Глава 21.

— Да всё с ней будет нормально. Перестаньте истерить, иначе ни один клиент не захочет ваши зарёванные рожи видеть рядом с собой, — зло посмеивается Юля. — Ну? Хватит уже, кому я говорю.

— Сегодня она, а завтра будет кто-нибудь из нас. Это страшно, Юль!

— Ой, ну ладно уже. Любите красивую жизнь, любите на нее и зарабатывать. Никто той дуре не виноват. Вела бы себя нормально, никто бы ее и пальцем не тронул. Я вот сколько работаю и ни разу по ребрам не получала, потому что знаю свое дело.

Девочки продолжают переговариваться и всхлипывать. Юля непробиваема и, похоже, действительно не видит ничего ужасного или хотя бы просто плохого в том, что одну из наших коллег избил клиент. Причем так, что ее двадцать минут назад из «Детектора» забрали на «скорой».

Я стою почти у самого входа в нашу типа комнату отдыха и молча подпираю плечом стену. Обнимаю себя руками и стараюсь оставаться спокойной. Но это сложно. Очень.

Во-первых, клиент, который распустил руки мне хорошо знаком. Это тот очкастый мудак, от которого я в свое время едва унесла ноги. Сегодня он сказал мне перед уходом, что я буду следующей.

Его даже никто не задержал. Думаю, он дал директору ровно столько денег, чтобы лично к нему не было никаких претензий.

Очкастый мудак запомнил меня. Более того — всё еще хочет отомстить за то, что я посмела ему отказать. Надеюсь, след от моих зубов останется на его мерзкой туше на всю жизнь.

Конечно, я стараюсь храбриться, но на самом деле мне страшно. До ужаса. Возможно, сейчас директор меня не трогает и не отдаст этому садисту, пока я стабильно приношу деньги «Детектору», но в любую секунду всё может измениться.

Во-вторых, я злюсь из-за того, как ведет себя Юля. Она не просто сука, а самая настоящая тварь, которая понятия не имеет, что такое сострадание и банальная человечность. Ей плевать на всё, кроме своей шкуры. Она готова оправдать любого урода, если за это хорошо платят.

Ни один мускул не дернулся на ее лице, когда нашу девочку, всю измазанную в крови, выносили через черный ход.

Ну а в-третьих, я теперь вынуждена время от времени работать с Юлей в паре.

Недавно дружок Зимы вышел на свободу. Пришлось обслуживать. В честь, блин, такого радостного события. Я со своей стороны всё сделала на твердую пятерку, правда, потом хотелось соскрести с себя всю прошедшую ночь. Я слишком привыкла, что мы с Виктором, обычно, бываем только тет-а-тет. А теперь пришлось смотреть на пьяную Юльку, которая буквально пыталась засосать и трахнуть при всех Стаса. Всё это очень мерзко. И я мерзкая, потому что веду себя как она.

Вспоминаю, как позже случайно столкнулась в квартире Стаса с девушкой, которая у него живет. Пошутила о том, что она может прийти к нам на работу. Конечно, в действительности я бы ни за что не поступила с человеком так, как когда-то поступили со мной, но... Злая ирония так и прёт из меня. Я срастаюсь со своей ролью и порой кажется, что теряю саму себя.

Надо валить отсюда. В другой город. Страну. Куда угодно.

Возможно, я бы рискнула и попыталась убежать, несмотря на все угрозы директора переломать мне конечности. Но часть денег, которую мне просто чудом удалось накопить, пришлось потратить на съем новой квартиры.

И всё из-за Зимы!

Если бы он не приходил ко мне весь побитый, то любопытная соседка, которой я, к слову, как-то помогла найти ее кота, не настучала собственнику квартиры.

Бессонова, ты могла его просто не принимать и всё!

Могла, но ни разу этого не сделала, потому что...

Потому что я дура. Влюбленная дура, которая вопреки доводам разума продолжает любить и волноваться о мужчине, для которого я значу не больше, чем резиновая кукла.

Зима выхаживал меня, потом выхаживала уже я его. К счастью, он давно не появлялся у меня среди ночи с разбитым лицом, но... Я всё еще слишком отчетливо помню каждый его синяк и кровоподтёк. Что он с собой делает и ради чего — мне неизвестно. Но это определенно неправильно. Нельзя так.

Моментами мне хочется на него накричать и потребовать объяснений. Хочется обнять и в то же время дать несколько пощечин, чтобы Зима прекратил над собой издеваться. Какова бы ни была цель его эти страшные методы того определённо не стоят.

И я, и он удерживаем друг друга на расстоянии. И это так странно и абсурдно, учитывая, что мы трахаемся. Часто, долго и везде. В такие моменты мне кажется, что между нами происходит что-то большее, чем просто секс. А когда всё заканчивается, Зима снова напоминает своими повадками, что я просто его шлюха и только.

Одно радует. Генерал больше не появляется. Пусть на одну проблему, но меньше, а это уже утешение.

Правда, только стоит мне искренне порадоваться, как в этот же день я узнаю, что завтра снова должна его сопровождать на какую-то встречу.

Чёрт. Остается надеяться, что меня пронесет и Зима вдруг снова не вспомнит о моем существовании.

***

Я держу спину ровно. Слежу за тем, чтобы случайно не наступить на подол своего платья и не порвать его.

Вокруг так много роскоши, что в глазах периодически начинает рябить. Мы с Генералом находимся на мероприятии, устроенном в дорогой гостинице. Здесь просто море гостей и по внешнему виду сразу становится понятно, что они из высшего общества.

Сегодня я выгляжу безукоризненно, но внутри всё подрагивает от волнения и... плохого предчувствия. У меня толком не получается определить с чем именно оно может быть связано.

С Генералом, от которого стоит ожидать всё что угодно? Его огромная твердая ладонь, которая весь вечер находится в районе моей поясницы будто жжет кожу через ткань платья и мешает здраво размышлять.

Со статусными гостями, которые меня сегодня окружают? Только дура поверит в то, что достаточно сделать в салоне прическу, надеть лучшее платье, обуть самые острые и высокие каблуки, чтобы стать здесь «своей».

С Зимой? Когда он долго не появляется в поле моего зрения я будто бы невольно лишаюсь подспорья и меня начинает эмоционально пошатывать из стороны в сторону.

Савелий, добрый вечер! — к нам подходит плотный мужчина в черном смокинге, который отлично маскирует его живот.

Я выныриваю из своих размышлений и возвращаю свое внимание происходящему.

Генерал обменивается несколькими дежурными фразами со своим знакомым. Сегодня он ведет себя не так, как во время наших прошлых встреч. Не напирает, не давит и не пытается поглумиться над тем, что я выбираю не его сытую, красивую жизнь, а трэш-работу в «Детекторе».

Это слишком... подозрительно. Или я просто себя накручиваю? Господи, как же всё это мне уже надоело!

Ощущаю на себе взгляд мужчины в смокинге. Запоздало понимаю, что опять мыслями улетела куда-то далеко за пределы гостиницы и что-то пропустила. Что-то важное.

— Так что скажите? — вежливо улыбается мужчина.

Боковым зрением вижу, что и Генерал, чуть повернув голову в мою сторону, тоже ждет ответа.

— Простите, я настолько поражена коллекцией картин, которой владелец решил любезно поделиться с нами, что совершенно не могу ни на чем другом сосредоточиться.

Я сдержанно улыбаюсь, несмотря на то что сердце под ребрами работает в режиме отбойного молотка. Выкручиваюсь как могу. Ответ, кажется, получился чуть пафосным, но изъясняться здесь как Зима, наверное, будет лишним.

Улыбка мужчины становится шире, но я позвоночником чувствую, что он со мной еще не закончил.

— Вам нравится живопись?

Что ответить? Поумничать? Прикинуться дурой? Я себя чувствую так, словно прохожу собеседование на должность в очень престижную компанию.

Знает ли здесь хоть кто-то, что Генерал пришел с эскортом? Или меня считают его... любовницей?

— Нравится, но оценить я могу ее, к сожалению, ровно настолько, насколько может хватить моего дилетантского вкуса. Всё, что я знаю о живописи, мне рассказала моя покойная бабушка. Она старалась не пропускать ни одной выставки и брала меня на них лет с трех.

— И перед чем же не может устоять ваш дилетантский вкус, дорогая?

Нет, ну это точно какое-то долбанное собеседование!

Я же не скажу, что мы с бабулей ходили на местные выставки, чтобы посмотреть на работы мало кому знакомых художников. Таким уж точно не впечатлить. А именитые полотна в наш маленький городок вряд ли кто-то захочет привезти.

Приходиться напрячь память и вытащить на поверхность все свои знания.

— Перед полотнами Караваджо.

— Бабушка трехлетнему ребенку показывала полотна Караваджо?

— Конечно же, нет. С его творчеством я познакомилась уже позже. Его реализм пробирает до мурашек даже если ты просто смотришь на репродукцию, а не оригинал. Его техника кьяроскуро поражает сознание.

— Свет и тень, — задумчиво произносит мужчина.

— Да, именно. Пусть сам художник личность спорная, но определённо очень талантливая.

Я удивляю саму себя. Правду говорят, что в критической ситуации мозг может работать на полную катушку. Тот мир, в котором я вращаюсь не очень-то заинтересован в разговорах об искусстве или чем-то высоком. Отчего я невольно ловлю себя на мысли, что и сам будто живу в технике кьяроскуро — сильный контраст темных оттенков и светлых.

— У меня, конечно, нет полотен Караваджо, но надеюсь, скромная коллекция вас порадует.

Я контролирую свои эмоции, но удивление так и рвется наружу. Я понятия не имела, что разговариваю с владельцем представленной сегодня коллекции.

— Она мне нравится, Савелий, — мужчина салютует Генералу и подходит к другим гостям.

Потихоньку выдыхаю и встречаюсь взглядом с Генералом. Он рассматривает меня так, будто анализирует новую информацию и решает, как быть с ней дальше. Кажется, я всё сделала правильно и должна собой гордиться, но как будто своими ответами только усилила заинтересованность Генерала.

Чёрт!

Нужно было прикинуться тупицей, которая даже собственное ФИО без ошибок написать не в состоянии. Может, тогда он от меня отстал бы?

Это уж вряд ли. Генерал не дурак, чтобы его можно было так легко обвести вокруг пальца.

Вечер проходит спокойно. Возможно, этому стоит даже порадоваться, но боюсь. Конечно, это глупость, но стоит мне чему-то порадоваться, как тут же возникает какая-то новая проблема или жизнь отвешивает очередной пинок, чтобы не расслаблялась. Поэтому с радостью лучше повременить.

Генерал продолжает вести себя подозрительно тихо и спокойно.

Мероприятие затягивается. Я уже чувствую знакомую боль в ногах, но терплю. Со своими «любимыми» мозолями разберусь позже.

Когда становится понятно, что мы вот-вот поедем, я ухожу в уборную. Она здесь не менее пафосная и шикарная, чем зал, в котором проходит выставка. Привожу себя в порядок. Не потому, что хочу понравиться Генералу, а работа обязывает следить за своим внешним видом.

Мой телефон, выглядывающий из клатча, внезапно вспыхивает. Перед поездкой я поставила его на беззвучный. Беру и вижу номер Зимы. Сердце тут же ускоряет свой ритм, а пальцы, в которых держу смарт начинают подрагивать.

Так, спокойно. Это еще ничего не значит.

Отвечу позже. Сейчас нет времени.

Возвращаюсь. Генерал молча проводит меня к машине, где нас ждет водитель. Сажусь назад.

— Ноги покажи, — приказ.

Слегка теряюсь, потому что не совсем понимаю, в каком плане «показать».

Генерал садится рядом и хлопает себя по коленям.

— Ноги.

Я не рискую возразить или оказать сопротивление. Благо, платье на мне не облегающие, поэтому я лишний раз не «свечу» своим нижним бельем и вытягиваю ноги на коленях у Генерала. Он сам снимает с меня туфли. Я испытываю дикий стыд, потому что ничего красивого мои ступни, как всегда, не покажут. И оказываюсь права. На косточке большого пальца мозоль уже даже успел лопнуть. Перед выходом я обработала всё жидким пластырем, но не очень-то и помогло.

Генерал слегка хмурится. Осматривает мои ноги с хладнокровностью хирурга, тихо хмыкает и тянется к подлокотнику. Достает оттуда влажные салфетки и пачку пластырей.

Я наблюдаю за ним не двигаясь. Хватка у него стальная. Он быстро и профессионально обрабатывает одну мою стопу, затем вторую. Кто-то может увидеть в этому заботу, а я не могу отделаться от мысли, что Генерал просто чинит свою игрушку. В этом нет теплоты, участия или романтики.

Когда он убирает мои ноги, встает и выходит из машины. Прежде, чем закрыть дверь, коротко бросает:

— Справилась на пять с плюсом.

Его похвала заставляет только еще сильней напрячься.

Меня везут домой. Я всё еще ощущаю жесткие пальцы Генерала на своих лодыжках. Мне не нравится это чувство. Хочется его стряхнуть с себя. Проверяю телефон и вижу, что Зима звонил мне еще несколько раз.

Во рту сохнет. Сердце колотится. Плохое предчувствие снова дает о себе знать.

Водитель очень мягко тормозит около моего дома. Новый район в сто крат лучше предыдущего. Тут уж мне действительно повезло снять красивую квартиру за относительно небольшие деньги. Скупо благодарю, обуваюсь.

Водитель выходит, чтобы открыть мне дверцу. Подает руку. Мои ноги так болят, что от помощи не отказываюсь.

— Спокойной ночи, — тихо желает водитель и возвращает за руль.

Поднимаю взгляд и вижу Зиму в нескольких десятков метров от меня.

Внутри словно что-то обрывается. Резко и с призрачным звуком лопнувшей струны рояля.

Попалась.

С моей стороны было бы очень глупо надеяться, что я никогда не окажусь в подобной ситуации. Это просто чёртова рулетка: сегодня везет, завтра рискуешь потерять всё. Кажется, сегодня удача явно не на моей стороне.

А когда эта сучка вообще была на моей стороне?

Зима уверенным быстрым шагом направляется в мою сторону. Я по инерции начинаю пятиться. Слишком хорошо помню, каким он бывает в гневе.

— А что это за такси такое, м? Не поделишься номерком, Поль? — хорошо знакомый мне голос сейчас насквозь пропитан ледяной злой иронией. — Впервые вижу, чтобы тачку, которая легко потянет на пару лямов, так тупо убивали в такси.

Замираю, когда Виктор всё же догоняет. Он меня не трогает. Между нами расстояние в несколько сантиметров. Я слышу его учащённое дыхание. Чувствую запах сигарет, который смешан с ладаном одеколона. И ощущаю каждой клеточкой своего тела его... злость.

— Чего тебе от меня надо? — ощетиниваюсь.

Если я и виновата перед Зимой, то только в том, что обманула его в перечне оказанных услуг. Он платит, уверенный, что я провожу время только с ним. Отчасти это так. Сплю-то я ведь и вправду только с ним. А эскортом занимаюсь с другим. В остальном у Зимы нет ни одной долбанной причины меня в чем-либо обвинять.

— Мне? — он коротко смеется. Этот его смех такой же злой, как и тон голоса. — А ты как думаешь? Я тебе звонил. Слышала, нет? Почему молчишь, Поль? Что это за шнурок руку тебе подавал?

— Думаешь, я стану перед тобой отчитываться?

— Да!

— Извини, но у меня для тебя плохие новости.

— Ты трахаешься с ним, я правильно понимаю?

— Слушай, если ты везде видишь один сплошной секс, то обратись к врачу. Это ненормально, — я скрещиваю руки на груди и делаю еще один полушаг назад.

Зима снова смеется, запрокинув голову. Мне не смешно, а ему явно совсем не весело.

— Красиво ты меня обула, Полька! Красиво! На сто из ста! А я-то дурак подумал...

— Что ты подумал? Что купил всю мою долбанную жизнь с потрохами? Что имеешь право обвинять меня во всём на свете и смешивать с дерьмом?

Я чувствую, как начинаю заводиться. К горлу подкатывает желчь, которую просто необходимо выплюнуть, если я не хочу ею захлебнуться.

— Я думал, что у нас что-то может быть в не стен конченного «Детектора»! — рявкает Зима с такой силой, что мне всерьез кажется, будто я вот-вот оглохну. В ушах даже начинает немного звенеть.

— Ты издеваешься сейчас надо мной?

— Это ты издеваешься надо мной, Полина! Я уже нихера не понимаю! Кто ты? Что ты? Чего ты хочешь? О чем, блядь, думаешь? Тупо врешь мне, а я как баран всё равно иду за тобой.

— Так не иди! Тебя никто за верёвочку не тянет! — срываюсь и чувствую, что в любую минуту могу просто расплакаться.

Я уворачиваюсь от проблем, которые сыплются на меня как из рога изобилия. Балансирую на тонком канате, чтобы не сорваться вниз. Хочу просто нормальной жизни, а не вот это всё. Но не получается. Ничего, блин, не получается! Всё тупо крошится и ломается, стоит только мне прикоснуться.

Виктор смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Не моргает. Всё еще учащенно и тяжело дышит. У меня сердце больно заходится от его этого взгляда, который так и стремится пробраться ко мне под кожу, в самое нутро.

Хочу себе соврать, что ничего к нему не чувствую. Вот совсем ничего. Но это будет самая глупая и неправдоподобная ложь из всех возможных.

— Просто оставь меня в покое, — выдыхаю. — Нам не по пути, если ты этого еще не понял.

— Это был твой клиент или ты с кем-то встречаешься?

— А какая разница?

— Отвечай!

— Не ори, иначе меня опять вышвырнут на улицу. Денег на еще один переезд у меня уже, увы, нет.

— А шнурок на дорогой тачке разве бабла не подкинет?

— Для бабла у меня есть ты, а он — для любви, — едко улыбаюсь.

Мы просто делаем друг другу больно. Бьем словами как снарядами, не заботясь о количестве жертв. Может, мы слишком разные? Или слишком одинаковые? И ни при каком раскладе мы, наверно, не сможем стать чем-то большим, чем просто клиентом и девочкой по вызову.

— Вот нахера ты сейчас это говоришь, Поль?

— А ты? Что ты тут делаешь? Зачем строишь из себя ревнивого Отелло? Скажи. Клиенты себя так не ведут, Зима. Я для тебя то шлюха, то, как будто твоя девушка, на которую никто не имеет права смотреть, иначе ты прикончишь любого, кто посмеет это сделать. Сам-то ты чего хочешь?

Он молчит. Я отчетливо вижу, как играют его желваки.

— Ну и молчи, а мне пора домой.

Разворачиваюсь и громко выстукивая каблуками по тротуару, спешу к своему подъезду. Господи, в который раз эта ситуация у нас повторяется? В третий?

Достаю ключ из сумочки. Открываю подъездную дверь, но она тут же с оглушительным лязгом закрывается у меня прямо перед носом. Весь дом словно содрогается, а где-то далеко слышится надрывный собачий лай.

Не сразу осознаю, что зажмурилась. Осторожно открываю один глаз, второй. Смотрю на железную поверхность двери, в которую впечатался кулак Зимы.

— Пусть теперь этот шнурок будет у тебя и для бабла, и для любви, — лишенным каких-либо эмоций голосом произносит Зима.

У меня от ужаса ледяной мороз пробегается по позвоночнику. Каждый раз мне кажется, что мы уже на дне. И каждый гребанный раз мы проваливаемся еще глубже. Где дно у этой чёртовой Марианской впадины? Или мы пока до ядра Земли не доберемся, не сдохнем в его запредельной температуре не успокоимся?

— Руку убери, — шепчу дрожащим голосом.

Несколько секунд Виктор стоит неподвижно, затем медленно опускает руку. Он прижимается носом к моему затылку, шумно втягивает запах волос.

— Меня никогда так еще не накрывало. А тебе похуй. — Тихо роняет.

Слышу, как под подошвами его обуви хрустят маленькие камешки старого асфальта. Разворачивается и уходит.

Я едва не давлюсь собственным всхлипом. Крепко сжимаю губы. Пережидаю несколько секунд. Проглатываю слезы, не даю им пролиться и только после этого захожу в подъезд.