин, подкладывающую мне палки в колеса всю неделю и несущую полную херню, за которую мне так и хотелось ей врезать, и Лейни, находящуюся в каком-то растерянном шоке от правды и легкой злостью на предательство бывшей лучшей подруги.

Кетрин держалась слишком уверенно на первый взгляд, но ее глаза блестели от замешательства. Не каждый день, наверное, ее лицемерную сучковатость раскрывают. Куколка нахмурилась и сказала ей что-то, отчего Прилипала на секунду замолчала. Ее глаза неожиданно сузились, губы сжались в тонкую полоску, лицо потеряло дружелюбную невинность, уступив место ее настоящей паршивой сути.

Меня уже начинало тошнить от ее высокомерного пиздахуебистого выражения лица, с которым она снисходительно растолковывала Лейни какую-то чушь. Даже не слыша ее слов, я уверен, что она несет полную фигню.

Кетрин произнесла что-то колкое, Лейни вся покраснела от гнева, как будто каждый осколок резкого тона, брошенный в ее сторону, вонзался под кожу и вызывал в ней ярость, которую она уже не могла сдерживать. Ее руки дрожали, ладони сжались в кулаки, в глазах у нее мелькнула не просто злость, а ненависть, отравляющая воздух вокруг и делающая его тяжелее.

Зато теперь в ее списке ненависти я на втором месте.

Обрывки резких фраз могли бы долететь до меня, подойди я немного ближе, но мне было лень и, если быть честным, стало как-то плевать.

Я уже не понимал, кого ненавижу больше. Кетрин с ее театральными вспышками обиды и возмущения и притворным тоном верной подруги, несправедливо обвиненной во лжи. Или Лейни, вызывающую у меня больное и пугающее чувство одержимости, которое я никогда не испытывал к девушкам.

На полутрезвую голову я не протяну на этой вечеринке больше и десяти минут. Люди вокруг суетились, передвигались слишком резкими и грубыми движениями. Их тела казались чересчур плотными и занимающими много пространства, настолько, что казалось, кислорода становилось все меньше и меньше. Мне казалось, что я ощущаю кожей каждую пылинку, оседающую на меня.

Полумрак в комнате освещали только неоновые красно-синие подсветки, и где-то по углам можно было увидеть приглушенный свет от настенных лампочек.

Душно. Шумно. Тесно.

Телефон в кармане неприятно завибрировал, отзываясь в бедре глухим звуком, подергивая нервы под кожей. Я достал его, отрываясь от удушливых мыслей и набирающей обороты перепалки девушек. Эндрю что-то строчил в чате.

Где ты, блять? 00:12Эй, придурок, ты обкурился что ли? 00:35Мейсон, ты где? 00:36Я в космос что ли пишу? 00:47Ладно, иди на хер. 00:54Не друзья, а долбаебы. 00:54Я возле входа на кухню. Если тебя это вообще ебет. 01:13А знаешь, иди на хер вместе с Тони. Черты, а не кенты. 01:16Ни один, бля, не отвечает. Я что, коллективно на хуй посланный? 01:16Я познакомился с прикольной девушкой. 01:23Не знаю, как ты и Тони, но я не пока планирую уезжать. 01:39

Я был так сильно увлечен куколкой, что даже не заметил сообщения лучшего друга. Человека, которого я знаю с восьми лет. Я сделал шаг назад и глубоко вдохнул, будто втягивал воздух через кожу, а не через нос, пытаясь проглотить тот жар, который оставила Лейни. В груди рос колючий клубок. Он сжимался и растягивался одновременно, давя на сердце и виски, заставляя мысли рваться наружу короткими, рваными вспышками, как искры, готовые прожечь все внутри.

Почему я так реагирую на нее? Это ненормально. Мои мысли о ней больные, а действия еще хуже.

Я не могу находиться с ней в одной комнате. Дышать одним воздухом. Слышать ее голос и видеть ее. Она будто насилует мой разум и сводит с ума. Притяжение к ней изнутри грызло меня, ломало, сжирало, заставляло каждую клетку и мышцу тела напрягаться, словно под воздействием тока. Это какая-то психическая аномалия под названием Лейни, и мне уже физически тяжело ее выносить.

Я отлип от стены и пересел в свободное кресло, чуть поодаль от остальных ребят. Достал телефон и открыл чат с Эндрю, быстро набирая сообщение.

Я был с извращенкой. Не видел, что ты писал. 01:45

Со стороны девушек доносились ругательства и откровенные оскорбления, но я не обратил внимание, уйдя с головой в чат с другом. Достаточно того, что я уже натворил. Эта чрезмерная зацикленность на какой-то легкомысленной идиотке мне только все портит. Она всего лишь предмет глупого спора, о котором я начинаю забывать с каждым разом все больше.

Говори себе это почаще, Мейсон: она просто девушка, на которую ты заключил пари, и все, блядь, на этом точка.

Живой все-таки. Ты телефон в задницу засунул, что не видел мои сообщения? 01:46

Я невольно усмехнулся, не испытывая никакого раздражения на его замечание, потому что сам бы взбесился, если бы мне не отвечали долгое время.

С какой девушкой познакомился? Ты еще на кухне? 01:46

Ответ прилетел быстро, будто он все это время ждал.

Да, я на кухне. Первокурсница с нашего направления. Со второй группы. Я пригласил ее на свидание в воскресенье. 01:47

Ага, и не было бы никакого свидания, если бы я его не кинул.

А если бы я тебя не кинул, ты бы ее не встретил. 01:47

Не оправдывайся, кидальщик. Что там с извращенкой? 01:47

Выебывается, как ты и говорил. 01:48

В этот момент женские голоса перекрыли собой любой другой шум в комнате. Что, блять, происходит? Я отвернулся от экрана, уставившись на девушек.

— Или ты думаешь, что это я твою порнуху по универу разослала? — издевательски бросила Кетрин, криво усмехнувшись. — Может, и в этом меня обвинишь, Ди?

— Заткнись, — процедила Лейни, взмахнув рукой, собираясь врезать рыжей по лицу, но идиот Тревор, словно специально подставившийся под удар, перехватил ее запястье и резко опустил вниз.

Когда он успел подойти к ним и разнять? Когда наступил момент, когда их стало нужно разнимать?

— Дилейн, прекрати. Это не место для таких громких споров. Подумай о своей репутации, — требовательно сказал он, положив тяжелую ладонь ей на плечо.

Зря ты это сделал, парень. Убрал бы ты свои руки нахрен от нее.

На секунду я готов был сорваться и оттолкнуть его от куколки. Почему, блять, каждый считает, что он вправе ее касаться? Каждому жизненно необходимо дотронуться до нее, подойти слишком близко. Усилием воли я заставил себя оставаться на месте, стиснув телефон, чтобы лучше держать себя в руках. Меня не должно волновать чье-то внимание к ней. Мое дело это раскрутить ее на пару свиданий, переспать с ней, снять это на видео и закончить пари.

Вдолби себе это в голову, придурок.

— Репутации? — ядовито выплюнула Кетрин, и ее слова только сильнее подлили масла в огонь, разжигая Лейни до белого жара. — О какой репутации может думать та, что стелилась под взрослого мужика? Нравилось, когда он бил тебя, Ди? Вспоминала отца? Видно, временами ты скучаешь по отцовскому ремню и ищешь ему замену.

Охуеть.

Кетрин совсем разошлась. Тревор и третья подруга удерживали бывших подруг на месте, чтобы те не сцепились друг в друга. Комната будто замерла, и каждый, кто до этого занимался своими делами, теперь шокированно уставился на развернувшуюся сцену. Телефон завибрировал. Я тяжело вздохнул и перевел все внимание на затухший экран.

А ты пиздел, что за неделю ее уломаешь. 01:48Слушай, подвезешь Сару тоже? 01:48

Ту первокурсницу, что ли? Когда? 01:53

— Называешь меня шлюхой, а сама крутишься вокруг каждого парня! Ты первая потаскуха здесь! Позвала меня сюда только, чтобы привлекать внимание каких-то придурков!

Я резко повернулся в их сторону, блокируя телефон. Придурок это типа я? Куколка, да ты в край охуела. Она вся покраснела от бешеной злости, тело подрывалось вперед, чтобы врезать Кетрин, но Тревор крепко вцепился в ее руку и не позволял сделать ни шагу.

— Ты даже разговариваешь, как шлюха! — завизжала Кетрин, краснея от злости. Третья темноволосая подруга стояла между ними, сдерживая возникновение драки. — Тебя твои клиенты научили этому, когда ты им отсасывала?

Телефон завибрировал.

Не знаю. Может, через часа два или меньше. Она сюда с парнем приехала, а этот еблан с ней расстался. Короче, довезешь? 01:54

Хорошо. 01:55

Ты сейчас с извращенкой? Что делаете? 01:56

Потом расскажу. Ты же с девушкой общаешься. Она не обижается, что ты виснешь в телефоне? 01:56

Ей мать позвонила. И не все девушки обижаются на всякую хуету, как твои больные бывшие. 01:57

У меня нормальные девушки, долбаеб. 01:57

Поэтому они бывшие? 01:57Сам долбаеб. 01:58

— ... может, тебе и нечего терять, но у нас есть статус, и есть репутация, которую мы не собираемся портить. О своей надо было думать раньше, когда выставляла видео направо и налево, — услышал я голос какого-то парня.

Это оказался тот самый блондин, который болтал со мной в самом начале вечера. Лицо куколки мгновенно побелело, оставив только алые пятна на щеках. Темные глаза блеснули бессильной яростью, губы сжались в тонкую полоску.

— Да пошли вы на хер со своей репутацией! — выкрикнула она, резко развернулась и выбежала прочь из комнаты, оставив после себя такой разорванный вихрь напряжения, что люди вокруг разом выдохнули.

— Это она привыкла там быть, — язвительно прошипела Кетрин. — Сама пусть туда и идет.

— Умолкни уже. Не могла не провоцировать эту припадочную?

Да уж. У тебя шикарные друзья, куколка. Скажи спасибо, что помог избавиться от них.

Я встал с кресла, не видя больше смысла оставаться в этой комнате. Жесткий бас ударил в уши, как только я открыл дверь в гостиную, и хлынул на меня ядерной волной, смешав запах пота, алкоголя и приторного аромата женских духов. Лица вокруг расплывались, превращаясь в один сплошной поток тел, подсвеченных неоновыми лампочками.

Тела дергались и двигались в такт ритму, липли друг к другу, от алкоголя не соблюдая банальные рамки приличия. Кто-то орал, кто-то танцевал, кто-то уже перестал соображать, что делает, парочки откровенно раздевали друг друга, жадно целуясь по углам зала и в самом центре импровизированного танцпола.

Я вышел на улицу, чтобы немного проветрить тяжелую от скачущих мыслей голову. Первый вдох свежего воздуха врезался в горло, будто холодный нож, заставив легкие обжечься от прохлады ночи. На секунду показалось, что шум вечеринки остался позади, приглушился, утонул за стенами, хотя на самом деле он просто перешел в гулкое эхо.

Я достал из кармана пачку сигарет. Да, это вторая за вечер, но меня все ужасно бесит. И уж лучше я покурю, чем сорвусь на ком-либо.

А сорваться я хочу на маленькой светловолосой твари.

Маленькое пламя от зажигалки вспыхнуло, и я прикрыл ладонью огонек, поднес кончик сигареты и втянул глубоко дым. На несколько секунд стало тихо, будто все мысли и звуки затихли внутри головы. Злость и раздражение с каждой тягой теряли острую форму, но мысли из головы никак не хотели уходить.

След от пощечины мелко покалывал, а две короткие царапины пощипывали, и я был уверен, что на моем лице красовалась добротная красная отметина.

«Я же говорила, что она стерва».

Что ж, отдаю должное Кетрин: в дерьмовом характере Лейни она была абсолютно права. Чего стоит только ее выходка с Эндрю, то как она прижималась к нему, как позволяла его рукам блуждать по телу, то как она смотрела на меня, желая разозлить и вывести из себя. Она прекрасно знала, что делает. Маленькая, расчетливая сука, играющая в невинную милую девушку.

Хватило же мне мозгов чувствовать стыд и вину перед ней за свои действия. Она самая настоящая конченная шлюха, а ее внешность всего лишь прикрытие. Она, блять, не заслуживает другого отношения, кроме как уничижительного.

Но признай, что тебя тянет к ней.

Внутри меня пульсировала отвратительная и жгучая ревность, смешанная с неопределимым влечением. Не знаю, чего именно я хочу. С одной стороны, я просто хочу ее жестко выебать и забыть, а с другой... Блять, интересно же, что творится у нее в голове.

Сигарета догорела почти до фильтра, когда из дома вылетела взъерошенная и злая Лейни. Она накинула маленькую спортивную черную сумку через плечо и пронеслась мимо меня по тротуарной дорожке к выходу из двора. Парни, выпивающие у бассейна, свистнули ей вслед и отпустили парочку пошлых шуток. Уебки.

Покурил и успокоился, называется.

Куколка проигнорировала их, выходя с территории дома, и остановилась возле парковки. Тонкие пальцы дрожали, когда она вытащила из сумки телефон, быстро что-то печатая. Холодный свет экрана подсветил нежные черты ее лица, меж светлых бровей пролегла тонкая морщинка, а нижняя губа прикушена, сдерживая внутренний гнев.

Такси, значит, решила набрать. Сесть ночью к какому-то левому мужчине, чтобы он к тебе, пьяной дуре, подкатывал? Хватит с тебя мужского внимания, куколка. Я сделал последнюю глубокую затяжку, медленно выпуская дым на ходу, бросив бычок от сигареты в урну.

Лейни что-то нервно тыкала в телефон, ее пальцы дрожали, скользя по стеклянному экрану, и именно в тот момент, когда она уже нажимала кнопку вызова, я вырвал у нее его из рук.

— Эй, какого черта? — закричала куколка, подняв на меня темные, полные ярости глаза, в которых смешались шок и неподдельная ненависть. — Как же ты меня достал! Я не собираюсь с тобой разговаривать. Верни телефон!

От чего-то я начал отчетливо слышать чертов английский акцент, режущий ухо, легкую шепелявость на шипящих и хриплые, срывающиеся нотки, которые проступали, когда она повышала тон, пытаясь казаться тверже. Она потянулась к телефону, но я лишь усмехнулся и быстро засунул его в карман джинс.

Лейни раздраженно топнула ногой об асфальт и толкнула меня, ударив ладонью по плечу. Этот детский жест вызвал во мне странное раздражение.

— Это все из-за тебя! — ее голос взвизгнул, достигнув той точки, за которой начинается настоящая истерика. — Как же я тебя ненавижу! Если бы не ты, то все было бы нормально! Из-за тебя у меня больше нет подруги!

— Скажи спасибо, что я помог тебе отделаться от этой шманды, — издевательски протянул я, с усмешкой впиваясь взглядом в ее возмущенное, покрасневшее лицо, наблюдая, как карие глаза расширяются от новой волны гнева. — Твоя лучшая подруга кинула тебя ради парня, которого ты так сильно ненавидишь. Ты так быстро забыла, как она опозорила тебя перед всеми.

— Да как ты смеешь?! — ее крик резанул воздух, заставляя пару прохожих обернуться, но мне было плевать. Все внимание было уделено этой бестолковой истеричке, словно я наркоман, а она последний наркотик в мире. — Ты сволочь еще и смеешься над тем, что сделал? Какая же ты свинья. Подлая и противная тварь...

Удары ее ладоней и кулаков посыпались по моим рукам, плечам, груди, будто град, жгучий и частый, но абсолютно беспомощный. Я стоял, почти не чувствуя ее ударов, лишь наблюдая за этой вспышкой ярости. Ее дыхание сбивалось, вырываясь прерывистыми, горячими выдохами, а лицо и шея покраснели от несдерживаемого гнева.

Никогда бы не подумал, что ненависть может заводить.

— Полегче с выражениями, куколка, помнишь, к чему это привело в последний раз? — усмехнулся я, уворачиваясь от очередного кулака, летящего в мою голову, и ловя ее запястье в воздухе.

— Да пошел ты, козлина! Засунь себе в задницу свои угрозы. Отпусти меня.

— Так, хватит, — резко, сквозь зубы, сказал я, перехватывая ее вторую руку и сжимая хрупкие запястья вместе. — Мне насрать на твои куриные проблемы и истерики. Сейчас ты сядешь в мою машину, и я отвезу тебя домой.

Она рассмеялась, посмотрев на меня как на последнего идиота. Ее смех больно ударил по ушам, высокий, звонкий, практически детский, лишенный всякой сексуальности и кокетства. Я думал, она смеется томно и вызывающе, а не как десятилетняя девочка. Даже как-то стремно стало, в груди словно что-то царапнуло.

— Ты шутишь? — выдохнула она, и в ее голосе прозвучало неподдельное изумление. — Иногда мне кажется, что ты себя просто не слышишь. Настолько абсурдные и глупые вещи ты говоришь. Я не сяду к тебе в машину. Никогда. Верни мне мой телефон, и я вызову такси.

— Нет, — твердо возразил я, чувствуя, как знакомое, горячее раздражение начинает подниматься из глубины. — Ты пьяная, куколка. Сейчас практически два часа ночи, и какой-то левый мужик, водитель такси или кто угодно, не будет вести тебя домой. Это не обсуждается. Садись в машину, и я подвезу тебя сам.

Я уже начинал злиться по-настоящему, чувствуя, как терпение, тоненькой ниточкой дергается и вот-вот порвется, уступив место чему-то темному и непонятному.

— Я не сяду в твою машину! Я не стану добровольно оставаться с тобой наедине, ты что, не понимаешь? Хватит с меня! Хватит! — вскрикнула она, и в ее голосе снова зазвенела паническая нота, что сводила меня с ума.

— Сядь в машину.

— Нет.

— Сядь.

— Нет!

— Мне насильно тебя посадить, что ли? — прорычал я.

— А ты только насильно и можешь что-то делать! Ты больной человек, Мейсон, понимаешь? Тебе нужно обратиться к психологу или психотерапевту, а не преследовать меня! В который раз прошу: отстань от меня. Оставь меня в покое!

— Значит, по-хорошему не хочешь, — констатировал я, и в этот миг она отступила на шаг, услышав низкий тон моего голоса.

Я уловил мелкое, почти неуловимое движение ее тела, эту попытку к бегству, и прежде чем она успела развернуться, моя рука уже сомкнулась на ее предплечье, грубо, почти без усилия, потянув к себе. Я больше не думал церемониться, потащил ее к черной машине, припаркованной чуть дальше.

— Отпусти! Я не хочу! Не надо!

— В этот раз я делаю это для твоего же блага, куколка, хочешь ты того или нет, — сухо отрезал я.

Она изо всех сил сопротивлялась, пыталась притормозить на месте, но я с силой дергал, припечатывая к себе, от чего она отшатываясь и снова начинала отчаянно выкручивать руки, пока мы не дошли до моей машины.

— Нет, пожалуйста, не надо. Мейсон, прошу тебя...

Ее голос стал тише, в нем появились слезы, но было уже поздно. Я щелкнул ключами, открыл пассажирскую дверь и затолкал ее внутрь.

— Козел! Придурок! Мудак! — ее крики оглушали.

Куколка била меня по рукам и по лицу, царапала и пыталась укусить, пока я насильно усаживал ее на сиденье, пытаясь пристегнуть, но ни хрена не выходило. Я резко захлопнул дверь, заблокировав машину, чтобы она не выскочила, когда я буду обходить с другой стороны.

Я подошел к водительской двери, резко разблокировал ее, но едва моя рука коснулась ручки, как ее дверь распахнулась, и она попыталась выскочить. Я вовремя успел схватить ее за плечо, затягивая назад в салон, чувствуя, как ее тело выгибается в бесполезном сопротивлении.

— Не трогай меня! Я хочу выйти! Отпусти!

Лейни резко вывернула одну руку из моей хватки и влепила мне пощечину.

Снова.

По той же самой, блять, щеке.

— Хуй ты теперь выйдешь отсюда, — рыкнул я, припечатав ее всем телом к холодной коже сиденья, чувствуя, как ее грудь тяжело вздымается под тонкой тканью платья. — Еще раз ударишь меня по лицу...

— И что тогда? — с вызовом, сквозь слезы, спросила она, и ее взгляд, полный ненависти и отчаяния, впился в меня. — Ударишь меня в ответ?

Я стиснул зубы так, что челюсти свело, лишь бы не вывалить на нее лавину грязных, унизительных слов, что рвались наружу. Молча, не сводя с нее взгляда, я потянулся свободной рукой к ремню безопасности с ее стороны. Медленно, давая ей осознать происходящее.

Ты доигралась, куколка. Ты окончательно вывела меня из себя. В который раз уже за каких-то, сука, гребаных три часа.

Она замерла, наблюдая с обреченным ужасом. Я не стал пристегивать ее. Вместо этого я обмотал жесткую ленту ремня вокруг ее запястий, одно за другим, как можно туже, сделав крепкий узел, фиксируя ее на месте этими импровизированными наручниками. Ее ноги задвигались, она пинала меня в бок коленями, пыталась приподняться, выкрутить кисти, но все было тщетно.

— Развяжи меня! — ее голос сорвался на визг, когда она поняла, что произошло. — Ты ненормальный! Развяжи меня. Я буду кричать.

— Ты уже орешь, — холодно ответил я.

Она дернулась, пытаясь вырвать руки из тугого узла, но ремень лишь плотнее врезался в кожу. Я бросил ее спортивную сумку на заднее сиденье и вжал педаль в пол. Двигатель взревел в ответ, и машина рванула с места, выезжая на пустынную ночную дорогу.

— Отпусти меня, пожалуйста...

Ее высокий дрожащий голос скреб по нервам, эхом вонзаясь в уши, заглушая собственную мысль не обращать на нее внимания. Я усиленно делал вид, что не слышу ее, уставившись на дорогу и мелькающие силуэты дорогих загородных коттеджей.

Но все равно краем глаза я видел, как ее пальцы, белые от напряжения, судорожно дергали и тянули ремень на запястьях. Этот едва слышный шорох, постоянное, ни на секунду не прекращающееся движение сводило меня с ума сильнее, чем ее непрекращающиеся вопли. Я впился пальцами в руль, подавляя в себе бешеную злость, накатывающуюся с каждым ебаным движением ее тела. Черная кипящая лава, ненависти смешанной с раздражением, что поднималась по горлу.

Просто заткнись и сиди смирно, тупая дура.

— ...пожалуйста, я не хочу... отпусти меня...

Ее всхлип, тонкий и острый, как отточенное лезвие, вонзился мне прямо в висок, в самое больное место. И в этот миг что-то во мне щелкнуло, окончательно и бесповоротно. Тонкая нить моего терпения порвалась, и злость, горячая и слепая, хлынула в мозг, сметая на своем пути все остатки здравого смысла и контроля.

— Прекрати уже, — мой собственный голос, грубый и оглушительный, заполнил собой все пространство салона, вытеснив воздух. — Еще одно слово! Еще одно, блять, движение, и я припаркуюсь на обочине прямо сейчас! Вытащу тебя из машины и сделаю с тобой ровно то, о чем ты думаешь в своей пустой голове! Поняла меня?!

Она застыла в полном, животном ужасе, вжавшись в дверцу так, словно пыталась стать частью обивки. Ее дыхание превратилось в частые, короткие, захлебывающиеся всхлипы, которые она безуспешно пыталась заглушить, давясь собственными слезами. Но все же она замолкла и сидела тихо и абсолютно неподвижно, если не считать ее тяжелого дыхания и шмыгания носом.

Наконец-то, блять, наступила тишина.

Спустя минут десять, когда мы выбрались из лабиринта загородных домов и вырвались на открытую трассу, я выдавил из себя сквозь стиснутые зубы, нарочно глядя на нее.

— Назови адрес своего дома.

Молчание, густое, как смола, повисло в машине, и я почувствовал, как знакомое раздражение, липкое и назойливое, снова начало пульсировать у меня в висках, угрожая сорвать крышку.

— Назови. Адрес.

Она засопела, украдкой, исподлобья бросив на меня взгляд, полный остаточного страха и недоверия.

— Ты правда отвезешь меня домой?

— Да, — прошипел я, чувствуя, как от этого простого слова сводит скулы. — А что, блять, еще я бы с тобой сделал? Теперь назови долбаный адрес!

Она невнятно проговорила название улицы и номер дома, и я лишь резко кивнул, уже прокладывая маршрут в голове, пытаясь сосредоточиться на дороге, а не на ее дрожащем теле. И тут, как по заказу насмешливой судьбы, явно решившей испытать меня сегодня на прочность, передо мной вырос бесконечный хвост из машин. Пробка, рубиновое море стоп-сигналов, уходящее в ночную даль.

Зашибись просто.

Сжав челюсть, я достал телефон, отправил Эндрю короткое сообщение.

Я отъехал. Вернусь, наверное, через час. 02:35

Засунув телефон в карман, я бросил на нее тяжелый взгляд. Она сидела неподвижно, как застывшая кукла, лишь изредка вздрагивая плечами. Тихие, надрывные шмыгания носом резали тишину, она вытирала слезы плечом, оставляя на бледной коже мокрые полосы. Ремень, туго стянутый мной же, впивался в ее тонкие запястья, оставляя на них рваные, багровые полосы, которые жгли мне глаза.

Ненавижу, когда девушки плачут.

Особенно, когда причина этих слез я, но она сама этого добилась, сама напросилась своими бесполезными протестами и словами. И все равно какая-то ебучая жалость мерзко скручивала желудок в тугой, болезненный узел, давила на грудную клетку, не давая дышать полной грудью.

Я резко отвернулся, впиваясь пальцами в шершавую кожу руля, до костяшек побелели на сжатых кулаках. Закрыв глаза, я попытался отогнать прочь это раздражающее, липкое чувство вины, выжечь его каленым железом собственного безразличия. Машины медленно, лениво тронулись с места, и я автоматически подал газ, чтобы через секунду снова вдавить педаль тормоза. Пробка стояла насмерть. Ублюдочная стена из железа и стекла, не оставляющая ни малейшего шанса нормально сорваться с места.

— Развяжи меня, пожалуйста, — ее голос прозвучал хрипло, сорванный, пропитанный слезами и усталостью. — Мне плохо. Ну, пожалуйста. Я не буду кричать и дергаться.

Я сделал вид, что не слышу ее, и выбил одну сигарету, нащупывая дрожащими пальцами зажигалку в кармане. Поджег, с наслаждением втягивая едкий дым, и распахнул окно, подставив лицо влажному, холодному воздуху. Затягивался глубже, пытаясь заполнить этим ядом каждую клетку, вытравить изнутри тошнотворную жалость, которая подступала к горлу предательским комом. Но чем глубже дым проникал в легкие, тем отчетливее я видел в голове ее заплаканное лицо и красные, почти следы на ее коже.

Сука, я не могу больше.

Не выдержав, я резко, почти грубо, потянулся к ней, перегнувшись через центральный тоннель. Она вздрогнула и замерла, вжавшись в сиденье, ее широко раскрытые глаза, полные страха и непонимания, буквально прожигали меня насквозь. Пальцы нащупали тугой, затянутый мной же узел. Я возился с ним, пытаясь развязать как можно аккуратнее, чувствуя, как ее мелкая дрожь передается мне через кожу.

Резко развернувшись обратно к рулю, я уставился в бесконечную стену зажженных стоп-сигналов, снова затягиваясь до хрипоты. Горечь табака на языке смешалась с еще более горьким привкусом на душе.

Я выпустил едкий дым в распахнутое окно, наблюдая, как его клубы растворяются во влажном вечернем воздухе, пытаясь вместе с ним выпустить и едкую смесь злости, раздражения и щемящего, нелепого сожаления. Не надо было так сильно затягивать ремень. Не надо было вообще ее связывать.

Краем глаза я уловил ее движение. Лейни ерзнула на сиденье, ее плечо нервно дернулось, когда она поправляла скомканное, короткое черное платье, пытаясь прикрыть оголенные бедра. Затем она подняла все еще дрожащую руку, ладонью вытирая остатки слез со щек.

Мы сидели в гнетущей, звенящей тишине, нарушаемой лишь глухим гулом моторов и редкими, раздраженными гудками чужих клаксонов. Эта напряженная тишина давила на уши и на сердце куда сильнее, чем ее истеричные крики и оскорбления.

— Сколько тебе лет?

Вопрос прозвучал неожиданно, вырвав меня из мрачного ступора. Я медленно повернул голову, изучая ее профиль в полумраке салона. Тони же говорил, что она падкая на парней постарше. Вот только я, в отличие от некоторых, не питаю слабости к тем, кто младше меня на целых шесть лет.

— Двадцать четыре, — буркнул я нехотя, возвращая взгляд на дорогу, чувствуя, как этот ответ делает ситуацию еще более похабной.

Пауза повисла снова, тяжелая, густая и неловкая. Я чувствовал, как в моей собственной голове зреет ответный вопрос, глупый, неправильный и совершенно неуместный, но черт возьми, мне вдруг отчаянно, до потери пульса, стало нужно это знать. Может, Тони ошибся? Может, ей все-таки восемнадцать?

— А тебе сколько лет? — вырвалось у меня, и голос прозвучал ниже и грубее, чем я хотел, выдавая внутреннее напряжение.

— Семнадцать.

Простое слово, состоящее всего из десяти букв, ударило под дых с силой не хуже тех, что я получал на ринге. Оно обрушилось на меня всей тяжестью моего собственного долбаебизма, тупым, жестким концом осознания непоправимости. Я стиснул зубы до хруста, чувствуя, как по телу разливается мерзкое, липкое, тошнотворное чувство, сдавливающее горло.

Какая же хуевая ситуация сложилась.

— А когда восемнадцать? — выдавил я сквозь стиснутые зубы, уже презирая себя всей душой за этот жалкий, ничтожный луч надежды.

— Через две недели, — легко ответила она, с внезапным проблеском интереса разглядывая огни машин через лобовое стекло.

Я не смог сдержать короткий, сдавленный выдох. Он вырвался сам по себе, горячий и стремительный, словно я только что всплыл с глубины. Я тут же затянулся сигаретой почти до фильтра, пытаясь скрыть это дурацкое, неконтролируемое облегчение, но было поздно. Она все услышала.

— Аж камень с души упал, да? — ее голос прозвучал язвительно, с горькой, ядовитой усмешкой, в которой читалось одновременно и презрение, и странное удовлетворение.

Я коротко и сухо усмехнулся в ответ и перевел на нее тяжелый, пристальный взгляд. В ее темных глазах, еще красных от недавних слез, плескались ненависть и обида, но теперь к ним добавился еще и вызов.

— Я просто хотел с тобой познакомиться, — сказал я, нарочито небрежно пожимая плечами, изображая, что вся эта ситуация досадное недоразумение. — Я не знал, что ты несовершеннолетняя. Ничего криминального в моих действиях нет.

Она секунду молчала, изучая меня взглядом, в котором читалась насмешка, а затем медленно повернула голову, отводя длинные пряди волос изящным движением пальцев. На ее почти фарфоровой коже, у самого сгиба шеи и плеча, красовался свежий сине-багровый укус. Плохо замазанный тональником, он выглядел как клеймо, являясь немым укором и живым доказательством моего скотства.

— Это можно отнести к статье? — тихо, почти шепотом, спросила она, и в ее голосе не было и тени прежнего страха, только ледяная, режущая стеклом насмешка.

Быстро же ты, стерва, пришла в себя.

— Ты меня бесишь, — прошипел я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как знакомая горячая волна ярости снова подкатила к горлу, сдавливая его.

Она лишь фыркнула, и на ее губах расцвела вызывающая, язвительная ухмылка, что каждый раз, как в первый, сводила меня с ума, выбивая почву из-под ног.

— Уже не завожу, значит?

Это стало последней каплей. Гнев, едкая ревность, раздражение и это ебучее, подтачивающее изнутри чувство вины все смешалось в единую гремучую смесь, которую я уже не в силах был сдерживать.

— Это даже смешно, — мой голос сорвался на хриплые, повышенные тона, ударив по гробовой тишине салона. — Ты обвиняешь меня в домогательствах, а сама спишь со взрослыми мужиками и выкладываешь свои голые фото на всеобщее обозрение! Лицемерно, не находишь? Тебя даже собственные друзья не переваривают, куколка.

Ее лицо исказила гримаса чистого возмущения. Она резко выпрямилась на сиденье, развернувшись ко мне всем телом, и в ее позе читалась готовая взорваться агрессия.

— Во-первых, я не сплю с мужчинами и уж тем более не торгую собой. Это все грязные, ничем не подкрепленные слухи, которые распускают такие же придурки, как ты!

Ага, как же. Дофига людей просто так, от нечего делать, ходят и выдумывают про одну тебя такой бред.

— Во-вторых, я была в отношениях только с одним человеком, и его личность никого, а уж тем более тебя, не должна волновать. А в-третьих, мой твиттер это хобби. Я работаю над страницей не одна. На этих фотографиях не только эротика, там эстетика, правильно подобранный свет, цветовая палитра, фон, концепция...

— Профессиональная порнуха, короче, — грубо перебил я ее, презрительно фыркнув и отворачиваясь к окну, делая вид, что ее проститутская жизнь меня больше не интересуют.

В салоне повисла звенящая тишина, которую резал лишь прерывистый звук ее дыхания. Я буквально кожей чувствовал, как ее взгляд прожигает в моей щеке дыру. Кстати, в ту самую щеку, по которой она успешно отвесила мне две пощечины.

— Следи за выражениями, — произнесла она холодно, четко отчеканивая каждое слово.

Смотрю, ты любишь попрекать меня моими же фразами, куколка.

Переваривая ее наглый протест, я чувствовал, как по мне растекается знакомое, жгучее, почти животное удовольствие от этого противостояния. От того, что я снова могу ее задеть, вывести из равновесия.

— А что ты мне сделаешь, если продолжу? — спросил я тихо, намеренно растягивая слова, приближая лицо к ней так, чтобы она чувствовала мое дыхание. — Будешь умолять? Или просто влепишь еще одну пощечину? Ты, кажется, вошла во вкус.

Лейни замерла, и я видел, как по ее шее и щекам разливается алый румянец, рожденный то ли от стыда, то ли от чистейшего, неподдельного гнева. Ее грудь резко вздымалась под тонкой тканью платья, а пальцы так впились в кожу коленей, что образовались белые ямки.

— А если я продолжу пререкаться с тобой, — выдохнула она, и ее голос дрожал, но не от страха, а от того напряжения, с которым она сдерживала крик, — то что сделаешь ты? Ударишь меня?

В этой тишине, наэлектризованной ненавистью и физически ощутимым напряжением, ее вопрос повис между нами, острый как бритва. Я хмыкнул, откинулся на спинку кресла и поднес сигарету ко рту, делая новую затяжку. Ее карикатурная вера в какие-то абстрактные правила была одновременно раздражающей и забавной.

— Я никогда не бил девушек, — сказал я с ледяной уверенностью, уставившись в бесконечную ленту зажженных стоп-сигналов. — Твоя подружка просто навешала тебе хорошей лапши на уши.

— Врешь, — ее слово прозвучало тихо, но с убийственной четкостью, разрезая дымную пелену в салоне. — Ты бил меня.

Я резко, почти машинально, повернулся к ней, не в силах скрыть шок, прокатившийся по нервам холодной волной. Ее карие глаза горели в полумраке, как угли, упрямые и до краев наполненные презрением.

— Когда? — вырвалось у меня, хотя какая-то часть сознания уже лихорадочно, с отчаянием, принялась перебирать обрывки памяти. Я не поднимал на нее руку, ни разу, даже когда ярость застилала глаза красной пеленой. У меня просто не было желания причинять ей физическую боль.

— В актовом зале. Ты несколько раз меня ударил. А еще ты постоянно толкаешь меня, сжимаешь руки. Это как минимум неприятно. И вот еще.

Она приподняла руки, и в тусклом свете проезжающих фонарных столбов красные, рваные полосы на ее тонких запястьях выглядели как страшный обвиняющий след. И тут же память, коварная и безжалостная, услужливо подкинула четкую, как фотография, картинку: ее упругое бедро, резкий звук шлепка, ее широко распахнутые от шока глаза в переполненном студентами и преподавателями актовом зале.

— Это не считается, — отмахнулся я, чувствуя, как внутри нарастает глухое, давящее напряжение, а в висках застучал знакомый молоточек гнева. — Там был совсем другой смысл.

— В чем? — не отступала она, и ее взгляд, тяжелый и немигающий, буквально буравил меня, требуя ответа, в котором я сам не был уверен.

Я провел рукой по лицу, смахивая несуществующую пыль и усталость, пытаясь отгородиться от ее дотошной, разъедающей настойчивости. Голова была пуста, не имея ни одной мысли в запасе. Только белый шум ярости.

— В том, чтобы ты, наконец, заткнулась, — сквозь стиснутые зубы процедил я, и тут же, мгновенно, пожалел, но слова, как пули, уже нельзя было вернуть.

— Разве когда человек пытается физически заставить другого замолчать, это не считается насилием?

Во мне что-то затрещало и надломилось. Эта дурацкая, дотошная логика выводила из себя больше, чем ее крики. Со мной словно говорила не она, а какая-то проекция моей старосты Терезы, такой же невыносимой, назойливой и раздражающей своей неоспоримой правотой, которую я отчаянно не желал признавать.

— Шлепнуть девушку по бедру не считается насилием, — заявил я, нарочито небрежно пожимая плечами, изображая, что это аксиома, не требующая доказательств. — У тебя даже синяка не осталось, да и не могло остаться. Это был ... просто шлепок.

— Но мне было больно, — произнесла она с обидой, и в ее голосе зазвенела злость от того, что я продолжаю уворачиваться и стоять на своем. — А значит, это насилие.

— Боль бывает разной, — скрипя зубами, ответил я, чувствуя, как теряю контроль над ситуацией. — Эта боль... она не из той категории. И хватит уже, блять, мусолить эту тему!

— Почему хватит? — она наклонилась чуть ближе, и я уловил сладковатый, дурманящий запах ее духов, смешавшийся с едким дымом, висящим в салоне. Он ударил в голову, как наркотик, заполняя голову и ударяясь о стенки черепа. — Тебя бесит, что ты не можешь найти оправдания?

— Заткнись, — прошипел я, с силой стряхивая пепел в приоткрытое окно, чтобы не увидеть ее торжествующего взгляда.

— Что ты имел в виду, когда сказал, что боль бывает разной? — она не унималась, и ее настойчивость была подобна капле, методично, неумолимо точащей камень. А этим камнем было мое самообладание, трещавшее по всем швам.

— Ничего, — бросил я коротко, отводя взгляд в сторону, чувствуя, как это слово повисает в воздухе слабым, никчемным оправданием.

— Там был сексуальный подтекст? — она произнесла это почти шепотом, но слово «сексуальный» прозвучало с такой выпуклой, почти осязаемой откровенностью, что мурашки пробежали по спине, а внизу живота ёкнуло.

Я не могу понять, что с ней: она тащится от этого напряжения, от насилия в ее сторону, или это какая-то изощренная пытка для меня? Бывают же такие идиотки, которых страх и унижение заводит сильнее любой ласки. Эта мысль была грязной и оттого еще более невыносимой.

— Заткнись уже, — прорычал я, сжимая руль так, что кожа на костяшках натянулась.

— Тебе понравилось, когда я тебя ударила?

Ну, полный пиздец. Вывернутая наизнанку логика, от которой мозг встает торчком.

— Что? — я фыркнул, откровенно ошарашенный ее умозаключением, но она продолжала спокойно наблюдать за малейшим движением на моем лице, словно ученый за подопытным кроликом. — Нет. Мне не понравилось.

— Тогда почему мне должно было?

Я почувствовал, как земля уходит из-под ног с головокружительной скоростью. Словно окатили ледяной водой и тут же столкнули с обрыва в абсолютную пустоту. Этот диалог затягивал в сюрреалистичную, безумную воронку, из которой не было выхода. Я пытался ухватиться за обломки контроля, но они ускользали, как скользкие угри.

— Ты ударила меня по лицу, а я тебя по ноге, — выдавил я, пытаясь выстроить хоть какую-то логическую линию обороны. — У нас были разные намерения, и мы ожидали разной реакции друг от друга.

— Если я ударю тебя по ноге, у тебя будет другая реакция?

— Ты отвлекаешь меня от дороги, — попытался я свалить все на внешние обстоятельства, хотя мы все еще стояли в мертвой пробке, и я лишь изредка, на автопилоте, поддавал газ, медленно ползя по залитому огнями шоссе.

— Мы стоим в пробке, тебе не на что отвлекаться, — парировала она безжалостно. — Так тебе понравилось бы?

— Что ты пристала ко мне? — взорвался я, чувствуя, как горячая волна заливает шею и лицо. — Нет, блять, не понравилось бы! Если хочешь меня хоть чем-то порадовать, то просто, нахуй, заткнись! Это самый тупой диалог за всю мою жизнь!

Она коротко усмехнулась, своим стремным детским смешком, и в этом звуке было невыносимо бесящее, ядовитое превосходство.

— Конечно, ты ведь в нем участвуешь.

Вена на виске застучала, как отбойный молоток, отбивая ритм чистой, неразбавленной яростью.

— Мне не нравится то, каким образом я оказалась в твоей машине, — заявила она, возвращаясь к началу, к самой сути нашего противостояния, словно замыкая порочный круг.

Да когда же ты, блять, заткнешься наконец?

— А куда лучше было торчать пьяной в доме, в котором тебя ненавидит каждый второй? — саркастично, с едкой усмешкой поддел я, увидев, как впереди замигал поворотник, и нажав на газ, чтобы встроиться в другой поток. — Набухалась бы в стельку и вырубилась где-нибудь в грязном углу. И кто знает, кто бы тогда тобой воспользовался.

Она посмотрела на меня с таким ледяным презрением, что казалось, воздух в салоне покрылся инеем.

— Твой единомышленник, наверное.

В голове снова что-то щелкнуло, как щелчок взведенного курка. Контроль, и без того висевший на волоске, оборвался.

— Мы сейчас находимся на трассе, — мой голос приобрел низкий, животный тембр, я наклонился к ней, заслоняя собой весь свет от фонарей, вдавливая ее в кресло. — Я выведу тебя из машины, прибью у трассы, а потом спокойно уеду. Поняла?

Она не отпрянула. Ее глаза расширились, но в их глубине, под слоем страха, плескалось странное, почти мазохистское удовлетворение от того, что она докопалась до дна, до самой сути моего бешенства.

Она долбанутая на всю голову. И меня таким же делает, высасывая все соки.

— Наконец-то ты озвучил свои истинные мысли, — радостно пролепетала она, удобно устроившись на кресле.

— Ты что, вообще тупая, блять? — мой крик оглушил даже меня самого, сорвавшись с губ хриплым, надорванным ревом. — Не бью я девушек! И не насилую! Как ты, ебнутая, не можешь понять. Твоя подружка тебя наебала! Вбила тебе в голову эту хуйню, а ты, как послушная дура, веришь!

Я устало выдохнул, чувствуя, как дрожь подкашивала ноги даже сидя. Резким движением швырнул окурок в открытое окно и, увидев просвет, рванул на открытую дорогу, давя на газ, чтобы заглушить внутренний крик бешенства. Я с силой ударил ладонью по рулю, и резкий, оглушительный гудок заставил ее все-таки вздрогнуть.

— Я извиняюсь, хорошо?! — мой голос снова сорвался на крик, и я почувствовал привкус собственного унижения. — Извини, что творил хуйню! Все, успокоилась? Довольна?

Но Лейни не взорвалась в ответ. Она осталась ледяной глыбой, непробиваемой и спокойной, и это бесило меня до тошноты. Она делает это специально. Нарочно, по капле, выцеживает из меня все дерьмо, чтобы потом упиваться им. Эта сука питается, блять, моей злостью.

— Нет. Мне не нравится, когда мне делают одолжение еще и в таком тоне. И я тебе не та, кем ты меня обзывал. Выражайся нормально.

Маленькая, злая, коварная тварь.

— Простите меня, госпожа, за доставленные неудобства, — язвительно шепелявя, пролепетал я, пародируя ее голос. — Такой вариант вас устроит?

— Найди золотую середину, — холодно отрезала она, сверля меня взглядом.

Я провел рукой по лицу, чувствуя, как подушечки пальцев скользят по влажной, липкой от напряжения коже. Мой мозг безжалостно насилуют. Все это пари превратилось в ад, где меня одного, походу, и поимеют со всех сторон. Я сделал глубокий, дрожащий вдох, пытаясь выдавить из себя что-то, отдаленно напоминающее искренность.

— Ладно. Прости меня. Я вел себя как последний мудила. Извини за то, что пугал тебя и позволял себе лишнее.

В салоне повисла тяжелая пауза, нарушаемая лишь шумом ветра за окном и гулом моторов десятков автомобилей. Я слышал, как проезжали мимо нас машины, и как она медленно, почти беззвучно, выдохнула.

— Хорошо, — наконец произнесла она, и в ее голосе не было ни капли тепла. — Я подумаю, прощать тебя или нет.

Я шокированно уставился на нее. Она подумает? После всех этих унижений, после того, она просто подумает? Я с силой, с ненавистью выдохнул и рванул машину с места, лихо объезжая медлительных водителей, вкладывая в каждое движение всю свою ярость.

Дальше мы ехали в гробовой тишине. Лейни отвернулась к окну, а я, стиснув зубы до хруста, следил за дорогой, чувствуя, как гнев пульсирует в висках тяжелым, болезненным ритмом, ни на минуту не утихая. Спустя полчаса, когда мы заехали в ее район, она неожиданно оживилась.

— Езжай по 6-ой улице.

— Я знаю дорогу, — буркнул я, уже заранее раздраженный ее приказанным тоном.

Но Лейни уже завелась и ее было не остановить. Она заерзала на сиденье и бросила на меня тяжелый, недовольный взгляд.

— Нет, ты сворачиваешь на 7-ую, а она тупиковая. Мы не сможем ее объехать, а я живу вон там, — она тыкнула пальцем куда-то в темноту, и я специально не повернул головы, демонстрируя свое пренебрежение.

— Я вожу машину или ты? — рыкнул я, чувствуя, как по спине бегут мурашки от ее неуместных указаний. — Я лучше знаю, как и откуда ехать!

В итоге я поехал по своему маршруту, назло ей, чтобы доказать свою правоту. И, как она и предупреждала, улица в конце упиралась в шлагбаум, за которым виднелись двое мужчин в строгой форме. Я с силой, до скрежета, вдавил педаль тормоза, и машина резко, унизительно дернулась, замерши на месте. Ярость, горячая и беспомощная, залила меня с головы до ног.

— Ну вот. Я же говорила, — ее голос прозвучал тихо, но я уловил в нем едва сдерживаемое, острое торжество. — На той улице живут мэр города и бывший советник штата, поэтому сквозного проез...

— Да завали ты уже, — прошипел я, выкручивая руль и поворачивая на сраную 6-ую улицу.

— Может, ты специально это сделал? Чтобы продлить время?

— Почему ты такая подозрительная? — огрызнулся я. — Вечно что-то придумываешь в своей пустой голове!

— Я не подозрительная и у меня не пустая голова. Я адекватно оцениваю парней по их поступкам. А твои действия говорят сами за себя. Взять хотя бы то, что ты насильно посадил меня в свою машину.

— И часто тебя насильно удерживали в машине, что у тебя такой большой опыт в познании парней? — раздраженно, с грязной усмешкой выпалил я, не скрывая двусмысленности фразы.

Она задумалась на секунду, и эта короткая, но говорящая пауза заставила мое сердце на мгновение ёкнуть.

— Ни разу, вообще-то. Ты первый.

— Я везу тебя не в свой подвал для пыток, а подвожу до дома! Где, блин, спасибо? Где хоть капля благодарности? — не сдержался я, резко проскакивая перекресток, пока светофор не загорелся красным.

— Я слышала неприятные истории от других девушек, — сказала она, и в ее голосе снова зазвучала эта бестолковая, сводящая с ума осторожность. — Так что всегда лучше подстраховаться.

— От каких еще девушек? — я фыркнул, полный презрения. — От своих подружек-прошмандовок, которые поливают тебя дерьмом, стоит тебе отвернуться?

Лейни гневно метнула в меня взгляд, что мог бы прожечь броню, и скрестила руки на груди, словно пытаясь оградить себя от моего присутствия.

— Мне следовало сесть в такси и быть повнимательнее, чтобы не попадаться тебе на глаза.

— Ну села бы и торчала бы точно так же в этой ебучой пробке, но с каким-нибудь левым мужиком.

— Не торчала бы. Он бы повез по нормальному маршруту, а не пытался сократить путь, игнорируя слова человека, живущего в этом районе.

— Он бы на самолете пробки объехал?

— Хватит паясничать. Ты совершил глупость, а теперь срываешься на мне, потому что виноват и не хочешь этого признавать.

— Я на тебе не срываюсь! — рявкнул я, чувствуя, как горячая кровь прильнула к лицу и запульсировала в висках. — Меня просто бесит фигня, которая у тебя в голове! Ты же не ребенок, начни, наконец, фильтровать все, что тебе льют в уши. И хватит быть такой подозрительной по отношению ко мне!

Лейни демонстративно заткнулась, резко отвернувшись к окну. Я остановился у светофора, и мой взгляд, предательски, против моей воли, пополз вниз. Ее ноги, стройные, с молочно-розовой кожей, соблазнительно вырисовывались из-под черного платья. Ткань задралась так, что открылся соблазнительный изгиб бедра.

И тут же память, коварная сука, ударила обжигающей волной, вертя передо мной картинки того, как она танцевала, как ткань ползла вверх, а голодные взгляды парней липли к ее оголенной коже. По всему телу прокатилась горькая ревность, скручивая желудок в тугой узел.

Зачем ты, идиотка, надела это чертово платье? Когда Коллинз закинул тебя на плечо, всем было видно все, что только можно. А когда ты виляла задом перед Эндрю, ткань задиралась чуть ли не до задницы. Лейни заметила мой взгляд и тут же покраснела, но не от смущения, а от чистейшей ярости. Ее брови сдвинулись к переносице.

— Только что говорил о подозрительности, а сам пялишься на мои ноги. Ты в своем уме?

— Да не смотрел я на твои ноги, — тут же соврал я, отводя глаза на дорогу, чувствуя, как горит лицо.

— Смотрел. Я не слепая.

— Нет, ты не слепая! Ты невероятно, до одури тупая!

— Хватит оскорблять меня только потому, что тебя поймали за этим мерзким занятием. Ты пялился. И по твоему взгляду было ясно, о чем ты думал.

— Сука, еще десять минут в одной машине с тобой, и у меня точно поедет крыша!

— То есть это ты здесь жертва обстоятельств, а не я? — ее голос зазвенел, наливаясь горячей яростью. — Мне испортили оценку, меня предала подруга из-за тебя, меня преследовали и домогались всю неделю, насильно посадили в машину, и еще на мое тело пялятся!

— Надо же, сколько всего я с тобой сделал! — закипел я, сарказм пропитывал каждое слово. — А ты где была в это время? В коме, что ли? Прямо совсем не могла сопротивляться и сказать «нет». И не пялился я на твои ноги.

— То есть я это выдумала?

— Да. — выкрикнул я, но тут же сорвался, не в силах сдержать напор лжи. — Ладно! Хорошо! Я посмотрел на них. Но я думал о том, какого хуя ты надела эту юбку в такое место, где она будет постоянно задираться! Серьезно, ты шла на вечеринку и вообще не подумала, что...

В этот момент Лейни резко, почти яростно, потянулась за подол и дернула его вверх, обнажив бок бедра и плотно облегающие черные шорты. У меня перехватило дыхание.

— Что ты делаешь? — вырвалось у меня, голос охрип от неожиданности.

— Под ним защитные шорты, придурок, — сухо, с ледяным безразличием бросила она, отпуская ткань.

Я непонимающе уставился на то место, где только что мелькнула обтягивающая черная ткань. Она поправила платье, сгладив складки, ее движения были резкими и полными раздражения.

— Это типа вместо нижнего белья? — спросил я, когда светофор наконец сменился на зеленый, и я тронулся с места, пытаясь скрыть свое полное замешательство.

— Нет. Это просто шорты, которые скрывают нижнее белье и определенную часть бедер. Их не видно под одеждой.

— Не проще было надеть обычные шорты или джинсы? — не унимался я, чувствуя, как почва уходит из-под ног, а все мои аргументы рассыпаются в прах.

— У меня было настроение надеть именно платье.

— Так поменяла бы его на что-то более закрытое.

— Какое твое дело, вообще, как я одета?

— Такое, — взорвался я снова, не в силах совладать с ревностью, которая жгла изнутри. — У тебя платье задиралось до трусов, и каждый мудак на это глазел.

— И ты тоже, получается, раз заметил. И если оно и задиралось, то моих трусов точно никто не видел.

Я прикусил губу до боли, сдерживая очередную колкость, но, сворачивая на ее улицу, все равно не выдержал, бормоча себе под нос, полный ярости.

— Защитные шорты... Какая-то идиотка или идиот придумали эту хуйню, чтобы оправдывать блядскую длину юбки, и теперь другие идиотки думают, что так их короткая юбка не считается короткой. Ебанутая логика.

— Какой же грязный у тебя язык, — возмутилась она. — Просто отвратительно слушать твою речь. Ты постоянно ругаешься. И что значат твои слова? Я шлюха только потому, что надела короткое платье? — ее голос стал опасным и холодным, как отточенная сталь.

— Я этого не говорил.

— Ты это имел в виду.

— Жесть, как же я задолбался с тобой! Просто охренеть можно!

— Хватит ругаться, и ты не ответил на вопрос.

— Нет. — почти закричал я, и в этом крике был надрыв. — Я не считаю тебя шлюхой! Меня просто бесит, что на тебя пялятся другие парни, а ты даешь им повод.

У меня гудело в голове от постоянного напряжения и этой едкой, разъедающей злости, которую я не мог выпустить наружу.

— На тебя тоже пялятся девушки, но меня это не злит. Честно говоря, мне все равно. Странно, что тебя это так задевает.

— Большое спасибо за откровенность, — я не смог скрыть укол ревности, прозвучавший в моем голосе.

— Пожалуйста.

Она снова замолчала, и я повел машину вдоль ухоженных, залитых холодным светом улиц, застроенных огромными, похожими на дворцы домами. Воздух здесь пах деньгами, спокойствием и недосягаемостью. Всем тем, чего не было в нашем салоне, наполненном гневом, обидой и невысказанным напряжением.

— Не останавливайся прямо у ворот. Лучше там, у того большого дерева. Повсюду камеры, и я не хочу, чтобы папа видел, как я поздно возвращаюсь домой.

— А как ты зайдешь? — поинтересовался я, разглядывая в темноте многочисленные камеры.

— Сбоку есть калитка.

Я сделал, как она просила, зарулив в тень старого раскидистого дуба, в паре десятков метров от впечатляющего особняка из светлого камня. Дом был огромным, с колоннами, высокими арочными окнами и идеальным газоном, уходящим в темноту. За оградой угадывался бассейн.

— Пока. И спасибо, что подвез, — сказала она и потянулась назад, к заднему сиденью, за своей сумкой.

Я завороженно следил, как ее платье снова приподнялось, обнажая гладкую кожу ног и идеальный изгиб бедер, переходящий в тонкую талию. Я прокашлялся, пытаясь вернуть себе контроль, чувствуя, как кровь снова бросается в лицо, а внизу живота закипает знакомое, невыносимое желание.

— Зачем нужно было так далеко ее закидывать? — пробормотала она себе под нос, с трудом дотягиваясь до ручки сумки.

Я молча достал ее телефон из кармана джинс и протянул ей, когда она уже уселась на место, перекинув ремень сумки через плечо.

— Не за что, куколка. Держи. Как видишь, я привез тебя домой, и ничего ужасного не случилось.

Лейни молча взяла телефон. Ее холодные пальцы на секунду коснулись моих, и по руке пробежал электрический разряд, заставивший меня вздрогнуть. Она подняла на меня глаза, и в их темной глубине не было прежней ненависти. Скорее, проблеск интереса и любопытства. Или просто благодарности за оказанную услугу.

— Еще раз спасибо. Пока.