«они были на одном дыхании.»

Утро выдалось тяжёлым. Тяжёлым не погодой — душой. Всё вокруг будто сжалось, воздух стал вязким и тянущимся, как перед грозой. Внутреннее напряжение витало в коридорах отеля, в взглядах, в утренних приветствиях, в которых не хватало уверенности.

Лора гуляла по внутреннему дворику отеля с Тэо. Он мирно сидел в коляске, разглядывая яркие лепестки цветов и щебечущих птиц. Был удивительно тих, словно и он чувствовал эту общую хрупкость момента.Через несколько минут к ним подошла Ноэми. На ней было простое чёрное пальто, собранные волосы, уставший, но безупречный макияж. Она выглядела как всегда — идеально. Но только не в глазах Лоры. Лора видела чуть дрожащие пальцы, лёгкую неуверенность в шаге, застывший взгляд, прежде чем она подошла ближе.— Как он? — тихо спросила Ноэми, глаза на ребёнке.— Спокойный. Но... будто ищет тебя, — мягко ответила Лора. — Он чувствует. Как всегда.И тут Тэо поднял голову. Его янтарные глаза сразу зацепились за неё. Никаких сомнений — он узнал её. Ручки тут же потянулись вверх, к ней. Он чуть выгнулся вперёд, начал гулить, как делает, когда просит обнимашек. Как делает только с ней. И в этот момент маска Ноэми треснула. Глаза задрожали, дыхание сбилось. Она быстро подошла и, не говоря ни слова, осторожно подняла его на руки. Прижала к себе. Он тут же уткнулся носом ей в плечо, тихо выдохнул и расслабился. Её сердце сжалось.— Прости, мой маленький — прошептала она в его волосы. — Мамочка рядом. Мамочка здесь...И тут, в нескольких метрах от них, остановился Йост. Он вышел из бокового входа в отель — собирался на завтрак, но остановился как вкопанный. Его глаза распахнулись, губы чуть приоткрылись. Он не знал, что делает, просто смотрел, не в силах пошевелиться. Тэо. Ребёнок. На руках у Ноэми. И это было не просто видно — это чувствовалось. Это было их. По выражению её лица, по тому, как она держала его, как к нему прижималась. Это не могла быть просто «сцена». Это была мать. Это была любовь. Йост чувствовал, как внутри всё перекручивается. Он, пожалуй, был единственным, кто знал, как больно Томми любил Ноэ. Он знал, как долго тот пытался всё забыть. А теперь — всё снова на поверхности. Он медленно сделал шаг назад, не желая вмешиваться. Но сердце уже гудело, как гонг: «Он должен знать. Он имеет право знать.» Йост стоял и смотрел, как Тэо, совсем ещё кроха, уткнулся в шею Ноэми, а она будто впервые за долгое время позволила себе просто... быть живой. И это была не сцена из прошлого. Это было будущее, от которого все так долго убегали.

Полдень. День концерта.

Сцена сияет софитами — последние проверки, микрофоны, прогон света. Воздух в зале дрожит от предвкушения: всё почти как на самом Евровидении — те же лица, те же сердца, но другой масштаб. Без соперничества, без голосов, только музыка, воспоминания... и странное напряжение в воздухе, которое невозможно потрогать, но чувствуется кожей.

Йост ходил как чужой. Обычно громкий, болтливый и легкий на шутку, сегодня он будто потух — молчалив, отстранён, взгляд потерян. Он стоял в зале, будто искал глазами какую-то опору, и временами бросал косые взгляды на Томми, который в это время делал саундчек и шутил с техниками.— Йост, ты где вообще? — к нему подошёл Томми, с бутылкой воды в руке.— А? А, я просто... не выспался, наверное.— Ты с утра как подменённый. Что, влюбился в кого-то?— ...возможно.Он усмехнулся криво. Томми ухмыльнулся, не догадываясь, как близок к правде — но не той, которую ожидал. Йост отвёл взгляд, не в силах смотреть в глаза лучшему другу.Он уже знал. Вчера вечером, когда Ноэми выбежала из лифта у него сложился пазл. Она шла к ребёнку. Тогда всё стало ясно. В глазах мальчика — янтарное золото Ноэ, в ямочках на щеке — улыбка Томми. Он точно был не просто похож. Он был его сыном.И теперь Йост не знал, говорить ли Томми. Или дать Ноэми шанс всё рассказать самой.Но когда он видел, как Томми смеётся и делает вид, что у него всё хорошо... ему казалось, что он предаёт обоих — и Ноэми, и ребёнка. Он чувствовал, как между ними копится огромная буря, и быть может... именно он станет её эпицентром.

Начало концерта.  Световая арена парижского зала, украшенная в лучших традициях Евровидения — огни, экраны, блестящие текстуры, сияющие буквы: «легенды музыки» . Это был не конкурс. Это было чествование памяти, радости, историй, оставивших след, и в первую очередь — любви зрителей к тем, кто когда-то тронул их сердца на сцене. Публика заполняла зал до отказа — люди приехали со всей Европы и не только. Разноцветные флаги, мерцающие фонарики, плакаты с именами артистов — воздух звенел от восторга и предвкушения.

Ведущие вышли на сцену, представив первый блок выступлений. Шоу началось как огненный фейерверк: участники прошлого десятилетия возвращались на сцену один за другим. Каждое выступление — как воспоминание, живое, громкое, эмоциональное. Кайл открыл вечер — тот самый друг Ноэми и Марианны, который тогда был в числе фаворитов. Он вышел под рев зала, с энергией, что сбивала с ног. Зал пел вместе с ним, будто ничего не изменилось. Потом — дуэт, затем участник из Испании. Все друг друга обнимали за кулисами, смеялись, кричали друг другу пожелания удачи, как в ту самую весну, где каждый боролся, но никто не ненавидел.

Настала очередь Ноэми. Когда её имя прозвучало со сцены, зал будто взорвался. Свет приглушился, начались первые ноты новой версии её конкурсной песни — глубокой, драматичной, в мощной постановке. Сцена озарилась светом, камера взяла её лицо крупным планом: холодное, сосредоточенное, невероятно сильное. Она шагнула вперёд, и в этот момент... зал замер. Она пела — и будто выплёскивала всё, что копила полгода: боль, одиночество, отчуждение, ярость и любовь. Каждое движение было выверенным, каждое слово — будто нож, направленный в невидимого врага. Но одновременно — в этом было столько настоящего, что публика не дышала. На экранах за ней сменялись образы города, ночи, одиночества, огней сцены и танца. Это была она — в каждом кадре, в каждом звуке.

«Я не та, что была, но во мне всё ещё пылает тот же огонь... пусть его некому держать.»

В финале — свет померк, и лишь одна вспышка прожектора осветила её лицо, слезу, которая скатилась вниз... почти незаметно. Зал ревел. Кто-то плакал, кто-то кричал её имя. Она кланялась, дыша тяжело, глаза влажные, но взгляд гордый и сильный. Она победила. Себя. Публику. Страх. За кулисами Мари стояла в слезах. Кайл аплодировал стоя. Йост смотрел на неё и понимал — если Томми знал бы, что чувствует эта женщина, он бы сорвался на сцену прямо сейчас.

Ну а следом — Томми. Он вышел, словно в противовес её тьме — лёгкий, яркий, искристый. Зал его обожал, и он это знал. Его песня — как напоминание о том, что жизнь продолжается. Он пел так, будто ничего не было — ни боли, ни потерь. Он танцевал, играл с камерой, подмигивал публике. Все кричали, хлопали, пели вместе с ним. Но в одном кадре, в один момент — когда он бросил взгляд вглубь зала, — он будто на секунду замер. Камера поймала его глаза — и в них промелькнуло нечто. Что-то, что было похоже на воспоминание.Концерт шёл дальше, но между двумя номерами — её и его — в воздухе будто зависла искра. Никто её не замечал, кроме тех, кто знал их историю. Никто не чувствовал этого напряжения, кроме Йоста и, возможно... самой Ноэми, стоявшей за кулисами и смотревшей на сцену, где сейчас сиял Томми. Она не знала, что он думал. Не знала, узнал ли. Но знала — сегодня что-то изменится.

                                 *****

Вечер продолжался. Концерт всё ещё шёл, участники сменяли друг друга, зал светился флагами и неоновыми огнями. Но за кулисами — была совсем иная атмосфера. Там, в глубине коридора, где мягко гудели мониторы, а охрана спокойно наблюдала за порядком, Йост отыскал Мари. Она стояла у небольшого столика с водой и фруктами, что-то искала в сумке, когда он подошёл.— Мари. Надо поговорить.Она обернулась. Йост говорил серьёзным, даже чуть резким тоном, чего она от него не ожидала. Улыбка на её лице медленно погасла.— Что-то случилось?Он посмотрел ей в глаза.— Я видел Ноэми с ребёнком. И я почти уверен, что он от Томми.Мари застыла, словно на долю секунды забыла, как дышать.— Что?.. — Она выпрямилась, пытаясь взять себя в руки. — Йост, ты... ты что-то путаешь.— Нет. — Голос Йоста был твёрдым. — Утром. Какая-то женщина была с ним. А потом я увидел, как он тянется к Ноэми, как только она вышла. Он узнал её. Это не просто ребёнок. Это её сын. И он... чертовски похож на Томми.Мари отвела взгляд. Плечи её чуть поникли. Но она упрямо держалась.— Йост... ты не понимаешь. Это не твоё дело.— А может, как раз моё. — Он подошёл ближе. — Томми — мой друг. Ты видела, через что он прошёл. Видела, как они оба распались после... того, что они думали, было выкидышем. Ты знала всё это. И ты молчала.Мари тихо вздохнула, медленно выдохнула. В её глазах метались тени.— Это не моя история, Йост. Не мне было решать, говорить ему или нет.— А ты знаешь, что он до сих пор... где-то там, в глубине, не отпустил её?— А она? Ты видел, как она живёт? Она сгорела тогда. Она собирала себя по кускам. Она... она боялась, Йост. Не за себя — за него. Она думала, что Томми всё забудет, станет легче. И в каком-то смысле... ему действительно стало.Он не отвечал. Лишь смотрел, ожидая правды.— Да. — Мари наконец опустила голову. Голос стал тише. — Это его сын. Тэо. Ему семь месяцев.Молчание.— Врачи тогда ошиблись. Это была какая-то редкая фигня — сбой в данных на ранних сроках, потом временная потеря симптомов. Она думала, что потеряла ребёнка.А потом — вот он. Живой. Настоящий.Йост покачал головой, всё ещё не веря, хотя теперь всё складывалось.— И она не сказала ему?— Нет. Потому что когда она узнала — они уже не общались. И... она испугалась, что если скажет, всё сломает. Или что он не поверит. Или что это всё опять будет больно.Йост провёл рукой по лицу, сжав челюсть.— Чёрт. Он должен знать, Мари. Это его сын.Мари посмотрела на него.— Я знаю. Но это должна сказать она.Только она.Они молчали. Где-то вдалеке на сцене кто-то выкрикивал слова любви, звучала музыка. А здесь, за кулисами, два человека стояли перед правдой, которую больше нельзя было держать в секрете.— Ты скажешь ей, чтобы она сказала ему? — спросил Йост мягче.Мари кивнула. В глазах — тревога, страх, но и понимание, что время пришло.— Да. Сегодня. После концерта. Или... если не сможет — скажу я.Йост кивнул. Он больше не злился — только чувствовал, что всё меняется. И вскоре ничего уже не будет по-прежнему.

                                   *****

Шум концерта глухо отдавался в стенах коридора за сценой — будто отголоски другого мира. Там всё было громко, ярко, живо. Здесь же, в глубине за кулисами, царила тревожная тишина, нарушаемая редкими голосами и звуками шагов.

Ноэми стояла у большого зеркала, в руках держала бутылку воды, а рядом — Йост. Он шутил, как обычно, старался разрядить напряжение, пока они обсуждали выступления, костюмы, что-то незначительное — просто чтобы говорить, не молчать. Но взгляд девушки постоянно убегал. На лице — маска спокойствия, в груди — ураган. И тут...— Ноэ.Резкий, будто выдох. Она обернулась. Мари стояла у входа, её лицо не сулило ничего хорошего. В её глазах была решимость. Сталь, которую Ноэми не видела уже давно.Йост почувствовал напряжение. Он кивнул обеим.— Я дам вам поговорить. — Он ушёл быстро, не задавая лишних вопросов, но бросил взгляд на Мари, как бы говоря: «пожалуйста, не жди слишком долго». Как только он скрылся, Ноэми нахмурилась, перевела взгляд на подругу.— Что-то случилось?Мари подошла ближе. Медленно. Твёрдо. И посмотрела в глаза:— Йост знает.Молчание. Холод прошёлся по спине Ноэми.— О чём ты... — начала она, но Мари перебила:— Про Тэо. Он видел. Он понял. Я пыталась скрыть, но он просто... он не дурак, Ноэ.Губы Ноэми дрогнули. Она отступила на шаг, будто стена за спиной дала трещину.— Я... я не могу, Мари. Не сейчас.Потом. После тура. После Европы. После всего.— Когда, Ноэ? — голос Мари стал громче. — Когда он узнает это от чужих людей? Из интервью? От фотографов? От случайного взгляда на улицу? Это его сын.Ноэми повернулась к зеркалу, упёрлась руками в столешницу. В глазах — паника. Она не могла смотреть на Мари.— Он не должен был узнавать.Он... он ушёл. Он молчал. Я молчала. Мы оба выбрали — не говорить.— Но не про ребёнка. — Голос Мари стал мягче. — Ты можешь ненавидеть его, затаить обиду. Можешь строить карьеру, закрыться от мира. Но это — его кровь. Он имеет право знать.— Он... он забудет. Живёт же без меня. Веселится. Я видела. — Голос дрожал. — Снова шутит, снова с друзьями. Ему хорошо. А я... я снова в дерьме, если всё это скажу.— Но ты не одна. У тебя есть Тэо. И ты не только артистка, Ноэ. Ты — мать. А он — отец.Ноэми резко обернулась.— Я не готова!— А когда будешь? Когда Тэо вырастет и сам спросит: «Почему папа меня не знал?» Ты готова к этому?Сердце Ноэми билось, как безумное. Она чувствовала, как в горле поднимается комок.— Я боюсь, Мари. — Голос стал тихим, совсем детским. — Я... просто боюсь. Что он посмотрит на меня, и в его глазах будет не любовь. Не нежность. А... предательство.Мари подошла ближе, взяла её за руки.— Может, и будет. Но, Ноэ... ты должна быть честной. Не ради себя. Ради Тэо.Они стояли так — одна напротив другой. Вокруг звучала музыка, аплодисменты, имена артистов. Где-то там — вспышки, фанаты, свет. А здесь — страх, любовь, долги прошлого.— Ты должна сказать ему. Сегодня. Или... я скажу сама. Но кого, по-твоему, он послушает?Ноэми дрожала. Но она знала — бегство закончилось.

                                  *****

Вечер в отеле был оживлённым. Все участники концерта наконец выдохнули, сбросив с себя напряжение выступлений. Смех, бокалы с вином, легкая музыка — праздник, в котором каждый прятал свои мысли.

Томми сидел за столиком с Йостом, чуть в стороне от остальных. Его лицо оставалось закрытым, спокойным, как всегда в последние месяцы. Он не смеялся, не шутил, не спорил. Лишь изредка кивал, поддерживая беседу. В глазах — пустота. Он видел, как Ноэми появилась в ресторане. Они обменялись коротким взглядом, и всё. Ни слов, ни шагов навстречу. Но вдруг она пошла к нему. Она подошла к нему — он не сразу понял, что происходит. В её глазах была странная решимость, но и тревога, будто она вот-вот передумает.— Пойдёшь со мной? — голос был тихий, почти не слышный из-за гомона вокруг.Томми моргнул. Он уже немного выпил, был усталым после дня и концерта, и сейчас совсем не горел желанием ворошить прошлое.— Что? — холодно переспросил он. — Зачем, Ноэ? Чтобы снова вылить всё это на меня? Мы же уже прошли через ад. Я не хочу.— Просто... — она нервно сглотнула. — Просто пойди.— Нет. Сначала скажи, куда ты меня ведёшь и зачем? — Он уже начинал злиться. — Ты молчала год. Мы не говорили вообще. А теперь вдруг тянешь меня куда-то, молча, как будто имеешь на это право?Она посмотрела ему в глаза — чуть дрогнула, но выдержала.— Поверь, мне самой страшно. Но ты должен это увидеть.— Услышал. Но я не хочу больше ничего видеть, Ноэ. Мне достаточно было видеть, как ты уходишь и молчишь месяцами, как будто нас никогда не было.— Не сейчас, пожалуйста. Просто иди. Потом скажешь, что хочешь, просто... сейчас — иди.Он фыркнул.— Ты издеваешься? — Гнев в нём поднимался, и в какой-то момент он почти сорвался — Ты исчезаешь, не отвечаешь, молчишь, потом выглядишь как чёртова богиня на сцене, и теперь решаешь появиться в моей жизни вот так? — он ткнул пальцем в пол, как будто хотел воткнуть этот момент в бетон. — Ты не понимаешь, что это за чертовщина?— Я всё понимаю. Именно поэтому молчала.— Тогда продолжай молчать. Не трогай меня сейчас, ладно?Она уже почти отвернулась. Но остановилась. Закрыла глаза. Сделала вдох — словно перед прыжком в ледяную воду.Потом повернулась обратно.— Просто доверься мне на одну минуту. Только на одну.И вдруг... он сломался. Или, наоборот, наконец сдался. Потому что всё это время он хотел знать. Хотел понять, что она чувствует, почему исчезла, почему стала такой. Почему, в конце концов, он всё ещё помнит вкус её губ и голос по утрам.Молча, тяжело дыша, он кивнул.— Веди.Они шли по коридорам отеля. Она — уверенно, он — с внутренним рычанием, недоверием, разозлённый, напряжённый.— Надеюсь, ты не собираешься просто сказать мне «прости» или спеть песню — пробормотал он за её спиной. — Потому что если это всё из-за эмоций после концерта, то ты ошиблась дверью.Она не ответила. Просто остановилась у двери. Вставила карточку. Открыла.И только тогда он заметил запах. Тёплый, домашний. Не её духи. Детский аромат. Молоко. Ткань. Присыпка. И тишина.Он шагнул внутрь — всё внутри него напряглось. И когда он увидел Лору за столом, с бутылочкой в руке, у него сжалось всё. Он сразу понял — неожиданное, холодное предчувствие. Но он не хотел в это верить. Он пытался сказать себе, что это просто гость, просто ребёнок в номере. Но потом Лора встала. И один взгляд Ноэми — строгий, твёрдый — и Лора кивнула и вышла. Сердце Томми колотилось так, что, казалось, его было слышно.— Что здесь происходит?.. — его голос почти сорвался. Ноэ шагнула в детскую. Он за ней — как во сне. Она подошла к кроватке и села рядом. Не глядя на него. Просто склонилась чуть вперёд, наблюдая, как спит Тэо, укрытый лёгким пледом, с руками, закинутыми вверх, как у всех младенцев. Вздохнула — почти беззвучно. Как человек, в котором держалась буря, но она больше не рвалась наружу. Томми остался стоять. Не мог двинуться. Грудь сдавило. Голову словно кто-то держал в тисках. Он не мог понять — это сон? Это игра? Пранк, фильм, спектакль?— Это... — он выдохнул. — Это... ребёнок?Она не ответила.— Твой? — уточнил, хотя уже знал ответ. Он видел эти черты, это лицо. Ему не нужно было ДНК-теста. Ему хватило одного взгляда. Он уже чувствовал, что это его сын.— Наш — тихо сказала Ноэми, не отрывая взгляда от спящего малыша. Словно молния прошила его изнутри.— Что? — Его голос стал тише, но жестче. — Наш?— Да — прошептала она.— Сколько ему? — он подошёл ближе, осторожно, как будто боялся спугнуть всё.— Семь месяцев.— Ты знала? Всё это время ты знала?Она сжала руки в замок на коленях, не смотрела на него.— Я... думала, что выкидыш. Врачи сказали, что... — голос дрогнул. — Что всё кончилось. Но потом — выяснилось, что нет. Сбой в анализах, неправильное УЗИ... Какая-то чертовщина. Я узнала слишком поздно. И уже всё было... разрушено.— Почему ты мне не сказала?Наконец она повернулась. В её глазах — ни слёз, ни драмы. Просто усталость. Глубокая. Настоящая.— Потому что ты сказал в интервью, что я была хайпом. Потому что ты решил забыть. Потому что мне показалось, что это будет ещё больнее — вернуться к тебе с этим, зная, что ты меня больше не ждёшь.— Я был зол! — вспылил он, сжав кулаки. — Я был сломан. Я ничего не знал. Я ждал! Я ждал, пока ты исчезла! Пока ты превратилась в чёртову ледяную королеву, которую невозможно было достать ни сообщениями, ни голосом, ни песнями!Она вздрогнула.— Прости, — еле выговорила. — Я думала, что делаю правильно. Я не хотела втаскивать тебя в это, если ты...— Если я что?! — он подошёл вплотную. — Если я бы испугался? Сбежал? Или если бы... не захотел быть отцом?— Да! — Она посмотрела ему в глаза. — Я боялась, что ты оттолкнёшь. Что скажешь: «поздно, зачем, не моё дело».Он выдохнул, отвернулся на секунду. Прошёл по комнате, будто ища, куда деть гнев — будто в этом тесном пространстве можно было найти выход из всех эмоций, что за годы накопились и теперь обрушились лавиной. Его плечи были напряжены, дыхание тяжёлое, мысли рвались в разные стороны: гнев, растерянность, неверие, шок. Но вдруг — тонкий, дрожащий, как будто испуганный звук прорезал воздух. Плач. Сначала тихий, жалобный, а потом — чуть громче, срывающийся на всхлипы. Они оба резко замерли. Повернулись к кроватке. Тэо.Маленькое личико сморщилось, губы дрожали, глаза — янтарные, ясные — смотрели растерянно, будто он чувствовал всю бурю, которая повисла в воздухе. Он вскинул ручки, как будто ища кого-то, нужного, родного. Он почувствовал их крики, их напряжение, всё то, что они пытались сдержать. Ноэми тут же кинулась к нему. Её тело действовало быстрее разума — она подхватила сына, прижала к себе, раскачивая в ритме, от которого у ребёнка внутри уже выработалась рефлекторная уверенность: «Я в безопасности»— Тсс... тсс, малыш, всё хорошо... — шептала она, прижимая его к груди, поглаживая спинку. — Не бойся, солнышко. Всё уже хорошо...Он не переставал плакать сразу. Его дыхание сбивалось, подбородок дрожал. Он вцепился в её кофту, будто пытался за неё спрятаться, укрыться от чего-то тревожного. Но постепенно, с её голосом, с её теплом — успокаивался. Слёзы всё ещё блестели на пухлых щёчках, но теперь он был уже в тишине. Он тяжело дышал, а глаза... Глаза были устремлены на Томми.Тот всё это время стоял в молчании, не дыша. Его взгляд встретился с этими глазами, и вдруг — весь мир остановился.Это был взгляд ребёнка, который ещё ничего не знал, не понимал, но уже узнавал.Узнавал его.— Он... — прошептал Томми. Он сделал шаг ближе. Медленно. Как будто боялся снова напугать малыша. — Он смотрит на меня — выдохнул.— Он чувствует, — сказала Ноэ, не поднимая головы. — Он чувствительный. Очень. Он всегда всё чувствует.Мальчик смотрел, не отрываясь. И вдруг, его крохотная ручка поднялась — нетвёрдая, ещё неуверенная, но тянулась вперёд. К Томми.— Боже... — прошептал он, и сердце его сжалось. Грудь словно пронзило чем-то острым и бесконечно нежным. — Он правда мой...Ноэ глянула на него. Глаза её были влажными, но в них не было страха. Только тихая, обжигающая честность.— Да. Он — твой.Томми приблизился, не веря себе. Мальчик не отводил взгляда. И в этот момент, когда его пальцы едва-едва коснулись крохотной ладони сына, всё внутри оборвалось — и сшилось заново. Тэо шевельнулся в руках матери. Его маленькое тело, ещё чуть дрожавшее от недавнего плача, вдруг вытянулось — спинка напряглась, а ручки с неожиданной настойчивостью потянулись вперёд. Прямо к Томми. Ноэми замерла, держа сына. Он вырывался не в панике, а как будто — по зову. Его круглые янтарные глаза были прикованы к мужчине, в них — ни страха, ни тревоги. Только какая-то глубинная уверенность, будто он уже знал: это его. Это он.— Он... — Томми сделал шаг ближе. Растерянный, он не верил своим глазам. — Он хочет... ко мне?Ноэми была потрясена.— Он к няне три недели привыкал — прошептала она, глядя на сына, не веря в происходящее. — Я не... Он никогда...Но Тэо, не дожидаясь, начал лепетать что-то невнятное — крохотные губы складывались в смешные звуки, как будто он пытался назвать его. Ручки тянулись упрямо, настойчиво, с тем детским максимализмом, который ни с чем не спутаешь: если он решил, значит — надо.— Можно?.. — Томми почти выдохнул, глядя на Ноэми. Он стоял в метре, сжав ладони, словно боялся что-то нарушить. Но теперь в его глазах не было ни злости, ни обиды — только нежность и трепет. — Можно я возьму его?Она молча кивнула, будто из другого мира. Осторожно передала ему ребёнка — мягко, как будто боясь, что тот испугается или передумает. Но Тэо не дрогнул. Когда оказался в руках Томми — улыбнулся. Тихо, широко, как только может улыбаться ребёнок, который чувствует себя в безопасности. Его крохотные пальчики схватили Томми за ворот футболки, как будто он держал его уже сотню раз. Щёчка опустилась ему на плечо. Он выдохнул, тихо, умиротворённо. Засыпал. Прямо в его объятиях. У Томми перехватило горло.Он стоял, держа его аккуратно, двумя руками, словно боялся, что этот момент — сон. Он почувствовал, как маленькое сердечко Тэо стучит рядом с его собственным.— Он... он меня чувствует, — прошептал Томми, не отрывая взгляда от сына. — Он... доверяет мне. Сразу.— Он не делает так... ни с кем, — Ноэми сказала это, еле слышно. В её голосе были слёзы, но не от горя. Это было потрясение. Изумление. Любовь. И в глубине — боль. — Я... хотела рассказать, Томми... просто не знала, как. Боялась. Думала, ты возненавидишь меня. Думала, он... не нужен тебе будет...Томми чуть покачал ребёнка, и тот спал, уткнувшись лбом в его ключицу.— Я сам не знал, чего хочу. Но сейчас... — он глянул на неё. Глубоко. В самую душу. — Сейчас я просто... не понимаю, как мог жить, не зная, что он есть.Тишина опустилась над ними. Спокойная, трепетная. Они стояли рядом — отец, мать и их маленький, тёплый комочек.И будто впервые за долгое, слишком долгое время, они были на одном дыхании.