Нет, значит да

На следующий день я, как конченный еблан, снова две перемены подряд следовал за ней, держась в тени, будто какой-то маньяк, ощущая себя жалко и мерзко. Но оторваться не мог. Лейни как назло держалась рядом со своими клушами- подругами, болтая с ними на свои куриные темы, и именно сегодня, конечно же, её угораздило ни разу не оказаться одной.

В голове то и дело всплывал вчерашний момент. Её белая кожа, вкус крови и странный, неестественный укус, который я оставил на её шее, будто хотел доказать себе или ей, что могу таким образом дотрагиваться до ее тела. Я пытался понять, зачем это сделал, но всё равно не находил объяснения. Сколько раз я ссорился с девушками, но никогда у меня не возникало реального желания ударить их. Орать? Да, еще бы. Толкнуть? Тоже бывало. Обозвать самыми грязными словами? Почему бы и нет. Швырнуть в их сторону какую-нибудь безобидную хуйню? Запросто. Но вот причинить боль по-настоящему, физически... нет, блядь. Никогда.

Лейни...

Чёрт, даже само её имя режет слух, как тонкое лезвие. Она не просто симпатичная, это слово слишком мелкое для неё. Она красивая настолько, что хочется вцепиться в нее зубами, пальцами, всем телом. Её лицо и фигура стирают красоту всех моих бывших из памяти, словно их никогда и не было. Но ее красота испачкана в липкой грязи десятков слухов, отравлена сплетнями и странными историями, которые вьются вокруг неё, как мошкара над гниющим фруктом. И от этого она становится не просто притягательной, а опасной, будто мираж, который заманивает жаждущего в пустыню, только чтобы потом бросить умирать.

И именно эта двойственность сводит меня с ума. Бесит так, что зубы сводит. Меня заводит ее упрямство. Она могла бы сходить со мной на свидание и забрать свою сраную тетрадь, исправить оценку, и послать на хуй старого оленя. Всё было так просто. Но нет же. Она отказала. Отказала мне, нахуй. Подойди я к любой другой девушке с таким предложением, и она бы прыгала от радости.

Телефон вибрировал каждые пару минут, разрывая карман, и я готов был его размозжить. Тони и Эндрю обрывали звонками, писали одно за другим, требовали объяснений: где я, почему не иду в кафетерий, что, блядь, происходит, куда я пропадаю во время перерывов уже третий день подряд. Если скажу им правду, то они решат, что я идиот, и не поймут меня.

Я и сам себя не понимал. Просто ходил за ней по пятам, при этом даже не зная, чего хочу на самом деле. Объясниться? Извиниться за тот идиотский укус, после которого мне самому мерзко? Или снова прижать её к стене, только чтобы проверить, выдержит ли она очередной напор, или наконец сломается и согласиться на мое предложение?

Укус... ебаный в рот.

Стыд сжигал изнутри, но я всё равно продолжал идти, сам подталкивал себя к краю, понимая, что дороги назад уже нет.

К счастью, рыжая подружка Лейни вдруг свалила в туалет, и, к моему облегчению, та не пошла с ней, а завернула в другой коридор. Я выскользнул из-за колонны и пошёл следом, стараясь держать дистанцию: десять метров, не больше. Она двигалась быстро, но не суетливо, в её походке всегда было что-то вздёрнутое, будто она вот-вот сорвётся на бег. Два коридора, лестничный пролёт, и вот она скрылась за дверью библиотеки. Я задержался на секунду, пытаясь усмирить тяжелое дыхание и решить, насколько это вообще разумно, а потом шагнул внутрь, засунув в жопу всю логику и осторожность.

Даже если она и шлюха, то мне плевать. Вчера я вёл себя как придурок, и извиниться должен, если во мне вообще осталось что-то человеческое. Голос матери в голове звучал отчётливо: ты обязан извиняться перед теми, кого оскорбил или обидел.

В библиотеке царила вязкая и застоялая тишина. Воздух пах старой бумагой и пылью, а голоса библиотекарши и какого-то старшекурсника тонко прорезали это молчание. Лейни шла уверенно, будто заранее знала, к какой полке направляется, а я двигался за ней тихо и медленно, стараясь не выдать себя раньше времени.

Я позволил себе рассмотреть её со спины. Мне всегда было интересно, во что она одета. Она выбирала не модную трендовую одежду, как остальные ребята из ее окружения, хотя могла себе их позволить, а вещи, которые выглядели так, словно в них было что-то личное и индивидуальное.

Белая блузка строгая, но с замысловатыми узорами на рукавах, явно не покупная, а доделанная вручную. Чёрная юбка с маленькими бантиками на складках, подчёркивающая бёдра. Белые кружевные чулки, которые с самого вчерашнего дня сводили меня с ума.

Голова взрывалась от возбуждения. Я представлял ее в одних только этих чулках. Сука, я готов встать на колени перед этой малолетней шалавой, только если она позволит мне стянуть их с нее. Меня передёрнуло от собственных мыслей, будто от холодной дрожи: как же бесит, что такая девчонка, на вид хрупкая, милая, почти невинная, по сути оказывается истеричной извращёнкой, замешанной во всей грязи, о которой говорили ребята.

Как бы иронично это ни было, но Лейни подошла к стеллажу с книгами по психологии в самом дальнем уголке библиотеки. Она потянулась к верхней полке, встав на носочки, вытянув руку, но до массивного тома всё равно не дотянулась.

От бессилия она подпрыгивала, пытаясь зацепиться за книгу. Я едва не рассмеялся в голос, но удержал этот порыв, гул смеха застрял в груди. Я шагнул вперёд.

— И зачем тебе понадобилась книга по психологии? — сказал я нарочито спокойно, без труда доставая с верхней полки увесистый том и мельком пробегая глазами по обложке. — «Психология и поведение жертвы»... любопытный выбор. Ищешь в ней советы для себя?

Она замерла, уставившись на меня. В её глазах мелькнуло выражение, которое выбивает землю из-под ног: испуг, почти детская растерянность. Но через несколько секунд, словно кто-то внутри щёлкнул выключателем, испуг сменился злостью, упрямством и взглядом, который всегда бесил меня сильнее всего.

— А какое твоё дело? — бросила она, её голос прозвенел глухо в плотном воздухе. — Тебе больше заняться нечем, кроме как преследовать меня?

Я усмехнулся, слегка повертел книгу в руках, будто оценивая её вес, и протянул Лейни. Она смотрела настороженно, как будто ожидала подвоха, словно за тридцать секунд в моих руках эта книга могла превратиться во что-то опасное. Но всё же взяла её кончиками пальцев, быстро и осторожно.

Мой взгляд невольно скользнул к её шее. Там, где я вчера оставил след. И да, он был, замазанный тональным кремом, прикрытый высоким воротником блузки, но всё равно угадывающийся. Эта мелкая, тщательно скрытая метка ударила по мне сильнее, чем её слова. Я ощутил странную смесь стыда и ... Блять, я не хочу признавать, что мне захотелось оставить сотни таких укусов на ее теле.

Она торопливо сунула книгу в сумку, перекинутую через плечо, и, даже не посмотрев больше на меня, резко развернулась, явно собираясь ускользнуть от меня. Но не ради этого я бродил за ней половину утра.

Я перехватил её за локоть. Дёрнул на себя, прижимая к пыльному стеллажу. Она дёрнулась, вырываясь, но слишком слабо — силы были неравны. Её отчаянная попытка выглядела жалко, и это ещё больше заводило меня.

— Перестань! Сколько можно?! — почти выкрикнула она, и в её голосе сплелись злость и страх, как две несовместимые ноты, которые вместе звучат особенно остро.

Чтобы не привлекать внимание, я резко накрыл её рот ладонью. Она замычала, вцепилась зубами в мои пальцы, укусила так, что я ощутил резкую боль, и прижала каблук к моей ноге, вжимая его со всей силы. Я поморщился, но лишь сильнее сжал её, удерживая.

— Тише, блядь, — процедил я сквозь зубы, стараясь звучать спокойнее, чем чувствовал себя на самом деле. — Успокойся. Я ведь... хотел... черт возьми, не кусайся! Я собирался извиниться за вчерашнее.

И пока я говорил, в голове звенел абсолютно другой голос: тёмный, ехидный, неотвязный.

Точно извиниться хотел, а не прижать ее к стене?

Лейни вдруг прекратила отбиваться, перестала толкать меня коленом и царапать ногтями, лишь широко распахнутыми глазами уставилась в лицо так, словно впервые по-настоящему разглядывала.

Я медленно убрал ладонь с её губ, ощущая на коже тепло её дыхания и металлический привкус адреналина, который всё ещё гулял во мне, ожидая, что она заговорит, что сорвёт тишину хоть словом, но вместо этого она молчала, изучала, будто пыталась прочесть мои намерения глубже, чем я сам был к ним готов.

— С чего это вдруг? — её голос прозвучал тихо, но в нём сквозила настороженность.

— Я не хочу, чтобы ты злилась на меня, — произнёс я после паузы, чувствуя, что слова звучат чужими, слишком мягкими для того, что только что произошло. — Или сделала обо мне неправильные выводы. Честно говоря... я никогда не позволял себе ничего подобного. Не знаю, что на меня нашло, — я разжал её руку, отпуская и делая шаг назад, давая ей пространство, хотя желание снова навалиться только крепло.

Держи себя в руках, придурок.

— Слабое оправдание. — Она не отводила взгляда, словно прижимала им к месту крепче любых рук. — Ты укусил меня так, что я теперь шеей нормально не могу двигать. В такую жару мне приходится надевать вверх с воротником. Все твои действия больше похоже на издевательство, чем на симпатию.

— Признаю вину, но знаешь что ... — я показал ей руку, на которой багровели рваные следы от её ногтей, полумесяцы впились глубоко в кожу и подсохшая кровь обрамляла их тёмными корками. — Но, погляди, ты тоже оставила метки. Мы с тобой квиты.

— Нет, — резко ответила она, покачав головой. — Мы не квиты. Я это сделала, потому что ты лапал меня, а...

— Можешь полапать меня в ответ. Я не возражаю, — усмехнулся я, но она лишь нахмурилась.

— Не хочу. И вообще, твои извинения звучат фальшиво. Ты не чувствуешь вины. Ты просто боишься, что я стану избегать тебя.

— Ты мне нравишься. — Я сказал это глухо, почти устало, как констатацию очевидного, и сжал переносицу пальцами, прогоняя нарастающую боль в голове от частых мыслей. — Только в этом причина. С первого дня.

— Если парню нравится девушка, то он пытается сделать ей приятно, поднять настроение или быть милым, а ты только и делаешь, что выводишь меня из себя. По-моему, я тебе вовсе не нравлюсь. Ты просто один из тех парней, которых интересует, что угодно, но не сама девушка.

Я слышал её, но не слушал. Губы её двигались, выкидывая слова как острые камешки, но они не оставляли царапин. Я был слишком занят другим: наблюдал, как на её лице меняются выражения.

— ...ты не можешь просто ходить за мной, бросать язвительные реплики, делать всё, что тебе захочется, а потом думать, что пара фраз "извини" всё исправит, — её голос дрогнул, но она упрямо удержала мой взгляд.

— Значит, ты меня не прощаешь? — спросил я тихо, чувствуя, как что-то вязкое и тёмное разливается внутри.

— Нет, — отрезала она.

Её «нет» прозвучало как приговор, но во мне оно откликнулось странным вызовом. Мне захотелось сжать ее шею, душить, заставляя умолять отпустить ее, но я заглушил в себе больной поток мыслей и просто развернулся, направляясь к выходу.