40's

Редкие капли дождя облепили окна такси, за которыми мирно дремал ночной город. Водитель включил какую-то ретро-музыку с периодическими вставками местной рекламы. Я же сидела как на иголках, впиваясь ногтями в старенькую обивку сидений в экономе.

До центральной детской больницы осталось ехать еще пять минут, если верить навигатору. Вот только каждая минута пропитана страхом неизвестности, отчего время тянется просто бесконечно.

И вопросы, наползающие один за другим: а если случилось нечто страшное?

А если я вдруг не успею?

А если это вообще все из-за меня?

А еще Тэхен, о котором сейчас просто невозможно (и неуместно) было думать. И каждая мысль причиняла нестерпимую боль.

***

— Только не пори горячку, – резко сказал он, вновь забрав у меня телефон. ― Неужели ты не понимаешь, что она тобой манипулирует?

― Она бы никогда не стала врать по поводу Кая, – возразила я.

― Она тебя уже обманывала, и не раз. И прекрасно понимает, что на плохие новости о брате ты среагируешь молниеносно.

― Я же говорю: мама бы не стала такое выдумывать! – чуть не рыдая, вскрикнула.

После сообщения я несколько раз перезвонила ей, но телефон оказался недоступен. Тэ сразу решил, что это неспроста, и мама просто хочет любой ценой вернуть меня домой.

― Мне надо ехать, – решительно сказала я, ― иначе все равно правду не выясню. Мама скинула координаты, это больница в центре, Кай там раньше уже бывал. Так что, поехали?

Парень хмуро застегивал рубашку, не говоря ни слова. Я, уже одетая, быстро собрала сумочку и пригладила растрепанные волосы.

― Мне все еще кажется, что это глупая игра, – наконец произнес тот. ― И почему каждый раз, когда мы остаемся вдвоем, у тебя возникает новая проблема с братом? Не замечаешь тут некой… Ммм, зависимости? Ну, или совпадения?

― Ты же не хочешь сказать, что мама специально подстраивает его проблемы со здоровьем? – ужаснулась я. ― Помню, что с ней было, когда у того обнаружили эпилепсию. Она долго не могла отойти от этого, винила себя постоянно, считала, что недостаточно заботится о нем. И она никогда не заставляла меня ухаживать за Каем, это всегда была только моя инициатива. Но у него очень слабое здоровье, поэтому мы всегда держим руку на пульсе. Из этого состоит вся моя жизнь, неужели ты до сих пор не понял?

― Я понял то, что ты сама не знаешь, чего хочешь, – сверкнул глазами Тэхен. ― То врываешься в гримерку за пару минут до начала концерта, чтобы заняться любовью, то исчезаешь, то забиваешь на учебу, то мечтаешь снова стать заучкой. Ушла от матери, но бежишь по первому ее зову!

― У меня брат в больнице! – я попыталась воззвать к его голосу разума. ― И если ты не хочешь ехать, то так и скажи, вызову такси.

— Честно? Не хочу, – буркнул он и вышел на балкон.

За окном начал моросить дождь ― сначала деликатно, потом все настойчивее.

Немного постояв в оцепенении, я открыла приложение и дрожащими пальцами вбила нужный адрес. Программа начала поиск подходящей машины. Меня трясло от злобы и обиды, но совершенно не хотелось подбрасывать бревен в разгорающийся огонь. Я просто молча взяла куртку и ключи; затем подумала и положила связку на место.

Такси будет через две минуты.

― Слушай, даже если это манипуляция, я тебя понимаю: ты беспокоишься о брате, это нормально, – нарушил тишину Ким выглянув с балкона. ― Просто у меня всякий раз возникает чувство, что ты не полностью со мной, тебя постоянно что-то гложет. А мать успешно пользуется твоей привязанностью, разве не замечаешь? Ох, ладно, сейчас докурю и поедем.

― Можешь курить спокойно, – проговорила я. ― Уже вызвала такси.

― Джен, брось, – замешкался Тэхен, торопливо выйдя в комнату. ― Я погорячился, прости, меня вывела из себя вся эта ситуация. Согласись, не так мы хотели провести эту ночь. Но это же не значит, что я оставлю тебя один на один с проблемами. Так что отмени такси, и…

Но я подняла ладонь.

― Хватит, машина почти на месте, это во-первых. Во-вторых, ты много выпил, и тебе действительно не стоит садиться за руль. А в-третьих, Ким, это не твое дело. Это моя жизнь, мои проблемы, моя забота. Но знаешь, что? Даже если сейчас она и манипулирует, то ты себе и представить не можешь, сколько она пережила. И кто дал тебе право так отзываться о ней? Ты хоть знаешь, что такое поднимать в одиночку дочь-подростка и тяжело больного ребенка? Знать, что у твоего сына никогда не будет шансов на восстановление и полноценную жизнь? Сводить концы с концами, а потом пережить предательство от близкого, казалось бы, человека? А?

Он нахмурился, сжал челюсти и хрипло произнес:

― Я тоже всякое пережил, много дерьма повидал. У всех нас есть какая-то боль, Дженни, я тебя понимаю. Но я пытаюсь отстраниться, сепарироваться от своих родителей, а ты все втягиваешься и втягиваешься в это болото, из которого нет выхода…

― Что ты пережил? – усмехнулась я. ― Ах, проблемы с родителями, папа не принимает твое творчество? Какая жалость! А может, у тебя на глазах повесился отец, и ты просидел всю ночь около его тела? Или тебе в двенадцать лет пришлось заботиться о больном брате да терпеть издевки отчима?

Он опустил глаза, ничего не говоря.

― То-то же, – подытожила я, ― а сейчас я пойду, такси уже давно ждет.

***

Наш разговор вставал перед глазами короткими флешбеками, но когда машина остановилась у порога больницы, мысли об Киме мгновенно улетучились.

В пустынной приемной я мгновенно кинулась к дежурной на ресепшен и спросила про Кая.

― Он сейчас в интенсивной терапии, – сказала молодая медсестра. ― Если хотите, подождите пока в коридоре, вот там, – и указала на диванчики в конце зала. На одном из них я заметила маму, сгорбившуюся и глядящую в стену.

― Что случилось? – накидывая на плечи халат, прокричала я. ― Я ничего не понимаю, все же было хорошо!

― Кай еще в понедельник заболел, педиатр с ходу определила вирусную инфекцию, назначила лечение, как обычно. Но к четвергу ему стало хуже, гораздо хуже. Кашлял много, ничего не ел. Я несколько раз вызывала врача, но он только новые лекарства выписывал. А вчера вечером начал задыхаться, температура подскочила до сорока. Господи, как я перепугалась, думала, сама рухну на месте от страха, и моему малышу никто не поможет. Хорошо, хоть скорая быстро приехала...

― Какой диагноз? – пролепетала я, слыша лишь громогласный стук сердца.

― Тяжелая пневмония, говорят, значительная часть легких поражена. Я весь день сижу здесь, не нахожу себе места.

― Прогноз? Что врачи говорят?

― Говорят…? Да ничего конкретного. Должен выкарабкаться. Он сейчас на искусственной вентиляции легких, представляешь? Боже, за что ему это в восемь лет, за что? Может, это меня Бог наказывает?

Мама прижала к лицу бумажный платок и тут же разразилась рыданиями. Мне было страшно, но я не могла позволить себе заплакать. Одна из нас одна быть сильной, ну или хотя бы делать вид, что сильная.

― Все будет хорошо, он поправится, – я погладила ее ладонь. Без особой нежности, скорее, формально. ― Он же у нас боевой мальчишка, верно?

Та кивнула, высморкалась и слабо произнесла:

― Правда, я не хотела выдергивать тебя, до последнего ничего не говорила. Звонила, но боялась, что этим лишь рассержу тебя, и сразу же клала трубку. Просто именно сейчас мне стало так страшно, ведь врачи ничего точно не говорят…

― Надо было написать мне сразу, как только он заболел.

― И мешать твоему счастью? Я же вижу, что тебе хорошо с этим молодым человеком, что с ним ты расцвела... Даже выглядишь по-другому! К тому же, и подумать не могла, что Кай так серьезно разболеется. Казалось, обычная простуда.

― Умоляю тебя: никогда не замалчивай о болезни. Ты поступаешь так не в первый раз, и мне это уже надоело, – отчеканила.

— Прости. Я всегда стараюсь делать как лучше, но все идет наперекосяк, – прошептала мама и тут же оглянулась. ― Слушай, а ты ведь с Тэхеном сюда приехала? Где он?

― Он… Не смог приехать, очень много работы, – пробормотала я.

― Я иногда слежу за новостями группы, в соцсети захожу, – призналась та, ― вижу, какой у ребят плотный график. И даже знаю, что скоро начнется гастрольный тур.

― Вот как, – выдавила я слабую улыбку. ― Что же ты раньше не говорила, что стала поклонницей Moon Breath?

― До поклонницы мне еще далеко. Зато я понимаю, как много он и группа теперь значат для тебя. Я ведь мало уделяла внимания твоим интересам, твоим возлюбленным. Не спрашивала как ты, о чем думаешь, мечтаешь. Я пыталась и пытаюсь быть хорошей мамой, но выходит не очень. Вот решила начать исправлять понемногу. Подумала, что если ты совсем перестанешь приходить и звонить, я буду видеть тебя рядом с группой и знать, что с тобой все в порядке.

― И все же надо было дать мне знать любым способом. Неужели я бы променяла Кая на…

Я запнулась, понимая, что дальше просто не смогу говорить из-за кома в горле.

В холле мы пробыли до самого утра, больше толком не разговаривая. Ближе к рассвету, когда солнце еще не решалось заглянуть в окна, к нам вышла доктор, дежурившая сегодня на смене. Молоденькая, хрупкая, на вид чуть старше меня. В смешной шапочке-беретке, в очках с тонкой оправой и усталым взглядом из-под них.

― Ребёнок  пока побудет на ИВЛ, но показатели стабилизировались, пульс, давление практически в норме. Температура еще держится, но критические значения мы сбили. Можете немного выдохнуть, он под постоянным наблюдением.

Мама бросилась благодарить врача, едва не срываясь на рыдания. Голос ее дрожал, звучал так, словно вот-вот сломается. Мне же казалось, что я всю ночь просидела с тяжелым грузом на спине: все тело ломило, ныла поясница, грудную клетку крепко сковало цепями. Не знаю, виной тому нервное напряжение или жесткие сиденья больничных скамеек.

Врач сказала, что к брату лучше заглянуть ближе к полудню: если показатели так и останутся в пределах нормы и воспалительных изменений легких не будет, то его снимут с ИВЛ.

Я поняла, что давно ничего не ела, кроме пары кусочков пиццы в квартире Кима. Воспоминание о нем моментально больно кольнуло; я сразу посмотрела на экран смартфона, но ни звонков, ни сообщений, ни голосовых от него не было.

― По-моему, сейчас нам обеим не помешает выпить крепкого кофе и что-нибудь съесть, – тихо сказала я, тронув маму за плечо. ― И вздремнуть хотя бы пару часиков. А потом приедем сюда снова. Как тебе такая идея?

Та рассеянно кивнула, как бы зависнув в глухом непонимании, что же делать дальше.

― Все будет хорошо, – мягко сказала я. ― Ты же слышала врача? Выдыхай.

― Они ведь не могут врать, да? Просто… Мне так страшно, знаешь? Кажется: только поверишь во что-то хорошее — и все надежды разбиваются вдребезги.

― Ну, с чего бы врачам врать матери, если дело касается здоровья ее ребенка, – возразила. — Здесь работают хорошие специалисты, во всех отзывах об этом говорят. Так что поедем пока домой.

― Врать-то не могут, а вот ставить неверные диагнозы сколько угодно, – пробормотала мама зачем-то. — Не могу я до конца им верить, не могу…

***

Черный чай с листьями мелиссы воистину творил чудеса: по телу растеклось приятное тепло. Тяжелые мысли немного отступили, а голова сама склонилась, готовая погрузиться в сон. Я поднялась к себе, чтобы немного подремать. Удивительно, меня не было дома всего пару недель, но по ощущениям ― целую вечность. Будто за это время я выросла, стала взрослой, самостоятельной женщиной и теперь возвращаюсь в свою подростковую комнату.

Однако заснуть не получалось: подушка казалась чересчур влажной и раскаленной, одеяло ― непривычно колючим. В конце-концов я просто легла на спину, закрыла глаза, проговаривая про себя французские считалочки.

У двери кто-то зашуршал.

― Тоже не спится? – прошептала мама. — Услышала из своей комнаты, как ты тут ворочаешься.

Я присела на краешек кровати.

― Думала, от переживаний забудусь и просплю до утра. Ах нет, мозг и не собирается уходить в спячку.

― Можно тебе кое-что сказать? – мама поежилась, кутаясь в длинный шерстяной кардиган.

По всему виду она продрогла, хотя ночь вполне теплая ― вон, птички за окном уже начали готовиться к утру и зарядили между собой веселую перепалку.

― Говори, конечно, – я жестом предложила ей присесть. Но та прислонилась к двери, словно не решалась сделать шаг вперед.

― Я всю неделю думала о том, что ты мне сказала тогда, когда мы поссорились. Про то, что я виновата в смерти папы. В том, что он… Решился это сделать.

― Мама, я вспылила тогда очень сильно. На эмоциях это сказала, правда, мне очень стыдно...

Я искренне надеялась, что она не затронет эту тему, но тяжелого разговора, видимо, уже не избежать.

― Я и сама хороша, – отмахнулась снова. ― Жила каждый день пустыми надеждами, верила, что нужно только немного потерпеть, и все будет хорошо. Ты права: я действительно боялась снять розовые очки и увидеть правду, разглядеть сущность Дерека. Но знаешь, мне после смерти папы так хотелось снова найти счастье: чтобы семья крепкая, чтобы было кому о вас и обо мне позаботиться. Вцепилась в Дерека, да! Каждый его гадкий поступок оправдывала, мол, всегда какие-то обстоятельства ему мешают. Вот сейчас как повезет, да заживем… А ничего не происходило.Первые годы мне очень хотелось забыть папу. Знаешь, почему? Потому что я считала, что если буду помнить все до мельчайших подробностей, переживать это в себе каждый раз, прокручивать покадрово – не вывезу. Особенно когда Кай родился и стал подрастать. Мне бы хотелось уйти в траур, а я просто запретила себе это делать.

У меня задрожали губы, тело покрылось мурашками. Мы редко обсуждали папу, а в последние лет пять ― наверное, ни разу. Я надеялась, что она вспоминает о нем так же часто, как и я.

― Но запретить себе помнить, это  не значит забыть, – продолжила, будто прочитав мои мысли. ― Просто иногда воспоминания причиняют такую невыносимую боль, что жить с ними и тем более растить детей просто невозможно. Как бы там не было, я не считаю себя виновной в том, что совершил отец. Но в одном я точно виновата. Мне не нужно было уходить из дома в тот день. В этом была моя ошибка.

― Никто ведь и подумать не мог, что он решит сделать, – глотая слезы, прошептала я ― Все было как обычно: он смеялся, шутил, строил планы, взял много работы на ближайшие дни… Мы собирались в выходные поехать на залив.

― Просто тебе было десять лет, Дженни. Ты этого не помнишь, да и знать не могла, что случилось потом. А вот я знала – и не оказалась вовремя в роковой момент.

― Ты о чем? – не поняла я. — Так у папы… Была причина покончить с собой?

― Подожди меня, – сказала она. — Я на этой неделе решила перебрать старые документы, и как раз наткнулась на папку, где осталось много бумаг.

Напряжение, которое сковывало меня до этого, усилилось в разы. Мама отошла на пару минут, но это время показалось бесконечно долгим, и я кинулась за ней.

— Нашла, посмотри. Может, надо было показать тебе их раньше, об этом я неоднократно думала. Но потом решила, что тебе это знать незачем. По крайней мере, считала так до того момента, пока не поняла, что ты меня подозреваешь в измене и винишь в смерти отца.

― Я не виню… – пробормотала я, открывая пухлую папку с вшитыми бумагами с кучей печатей.

Результаты анализов, рентгеновские снимки, какие-то заключения ― где-то текст напечатан, где-то написан вручную неразборчивым почерком.

― Тут сверху его самые последние исследования, – вздохнула.  ― Недели за две до того самого дня…

Глаза бешено неслись по строчкам, но в голове цельная картинка никак не складывалась.

«Мышечная слабость, непроизвольные подергивания рукой. Спастичность мышц. Утомляется быстро, по словам пациента ― через десять-пятнадцать минут после начала любой работы. Нарушения чувствительности ― нет; поражения глазодвигательных мышц ― не обнаружено».

― Что это такое? – медленно проговорила я. ― Папа болел чем-то?

― Прочитай внимательно.

— «Клиническая картина: наблюдаются прогрессирующая мышечная слабость в верхних/нижних конечностях, фасцикуляции, атрофия мышц, гиперрефлексия, дизартрия. Диагноз: Боковой амиотрофический склероз», ― вслух прочитала я, не слыша своего голоса.

Нервно стала листать другие документы в папке; несколько страниц полетели на пол.

Господи, сколько же их тут: МРТ, результаты анализов, еще какие-то снимки…

― Болезнь эта быстро прогрессирует. Причем незаметно так, он и внимания поначалу не придавал. Подумаешь, усталость, слабость в руках. Заработался, наверное. Вдруг стало тяжело дышать, ну, сердце прихватило, с кем не бывает. А потом все как снежный ком: не может застегнуть пуговицу, не может произнести слово, падает на ровном месте… Все, что угодно думали, но не это… А диагноз как обухом по голове. Три, четыре года жизни  в лучшем случае – и полная утрата способности двигаться, говорить, дышать.

― И вы мне ничего не говорили…

― Ты была маленькая, мы не хотели тебя пугать.

― А папа? Как он это воспринял?

― Ужасно. Я успокаивала его, поддерживала как могла. Но он… В нем словно жизнь потухла. Он не хотел бороться, тем более понимал: конец все равно будет один, просто можно его чуть-чуть оттянуть. Но он сразу сказал, что не хочет быть обузой и не будет. Я сначала приняла эти слова за желание лечиться, что-то делать… Стала искать врачей: у нас, в Германии, в Японии. В какие только клиники не писала! Предлагала ему разные варианты. А он вроде замкнулся, все время ходил хмурый, задумчивый, слова не вытянешь. Знаешь, как напрягало это его молчание и нежелание что-то делать? Но я не ругалась, не пилила его, понимала же, что с таким диагнозом сложно не впасть в отчаяние. Ждала: вот оклемается, примет это – и начнем везде ездить, искать хороших специалистов. А надо будет, то и дом продадим, машину, но продлим жизнь. Он ведь понимал, что я на все готова, лишь бы ему стало лучше. Вот и не смог этого допустить. – прошептала та  на одном дыхании. — В тот день, когда все случилось, это была суббота... Я была такая расстроенная, что вечером уложила тебя спать, пошаталась неприкаянной по дому, а потом взяла и уехала в офис. Ну, а что, ключи от кабинета всегда при мне были. Решила посидеть над отчетами, привести голову в порядок, забыться, так сказать. Да и деньги лишними не будут. Я тогда в десяти минутах от дома работала. Так просидела пару часов перед компьютером, а потом там же за столом и уснула… А когда вернулась…

Мои щеки были мокрые ― слезы катились незаметно, прокладывая новые и новые соленые тропинки на коже. Помню свой ужас, помню, как боялась смотреть на качающееся тело и выбежать из мастерской; как меня трясло от беззвучных слез. Как кричала, зовя маму, но никто не приходил.

― Он не знал, что меня нет дома. И подумать не мог, что ты среди ночи придешь в мастерскую… Прости, что оставила тебя наедине со всем этим, прости…

Мама заплакала, я тоже не могла больше сдерживать слезы ― картина той ночи стояла перед глазами, как ее не стирай. Она навсегда со мной, она вбита под кожу прочнее любой татуировки. Тату можно свести, а вот смерть отца ― никогда.

― Ты прости меня тоже, – всхлипывая, обняла ее, все еще держа в руках злополучную медкарту.

Я не злилась на то, что та скрывала все эти годы ― возможно, это одна из немногих вещей, которую она действительно сделала с заботой обо мне.

Так и мы и сидели ― то рыдая друг у друга на плече, но истерично смеясь от нахлынувших воспоминаний из детства. Я рассказывала все, что помнила о папе, а мама добавляла детали, выпавшие из моей детской головы. Кто знает, возможно, в последние месяцы жизни он и правда почти не танцевал со мной, не поднимал на руки, медленно обрабатывал дерево. Мы реже ходили на залив, всегда находились отговорки. Возможно, он запинался и даже с трудом глотал пищу. Я не помню. Мое сознание дорисовало идеальную картинку: там, где он здоров, силен и полон энергии ― и я всегда буду помнить его только таким.