Глава 27. Увядающий мак

Пребывая в отцовском доме я могла проводить дни в своей комнате, не контактируя ни с кем, даже с прислугой. Тогда это было блажью и спасением, долгожданным отдыхом и передышкой. Предоставленная сама себе, я могла заниматься чем угодно, но любимым занятием, конечно же, было — мечтать. Погружаться, буквально утопать в грезах, представлять себя в другом месте, иным человеком, в альтернативной реальности. Тогда время становилось ничем, и я просто существовала в своем выдуманном мирке, пока отец не отпирал дверь и не выпускал меня.

Сейчас все это кажется детской забавой, несерьезной выдумкой и шалостью. Но я больше так не умела. Наверное, большая часть меня повзрослела, отчего отдаваться грезам практически не получалось, ведь меня поглощали далеко не веселые мысли и переживания. Я разучилась мечтать.

Эл приходила очень часто, старалась практически не оставлять меня одну, а вот другой персонал я в общем-то и не видела. Только один раз случайно в коридоре заметила женщину в белом халате. Она была такой же мимолетной, как видение — просто исчезла за одной из многочисленных дверей. И я даже не была уверена, смогла ли она заметить меня, приметить незнакомое лицо, или я была для нее очередной безликой пациенткой?Но Эл контролировала меня, и я начинала злиться. Как бы я ни старалась убедить себя в том, что девушка явно ошибалась, запуталась, желая лишь помочь своим близким, я не могла уже контролировать злость и обиду. Грачева стала моим личным надзирателем, и у меня не всегда получалось выташнивать те таблетки, которыми она меня пичкала. Иногда доза усваивалась, растворяясь внутри меня, оседая тяжелым осадком забвения, из-за которого постоянно хотелось спать, но при этом рассудок все равно балансировал на краю, именно в такие моменты Эл начинала свои беседы, задавала вопросы. Я никогда не помнила их, стоило мне протрезветь и выйти из того состояния, но я точно цеплялась за тот момент, как Грачева что-то записывала в тетрадь в синей обложке.

Разговаривать как-то иначе у нас не получалось. Эл быстро оставила попытки, а я охладела, превращаясь в настоящего заключенного, которого нужно было обыскивать каждый раз: после приема пищи, посещения уборной, сна, перед выходом. И все из-за того, что в порыве очередной истерики я выкрикнула, что покончу с собой даже с помощью зубочистки, если все это не прекратится. Теперь Грачева не спускала с меня глаз.

Палата — уборная — коридор — процедурная. Цикличный калейдоскоп, вечный лабиринт с одним маршрутом, мой заезженный до дыр путь и выученный до тошноты график пребывания в это месте. Я не могла сомкнуть глаз в стенах своей новой тюрьмы, из-за чего Эл колола что-то, и я могла проспать несколько часов точно. Я не могла есть, и Эл вводила инъекции или вставляла мне трубку в шею, причиняя неимоверную боль. Я не принимала таблетки, и количество уколов возрастало, а мои руки, спина, даже бедра покрывались синяками. Я продолжала сопротивляться, несмотря ни на что, даже на собственную усталость, неверие в то, что это уже когда-нибудь закончится, несмотря на предательство Грачевой.

Иногда я находила повод для мимолетной радости. Например, самый частый и более весомый был тем, что я не у Игната или отца. Ведь могло быть куда хуже, убеждала себя, пялясь в облупившейся потолок над своей койкой. Я уже давно могла сидеть в темноте катакомб, забившись в самый замызганный угол клетки и вздрагивать от любого шороха. Могла насильно принимать предложение руки и сердца от другого старика или его избалованного, извращенного сынишки, давя покорную и благодарную улыбку. А еще...

...могла бы быть в Париже, гулять по старинным улочкам с Алисой, завтракать в уютных кафе, целоваться с Максимом на последнем этаже Эйфелевой башни.Но ни того, ни другого не произошло.

Я не считала дни своего пребывания здесь, потому что каждый раз сбивалась, ведь часто бывала в отключке. Но, тем не менее, успела выработать свой внутренний таймер, по которому точно ощущала приход Эл. У меня буквально от зубов отскакивали все ее действия: она будила меня, принося завтрак, давала порцию таблеток, которые, если я отказывалась пить, могла уже заранее подмешать в воду или еду, а в случае особого моего буйства, делала инъекцию; сопровождала меня в душ, переодевала, сажала в каталку и везла в процедурную, где многочисленны датчики считывали с меня информацию; снова таблетки, снова скандал, снова укол — темнота, из-за которой я пропускала обед, а просыпалась к ужину. И по кругу.

Первое время я пыталась умолять Эл, разговаривать с ней, давить на жалость, вспоминать Кристину, делать Максима куда человечнее в ее глазах, но каждый раз я сталкивалась с непробиваемой стальной стеной. Она находила неоспоримое опровержение каждому моему слову, закапывала меня все глубже и глубже, не давая шанса выбраться, и тогда я поняла, что ее уже не переубедить. А позже и увидела своими глазами: она тоже что-то принимала.

Внутренние часы заставили меня приподняться на кровати и занять привычную позу лотоса. Эл должна была явиться, забрать остатки ужина и принести очередную порцию таблеток. Дверь не дрогнула и не открылась с уже приевшемся скрипом, не раздался писк от колесиков столика, не гремели инструменты. Грачева не появилась в срок. Впервые за все время здесь, что-то пошло не по плану.

Аккуратно соскользнув на пол, я подкралась к двери и, припав к ней ухом, начала слушать. Коридор доносил до меня лишь тишину, и это единственное, что меня здесь до сих пор пугало — эта проклятущая, звенящая тишина в пустоте. Словно я и правда была здесь одна, но только та женщина в белом халате, увиденная мною случайно, развеивала этот страх.

Десять, пятнадцать, тридцать секунд — и ничего. Это было странно, а еще непривычно, отчего я как будто вынырнула из долгого, ленивого сна, взбодрилась, начала судорожно соображать, метаться по комнате. А потом я поняла, что другого шанса у меня не будет, наверное, уже никогда. И это единственная возможность воплотить в жизнь те слова, кинутые мною в злом отчаянии. Тогда они были бессознательные и бесплотные, но с тех пор я каждую секунду прокручивала их в голове, понимая, что иного выхода у меня уже нет. Ждать я тоже больше не могла.

Я кинулась к подносу с нетронутым ужином. Набор приборов здесь изначально был скудным — только пластиковая ложка, чтобы я точно не могла себя порезать, но мне нужно было небольшое полотенце. Я взяла стул, на котором обычно сидела Эл, и потащила его в уборную. На двери замка не было, поэтому лучшим способом стал именно стул, которым я смогла подпереть дверь. Не так надежно, зато хоть немного сможет выиграть мне времени, если Эл все-таки явится. Как ни странно, я все делала быстро и четко, так, словно уже тысячи раз проигрывала этот план, продумала каждую деталь, знала до мелочей, что следовало делать. Врубив горячую воду в раковине, отошла на пару шагов назад, всматриваясь в мутном зеркале в свое отражение. Лицо казалось прозрачным и неплотным из-за поднимающегося пара, а глаза и вовсе терялись за пеленой. Я — ничто и никто, просто призрак от себя прошлой. Бесплотное существо, запертое в четырех стенах, вынужденное страдать изо дня в день. Кажется, вся моя жизнь была посвящена боли и только боли, будь та душевная или физическая.

Когда мне исполнилось шестнадцать лет, тогда я впервые и попробовала убить себя. Грань жестокости отца перешла все границы, и тогда я думала, что больше не выдержу подобного никогда и ни за что. В итоге же, смогла продержаться еще три года. Но у меня не получилось, пускай я и высыпала полный пузырек снотворного себе в глотку, давясь, запила водой. Помню, я рыдала так долго, буквально не могла остановиться, что болела голова, даже заглушая боль от побоев. Отец столкнул меня с лестницы... На полу в ванной комнате, уже практически бездыханную меня нашла Нэлли, которая и сообщила всем остальным. Каким-то чудом меня откачали, ситуацию замяли, чтобы, не упаси боже, просочилась куда-то в СМИ. Отец после того случая не трогал и не говорил со мной несколько месяцев, а я лежала в больнице, восстанавливалась и общалась с психотерапевтом.

Как же странно, что практически все страшные моменты в моей жизни происходят в ванной комнате: неудавшийся суицид, попытка Андрея меня изнасиловать, первая угроза от Максима в его квартире, и сейчас... Я проморгалась, заметив мокрые капли на серой футболке, из-за чего поняла, что просто безмолвно плачу. Слезы скатывались беззвучно по щекам, капали на одежду и кафель, руки непростительно дрожали. Мое бренное тело нуждалось в спасении, в освобождении, которое могла подарить мне только... смерть. Я безумно боялась ее, как и любой нормальный человек, и я буду бороться за жизнь, даже умирая от собственных рук. Такова же ведь природа человека?.. Громский не простит мне такой выходки, это точно. Думаю, будь он рядом, он бы сказал что-то вроде: «Только попробуй убить себя, да я сам прибью тебя!» Как странно, я все-таки смогла его немножечко узнать, раз проецирую его мысли у себя в голове. И, наверное, полюбила, хоть всячески подавляла это чувство, отрицая, лгала сама себе, убеждая, что невозможно ничего построить с человеком... с чудовищем, как Максим Громский. С моим чудовищем.В такой момент моей крошечной, никчемной исповеди перед запотевшим зеркалом, мне необходимо было признаться в подобном, а еще и простить... Отца, Владимира, Игната, Андрея, Эл, Рому, Зою, Крис, Максима... Себя. Простить жестокость, ненависть, ложь, неприязнь, страхи, желание защитить, похоть, недоверие... Себе же — слабость, надежду, слепое подчинение и верность, излишнюю осторожность, неопытность и незнание, неумение во многих вещах, глупость, наивность...

Список действительно можно было пополнять до бесконечности, но времени у меня было не столь много, как бы хотелось. А Максим он... и правда не простит меня, зато прощу я, жаль только, что не смогу сказать ему об этом, но, уверена, он догадается.

Вытерев тыльной стороной ладони слезы со щек, я собрала последние частички храбрости и уверенности, намотала полотенце на кулак и замахнулась. Даже через ткань удар вышел ощутимый для моей руки, от чего вибрация прошлась вдоль всей кости до самого плеча. Я согнулась пополам, прижимая пострадавшую кисть к животу, а вот стекло ни капли не пострадало. Я была слишком ослабленной, чтобы разбить его, но эта мысль лишь сильнее злила меня. Усмирив болезненную дрожь, я выпрямилась и, бросив немой вызов самой себе, продолжила остервенело колотить по стеклянной поверхности, пока та, наконец, не треснула. Я и не заметила, как задействовала вторую руку, а на другой полотенце и вовсе соскочило, из-за чего пальцы и костяшки безбожно сбивались в мясо, оставляя на стекле смазанные кровавые отпечатки.

Первые мелкие осколки посыпались в раковину, и я, уже совсем не жалея своих рук, голыми пальцами схватилась за самый крупный из них, выламывая его из рамы, игнорируя боль от порезов и стекающую вниз по запястьям кровь. Наконец, крупный кусок стекла оказался у меня, и я судорожно втянула носом воздух, ощущая сплошную острую пульсацию в ладони.

Мои руки сейчас были очень похожи на руки Максима: такие же искалеченные, со сбитыми костяшками, а еще в крови... Как часто я видела эту алую жидкость на его коже? Думаю, слишком часто, нежели чистую.

Я не стала больше задумываться о прошлом, еще крепче сжимая осколок, прорезая ладонь все сильнее и сильнее. Зажмурившись, смогла сделать первый, не очень глубокий порез на запястье вдоль, всхлипывая и кусая губы. В самый ответственный момент, когда я намеревалась сделать второй порез на другой руке, уже более глубокий, — кто-то начал ломиться в дверь, из-за чего стул весь задрожал. Я вздрогнула, испугалась, но не смогла остановиться, осколок прочертил кривой, но достаточно глубокий порез, причиняющий неимоверную колющую боль, а из раны еще пуще начала сочиться кровь. И ее было очень и очень много.

Я упала на колени, складываясь пополам, не в силах терпеть, а затем и падая на бок. Я не думала, что мне придется пострадать еще и на последок, почему-то в моей голове все это было быстро и безболезненно, но вышло так, как вышло. Я завыла в голос, плакала навзрыд, корчилась на кафеле, пачкаясь в собственной крови, пока дверь чуть ли не с петель слетела, но стул надежно выполнял свою функцию.

Наконец, боль начала немного утихать, переходя в пульсацию в ране, а затем и в тягучее ощущение по рукам. Веки тяжелели, взгляд мутнел и только из-под пелены я видела, как стремительно рос красный ореол вокруг меня. Наверное, я все-таки попала в вену... Мысли путались, становились какими-то ватными, липкими, спотыкающимися друг о друга, а тело, наоборот, легким и невесомым, готовым в любой момент взлететь, вырваться из этого бренного заключения.

Кажется, я действительно становилась свободной.

Стук позади утихал, превращаясь в глухой набат барабана, металлический запах перетекал в свежий морской, с примесью соли и солнца, а голые ступни словно бы ласкала мягкий песок. По коже бежали мурашки холода... от вольного ветра. Губы сами по себе растягивались в улыбке.

А дверь все же выбили.

***

В Марселе в это время года было преувеличенно прекрасно, словно сам Антуан де Сент-Экзюпери прописал погоду и природу. Летний, нежный ветер тихо шептал свою сказку, лаская легким бризом игривые волны, те же набегали на скалистый берег, лениво касаясь округлых камней. Небо казалось огромным, а нависало столь близко, что можно было представить себя мороженщиком, взять стаканчик и зачерпнуть в него все рваные облака. Совсем рядом виднелся причал, где стройными рядами качались на воде, как солдаты гвардии, лодки и яхты, а на бушпритах отдыхали чайки.

Несмотря на всю умиротворенность, Марсель жил своими шумными горожанами и не менее активными и неутомимыми туристами. Дети кричали, гоняя мяч в узких улочках жилых кварталов, торгаши неустанно привлекали покупателей на рынке, небольшие уютные кафе приветливо открывали свои двери для всех желающих отдохнуть от суеты.

Максиму не нравился Марсель, как и Париж, да и многие другие европейские города. Почти все их он сравнивал с муравейниками, а именно Марсель, по мнению мужчины, походил на них больше всех. Но это не мешало ему наслаждаться погодой, развалившись на веранде.

Их скромная вилла возвышалась над Марсельским заливом, защищаемая от нарастающих волн скалистым берегом. По настоянию Громского, дом находился в пригороде, чтобы можно было адаптироваться от городского шума и насладиться бризом. Да и до самого Марселя на машине было рукой подать. Никто спорить не стал.

Ярослава, услышав детский плач, поднялась на второй этаж, подходя к подвесной колыбели, напоминавшей миниатюрный кораблик. Проснувшийся от голода, малыш надрывно пытался всем сообщить, что его необходимо кормить как можно скорее, но Яра, еще не имея такого опыта, лишь с нежной улыбкой взяла ребенка на руки.

— Тише-тише, бон-бон (конфетка), — приговаривала она, покачивая карапуза на руках.

Леон, сын Алисы, несмотря на чистокровного француза отца, все равно перенял все черты от семьи Громских. Его глаза не были очаровательно-голубыми, как обычно бывает у младенцев, те уже имели грозовой синий оттенок, а пробивающийся на затылке пушок волос стремительно темнел. Малыш вяло реагировал на убаюкивание Ярославы, продолжая капризно призывать мать.

Алиса появилась из соседней комнаты, на ходу заплетая косу из своих иссиня-черных волос. Для своих семнадцати лет, она уже походила на цветущую женщину. Ее формы значительно округлились, а лицо так стремительно потеряло детские угловатые черты. Ярослава была уверена, что во всем была причастна непостижимая магия материнства. С извиняющейся улыбкой, Алиса забрала младенца у девушки, поглаживая того по головке.

— Ну-ну, что же ты так? Проголодался, да? Сейчас мама тебя накормит, — Алиса начала ходить с ним взад-вперед по комнате.

— Вы совсем не спали с Жаном этой ночью, — вздохнула Яра, помогая молодой матери приспустить лямку с плеча. — Я бы справилась. Приготовила бы смесь.

— Пока у меня есть молоко, никаких смесей, — возразила мадам Моран, кормя малыша грудью. — Все в порядке, Яра. Спасибо тебе большое.

Жан сделал предложение Алисе в тот же день, когда она рассказала ему о своей беременности. Свадьбу захотели играть незамедлительно, но девушка настояла подождать немного, пока не прилетят Максим и Ярослава. Так и случилось, только через пару месяцев.

Их свадьба, как вспоминала Ярослава, была самым прекрасным и волшебным событием, на котором ей удалось побывать. Союз двух любящих друг друга людей запечатлело море и небо, а когда они давали клятвы и целовались, то о скалу разбилась крупная волна, обрызгав молодоженов соленой водой. Все посчитали это добрым знаком. В тот день Ярослава не могла сдержать слез.

Убедившись, что Алиса справится с сыном сама, Яра поднялась еще на этаж выше, направляясь к веранде. Это стало излюбленным местом Максима, там он мог проводить целый день, потягивая виски со льдом и куря. Алиса все еще ругалась с братом из-за этой вредной привычки, поэтому мужчине было легче прятаться от нее, нежели на время завязать. Придерживая подол платья, которое надувалось, как парус, из-за поднявшегося ветра, Яра остановилась в дверях, ведущих на веранду.

Развалившись на лежаке, Максим был без рубашки, на нем — лишь белые брюки и сланцы. Расслабленный, с натянутыми на лицо солнцезащитными очками, он, казалось, дремал. Зонтик уже не дарил ему спасительно тени, поскольку солнце медленно катилось на запад. Влажное от пота тело поблескивало в марсельских лучах, а татуировки и вовсе казались масляными. Он размеренно дышал, закинув руки за голову, и Ярослава тихо подкралась к нему, затем наклоняясь над ним, чтобы аккуратно поцеловать во влажный лоб. Громский тут же оскалился в улыбке, и девушка поняла, что он не спал вовсе, а лишь выжидал, как обычно это делают хищники, притаившись в дебрях травы. Невинное касание губ о лоб тут же переросло в жаркий, будоражащий, как само лето, поцелуй, а сама Ярослава уже оказалась на коленях у Громского. Он был разгорячен солнцем, от него только что не шла испарина, и этот жар стремительно передавался девушке. Она успела позабыть и про подол, который поднимался из-за ветра, и про то, что в доме они были вовсе не одни.

— Да тебе в голову напекло, — хрипло отозвалась Ярослава, когда их губы разомкнулись на мгновенье.

— Здесь стало в разы жарче с твоим приходом, солнце, — хмыкнул он в ответ. — Где ты пропадала?

— Нянчила твоего племянника. Это, скорее, почему ты тут пропадаешь? — она сняла очки с его лица, чтобы увидеть столь родные глаза, которые под марсельским солнцем становились ультрамариновым.

— Ну, знаешь, — пожал Громский одним плечом, — Ленька еще мелковат. С ним ни покуришь, ни в мяч не погоняешь, ни за руль не посадишь...

— Ему же всего полгода! И его зовут Леон, ты же знаешь, как это раздражает Алису, — рассмеялась девушка.

— По-моему, одно и тоже, — прищурился мужчина. — Вставай, хочу тебе кое-что показать.

Они поднялись с лежака, и Максим подвел девушку к перилам, откуда открывался вид на пристань и город, а особенно хорошо просматривался дворец Фаро, занявший высоту Марселя. Яра до сих пор впитывала в себя красоту видов, а Громский стоял позади, впитывая ее собственную красоту.

— Вот, смотри, — слегка повернув ее голову в нужном направлении, прошептал он ей на ухо. — Видишь?

Девушка растерялась, всматриваясь в бесчисленное количество пришвартованных у причала яхт и лодок. Они, как и в любое другое время, мерно покачивались на волнах.

— Что я должна увидеть? — уточнила Яра, продолжая искать что-то взглядом.

— Внимательнее, вон там, — Громский снова скорректировал ее обзор, и она увидела.

— Это яхта? — ахнула она, рассматривая небольшое судно, стоящее чуть поодаль от остальных. На карме виднелись какие-то буквы, но с такого расстояния она не могла разобрать надпись. — Что там написано?

— Я назвал эту кроху в честь тебя: «Яра», — Максим поцеловал ее за ухом. — Сегодня вечером выйдем на ней в море. Только ты и я.

Только он и она.

Она буквально задохнулась от счастья, обернулась и повисла у него на шее. Макс тихо и хрипло засмеялся, напрягся и отшатнулся, а Яра резко отпрянула, пока не заметила на своем белоснежном платье грязный след от крови. Чужой крови.

— Максим?.. — растерянно позвала девушка, пока не увидела, как вскрывается злосчастная рана на его боку, кровавым водопадом стекая вниз по ногам. — Нет-нет-нет...

А затем и ее собственные руки обожгло резкой болью. Вытянув их перед собой, она увидела, как некто невидимый вычерчивает неровные порезы вдоль запястий, из которых тут же начинала сочиться обильная кровь.

Тут же налетел шторм, и некогда спокойная вода забурлила, а агрессивные волны остервенело начали бросаться на острые скалы. Небо затянуло чернота, ветер задул в десять раз сильнее, яхты и лодки у причала бросало в разные стороны, некоторые их них уносило в море, где огромный вал отправлял их на дно. Ярослава увидела, как только что полюбившаяся ее сердцем яхта «Яра» налетела на берег из-за крупной волны, ее завалило на бок, затем снова затянуло в море, а там уже, кидаемая из стороны в сторону, «Яра» пошла на дно.

Всего секунда, — и небо разрезала ломаная линия молнии, грохот незамедлительно раскатился по всему небу, сотрясая землю, побуждая ходить ходуном даже стены виллы...

Я резко распахнула глаза. В носу все еще стоял терпкий запах моря, а в ушах гремел раскат, кожа покрывалась мурашками, и те кололись, словно кожу окропляли капли дождя. Ощущения возвращались постепенно, одно за другим, как будто ленивый прибой Марсельского залива... Сначала я поняла, что дышу, затем, что мое тело — это мое тело, а после — взрыв импульсов, вспышек боли по всему телу, но страшнее всего пришлось рукам. Я застонала, попыталась пошевелиться, встать, но что-то не позволяло, казалось, меня буквально приковали к кровати.

Однако больнее всего было осознавать, что я не умерла. Я могла бы навсегда остаться в том сне, в той прекрасной мечте, в идеальном мире... Но как всегда, где бы я ни была, набегала чертова гроза и все разрушала. Абсолютно все.

Стало тошно. Горько. Но слез больше не было, захотелось кричать, что я и сделала. От такого истошного крика меня выгнуло дугой в спине, отчего я поняла, что скована ремнями, как какая-то душевнобольная, которой, возможно, сейчас и являлась. Мой возглас разнесся по все палате, ударился о потолок, отразился о стены и понесся в коридор, будоража каждого, кто мог его услышать. Глотку обожгло, голос сразу же охрип, а воздух в легких моментально закончился.

Приступ истерики продолжался недолго. Эл быстро примчалась, а я, наконец, выяснила, что могу материться, потому что в не себя от горя, злости и ненависти, я материла Грачеву так, что мог позавидовать Громский, а она просто ввела в капельницу, к которой я, оказывается, была присоединена, какое-то успокоительное, от которого меня практически моментально отключило.

В дальнейшем я просыпалась много раз, но не надолго. То ли сама была слаба от потери крови, то ли Грачева продолжала меня чем-то накачивать. Каждое пробуждение сопровождалось головной болью, медленным осознанием произошедшего, меня начинали душить эмоции, особенно ярко выступал гнев, я снова пыталась кричать и дергалась, пока не отключалась в бессилии. Не знаю, сколько это все продолжалось. Все слилось в одну единую кутерьму, похожую на мой личный ад, из которого я никак не могла выбраться. У меня даже элементарного ориентира в виде часов не было, а про солнечный свет и цвет неба я уже и подавно позабыла, сходя с ума в четырех стенах палаты. Возможно, безумие действительно заразно? И в этом месте само сумасшествие витало в воздухе, передаваясь от одного пациента к другому, или это всегда было внутри меня, а вырывалось наружу только сейчас? Может, я никогда не была нормальной, и Николай всегда это знал, поэтому так ненавидел? Может, это видели все, кроме меня?..В любом случае, нежелание жить поселилось в голове достаточно давно и просто поджидало удобного случая, чтобы выбраться наружу. Дать волю израненной душе, избавиться, наконец, от бренного тела, но в то же время так много потерять... Как бы я ни была несчастна, но я столько успела приобрести... Мелочи, но все же. А люди... А Максим... Получается, я добровольно отказалась от нашей любви, не дав и малейшего шанса на «нас»? Кажется, он сам готов был дать этот самый шанс, а я все так просто прервала, отрезав осколком зеркала. Нет, нет, нет, это не я... Ведь меня вынудили...Мысли путались, метались бешенным роем в голове, буквально бились о стенки черепа, заставляя меня то и дело нервничать. Я точно становилась помешанной, поэтому лучше всего было постоянно спать. Во сне я не мучилась. Во сне я снова видела Марсель... Хотя, даже как-то странно, что мозг генерировал именно этот город, если изначально речь шла про Париж. Хотя, мне было плевать где, ведь, главное, — с кем.

Через какое-то количество времени, когда я уже смирилась со своим неподвижным состоянием, а голоса в голове стали немного утихать, Эл, все же, заговорила со мной:

— Ты ведь понимаешь, что вынуждаешь меня тебя связывать? Я теперь просто глаз с тебя не спущу.

Я не спешила отвечать, гипнотизируя грязное пятно на стене.

— Блять, Ярослава, да ты просто... просто напугала меня до чертиков. Ты... ты хоть понимаешь, что действительно чуть не убила себя?! Я еле успела! И пока зашивала твои запястья... ты вся бледная была, уже не дышала практически! Тебя откачивали! Боже, я не понимаю... Я, блять, не понимаю... Неужели Громский настолько отравил твой разум?

Услышав фамилию Максима, я невольно дернулась и медленно повернула голову к девушке. Врач была вся всклокоченная, волосы явно нерасчесанные, убранные в пучок на макушке. Я только сейчас заметила отросшие черные корни, лицо осунулось, посерело, скулы стали выступать сильнее обычного, а тонкие губы — искусаны до крови. Кажется, она настолько похудела, что очки в круглой оправе начали соскальзывать с лица, и ей пока приходилось носить их в кармане.

Судя по всему, не одной мне было тяжело.

— Не понимаешь? — зашептала я, ведь сил на что-то большее не было. Да и голос у меня безбожно сорван. — Правда не понимаешь?.. Ты убиваешь меня... Я... я люблю его, а ты заставляешь меня его ненавидеть.

— Ты что? Ты ЧТО?! — ахнула Грачева. — Да ты точно больная! Как... как вообще тебя угораздило?! Когда?! Блять, я... Я убью Максима, точно, клянусь... Его нельзя любить, Слава!

— Почему?..

— Потому что он сам не умеет! Ты думаешь, я не была на твоем месте? — она вдруг притихла, опускаясь на колени перед моей койкой, а голову роняя рядом с моей рукой на одеяло. — Думаешь, не была такой идиоткой?..

— Ты... ты была влюблена в него?

— Да, когда мы только встретились, еще до Крис. Из-за Игната нам пришлось работать вместе в горячих точках, как наемники. Вся эта хрень в Афганистане, Ираке... В общем, я была полевым врачом, штопала не только Макса, но поскольку была в его команде, а он любитель погеройствовать, то... Часто приходилось носиться именно с ним, — поскольку она все еще уткнулась лицом в одеяло, то ее голос звучал весьма приглушенно, и мне приходилось напрягаться и вслушиваться. — Мы часто оставались наедине, я видела его обнаженным, а он защищал меня от других солдат. Конечно, мы спали. Конечно, не единожды. И, конечно, я влюбилась. Только ему это не нужно было, хотя относился он ко мне так, словно я пуп земли. И от Игната забрал, а я тогда губу раскатала, думала, мы... Но никаких «мы» и не планировалось. Выделил мне рабочее места, а сам ушел в свой любимый гарем. Вот и все.

— Ты говорила ему об этом?

Эл резко встала и заходила по палате туда-сюда.

— Да, говорила. Скандал ему целый устроила. А он лишь ухмыльнулся этой своей поганой ухмылкой, сказал, что ничего никому не должен и вообще подавно ему моя любовь не сдалась, что это сугубо мои проблемы. Переспать — всегда пожалуйста, а сопли оставь при себе. Вот так. Поэтому не воспринимай его особое отношение к тебе за любовь. Он не способен любить. Ему не свойственна моногамность, запомни.

Я на секунду зажмурилась, негнущимися, одеревенелыми из-за тугих бинтов пальцами, сжала кулак.

— Он изменился...

— Да, щас! Сто раз! Что ж ты такая глупая, я не понимаю. Люди не меняются. Ни твой отец, ни Игнат, ни, тем более, Макс. Давай, я тебе кое-что покажу, может, тогда до тебя дойдет!

Проигнорировав все мои встречные вопросы, Эл отстегнула ремни, помогла мне встать и пересадила на каталку. Тело по настоящему затекло за весь тот период нахождения в неподвижном состоянии, и поэтому позвоночник отозвался болезненной судорогой, а ноги с трудом слушались. Волосы не падали на лицо, и я поняла, что Грачева сделала мне косичку, видимо, когда я была без сознания. На руки совсем страшно смотреть, но те целиком скрывались в бинтах, таких тугих, что я не могла сгибать их в локте. Словно была скована в гипсе.

Я не спрашивала больше ничего, потому что Эл была настроена воинственно-серьезно, меня она полностью игнорировала. Впервые наш маршрут поменялся, и это я поняла, когда мы проехали мимо процедурной, а затем остановились около лифта. Грачева достала из кармана какую-то карточку, как я поняла, для сотрудников, приложила к панели, и створки разъехались. Поздно заметила, что никаких кнопок не было. Получается, все это время Эл работала в психотерапевтической клинике? И на Громского? Или же я много не знала и не понимала...

Мои забинтованные руки покоились на коленях, но даже так, сквозь плотную марлю, я ощущала, как заживающие порезы стягивают кожу, а та сохнет от крови. Что же я чуть не наделала... Спустя определенное количество времени, я начала осознавать всю абсурдность чуть не совершенного мною поступка, и меня пугало, насколько в тот момент я была решительна и зла на весь мир. Да, мысли о суициде практически всегда были со мной, но мне удавалось держать их под контролем, до сего момента... Значит, я действительно была больна?

Пока я размышляла над этим, казалось, самым сложным вопросом в моей жизни, мы уже выехали из лифта и теперь двигались по коридору. Холодное больничное освещение держало в напряжении, и я все ждала, что одна из лампочек обязательно мигнет, но этого не происходило. Не сложно было догадаться, что Эл привезла меня в какое-то закрытое отделение, судя по тому, что на здешних дверях, даже окошек не было, как на моей, а только безликие номера палат.

Вдруг мы остановились перед дверью «19». Я невольно сглотнула, хотя во рту было невыносимо сухо, что даже губы потрескались до неприятных, тянущих ранок. Грачева пару минут возилась с замками, которых, судя по щелкающим звукам, было не менее трех. Наконец, справившись, она вкатила меня в хорошо освещенное помещение, где, что меня немало удивило, были окна, пусть и в решетку, но окна. Поэтому здесь было куда больше света и даже дышалось как-то легко, оборудование и мебель тоже выглядели куда свежее и опрятнее, а палата в принципе казалось чище. Я вдруг задумалась о том, что жила в давно не обслуживаемой палате...

У самого дальнего окна, где стоял письменный стол, абсолютно грустно-пустой и слегка пыльный, в таком же кресле-каталке сидела женщина. Пока Грачева не развернула ее ко мне лицом, я затруднялась понять, насколько она стара, пока не поняла, что ей, возможно, не больше тридцати. Она была невероятно худой, настолько, что кожа на лице уже просто обтягивала череп, волосы вовсе пожухшие и сухие, хуже соломы, а руки — просто две палки с узловатыми, морщинистыми пальцами. Женщина совершенно не реагировала на нас, а ее глаза совсем походили на две пустые стекляшки, из-за чего было не трудно догадаться, что передо мной просто живой овощ. И, наверное, таких, как она, здесь было не мало.

— Кто это? — тихо просипела я.

Эл молча подошла к ее кровати и сняла карточку, где та крепилась к изножью, и так же безмолвно кинула мне на колени. Руками сейчас мне было довольно проблематично орудовать, поэтому я просто пробежалась глазами по первому листу, где давалась общая информация о пациенте. И от увиденного имени меня бросило в мелкую дрожь.

— Мария Белова? — боязно произнесла я вслух. — Ты хочешь сказать?..

— До определенного момента, я не знала, что твоя мать здесь. Я вообще ничего о ней не знала. Игнат недавно мне сказал.

Я часто-часто заморгала. То есть, все это время... столько лет... она...

— Погоди... Она все это время была здесь? Отец знает?

— Никто не знает, Слава, и не узнает, — пожала плечами Эл. — Игнат же подарил ее в качестве наложницы твоему отцу, верно? Он же ее и забрал. Не смог смириться с тем, что она ему слишком сильно понравилась, а Николай успел на ней жениться, так еще и тебя заделать. Только вот, насколько я поняла, Мария с ума сходила без своего ребенка. Игнат довел ее до такого состояния. Понимаешь? Они все такие. Без исключения. Сначала твой отец, потом Ладожский. Бедная женщина не выдержала. Ты хочешь стать такой же? Живым овощем?

— Мама... — неосознанно обронила я. Мне очень хотелось приблизиться к ней, обнять, вдохнуть столь знакомый и родной запах, но в то же время я и боялась этого, потому что то, что я видела перед собой — уже давно не являлось моей матерью. Слезы вновь начали душить изнутри, все сжималось, желудок скручивался в трубочку, на горло давил комок. — Это ты... ты хочешь довести меня до такого состояния... Я... я ненавижу тебя... Ненавижу всех их... Господи, мама... За что...

Я даже не могла лицо спрятать в ладонях, потому что те не слушались меня. Мне оставалось просто свесить голову, уронить ее на грудь, и рыдать. Эл вдруг приблизилась ко мне, упала рядом на колени. Она подняла мое лицо за подбородок, начала бережно вытирать слезы со щек и приговаривала:

— Теперь ты понимаешь меня, Слава? Мне правда очень жаль, я подумала, что ты должна знать. А моя мама... Вдруг, она еще жива? Я не перестаю верить в это. Мне правда очень жаль, Слава!

Я не хотела смотреть на Грачеву, поэтому мой взгляд невольно зацепился за вазу, стоявшую на подоконнике. В ней, потихоньку роняя свои листья на пол, стоял увядающий мак. Любимые цветы моей матери. И тут меня в очередной раз молнией поразило настолько сильно, что у меня хватило сил оттолкнуться и отъехать от Эл назад.

— Ты! Игнат ведь знает, что я здесь?! Эл, ты все же продала меня...

— У меня не было выбора, — я впервые увидела, как плачет Грачева.