«- Ну уж точно её не будет»

Томми сидел в коридоре больницы, сгорбившись, будто на его плечи опустилось небо. Лицо бледное, глаза потухшие — он не плакал, нет, он был пустым. Словно кто-то выдернул у него из груди душу, и теперь всё внутри него — дрожащий хаос. Беременность. Ноэми могла умереть.И теперь всё — в его руках. Врач ушёл, оставив его с этой тишиной. Марианна сидела на расстоянии, не мешала, не говорила ни слова — она знала, сейчас он должен пройти это сам. И он вспоминал.Каждый миг. Как впервые услышал её голос.Как влюбился в ту яркую, дерзкую, талантливую, живую Ноэми, которая взрывала сцену. Как теряли друг друга.Как ненавидели. Как снова нашли. Как она прибежала, когда ему было плохо. Как спала рядом, осторожно касаясь его пальцев, будто боялась разбудить. А теперь она лежала в палате, слабая. В её теле — их ребёнок. И этот ребёнок мог не выжить.Он сжал кулаки, резко встал, прошёлся по коридору. Сердце стучало в висках.— Я не могу...— прошептал он. — Я не могу выбирать между ней и тем, кто должен был быть нашей частью.Но тут он закрыл глаза. И представил.Ноэми — с округлившимся животом. Смешной. Ругающейся. Смеющейся.Ребёнка — с её глазами. Или его голосом.И понял: Он уже любит его. Он уже не может иначе. Да, это страшно. Да, это может закончиться плохо. Но если он уйдёт сейчас, если скажет "давай избавимся" — он потеряет и ребёнка, и Ноэми. Навсегда.Потому что она никогда не простит. И он — сам себя не простит.

Томми развернулся. Подошёл к двери врача. Постучал. Вошёл. Голос дрожал, но был твёрдым:— Мы оставим ребёнка. — Врач вскинул брови. — Что бы это ни значило. Я рядом. Я беру на себя ответственность. И если будет нужна моя жизнь — я отдам. Только спасите их обоих.Тишина. Доктор кивнул, медленно, но с уважением:— Это будет нелегко. Но... тогда мы будем бороться.И впервые за последние часы — Томми вдохнул по-настоящему. С болью, со страхом, с безумной тревогой — но с верой.Он выбрал жизнь. И теперь должен был за неё сражаться.

Палата была тихой, слишком тихой. Белые стены, капельница, равномерное пиканье аппаратов, будто кто-то отсчитывал время. Время, которое Ноэми не могла остановить. Время, в которое она боялась заглянуть. Она лежала на спине, смотря в потолок, словно в пустое небо. Губы сухие, руки дрожат — не от холода, от страха.Внизу живота — странная тяжесть. Но не физическая, а эмоциональная. Как будто в ней самой поселилось что-то хрупкое, что может исчезнуть в любой момент. Беременность. Да. Это реальность. Она — беременна. От Томми. И теперь, после всего, этот ребёнок мог погибнуть. И она тоже.«Почему именно сейчас... когда только всё стало как-то светлее?» — подумала она, моргая, не в силах плакать.Мысли путались. Она хотела быть сильной. Но не знала как. У неё никогда не было примера. Никогда не было инструкции как быть матерью. Она не готова. Они с Томми не вместе по-настоящему. Они даже не договорились, что дальше. Но это был ребёнок. Часть её. Часть его. Того самого Томми, которого она и злила, и любила до боли. Который был то штормом, то якорем. Который... теперь, возможно, решает её судьбу. И это убивало. Она не знала, что он скажет. Уйдёт? Заставит избавиться? Примет? Скажет, что не время? Она вцепилась в простыню.«Я не могу решать одна. Не сейчас. Но если он... если он уйдёт, я всё равно это сделаю. Даже одна. Потому что... потому что внутри меня что-то есть. Кто-то. И я уже его люблю».Её губы дрогнули.— Если бы ты знал, малыш... как мне страшно.Она закрыла глаза. И думала.Если Томми сейчас откроет дверь и скажет «давай уйдём от всего этого» — она, возможно, уйдёт с ним. Если он скажет «мы оставим» — она будет держаться изо всех сил. Если он скажет «не хочу этого ребёнка» — она всё равно его оставит. Потому что теперь — она не одна. Даже если останется одна. Она положила ладонь на живот — осторожно, будто боясь задеть что-то нежное, крошечное.— Выживи. Пожалуйста.И в этот момент дверь палаты скрипнула.Ноэми резко обернулась, затаив дыхание.Но это был не Томми. Это была медсестра с лекарствами. А сердце Ноэ всё ещё надеялось, что именно он войдёт. И скажет, что выбрал их. Палата вдруг стала тесной. Воздух — густым, как туман перед бурей. Сердце Ноэми билось не в груди, а где-то в горле, сдавливая дыхание. Руки дрожали, и казалось, будто даже стены давили на неё своими белыми, равнодушными стенками.— Где он?! — вырвалось у неё. — Почему он не заходит? Почему никто ничего не говорит?!Медсестра посмотрела на неё сочувственно, но слова не последовало. Только молчаливый взгляд, который бесил ещё больше.— Что он выбрал?! — Ноэми уже почти кричала, рывком приподнимаясь на подушке. — Вы что, не понимаете? Я не могу просто ЛЕЖАТЬ и ЖДАТЬ! Это МОЯ жизнь, МОЙ ребёнок — я должна знать!Слёзы уже катились по щекам. Бесконтрольные, горячие, изнутри. Она вцепилась в край одеяла, стиснула так сильно, что побелели костяшки пальцев.— Я не могу... я не могу больше... — прошептала она, будто сама себе. — Если он не хочет... если он выбрал не нас — пусть скажет. Я всё приму. Только пусть скажет. Пусть... чёрт возьми, просто ЗАЙДЁТ!Пульс взлетел. Дыхание сбилось. Паника накрывала волной. Она сорвала с себя покрывало, будто хотела встать. Тело не слушалось — ноги дрожали, слабость сковывала мышцы.— Томми! Где ты, Томми?! — её голос сорвался, хриплый, полный боли. — Пожалуйста... просто скажи что-нибудь. Я не могу это решить одна. Я не справлюсь без тебя. Не сейчас.Истерика разгоралось как пламя. В голове гудело. Всё плывёт. Паника. Словно она теряет не только ребёнка — а и весь мир.В этот момент в палату ворвался врач с медсестрой, увидев её состояние.— Нельзя волноваться! Вы не в состоянии! — строго, но заботливо сказал он, пытаясь её удержать в кровати.— Мне нужен он... Мне нужен Томми... — повторяла она в полубессознательном состоянии, дрожащими губами. — Он должен был выбрать нас... он должен был... просто...Но дверь оставалась закрытой. Ответа не было. И только сердце всё повторяло одно:«Скажи мне, что ты с нами...»

                                 *****

Свет тускло сочился сквозь жалюзи.Холодные стены, еле слышное пищание приборов. В коридоре пахло стерильностью и кофе из автомата.

Томми сидел в холле на стуле, глаза красные, тело будто свинцом налилось — он не мог даже просто пошевелиться.Марианна неподалёку — она молчала. Не пыталась утешить. Просто была рядом, как молчаливая тень. Дверь открылась.Вышел врач.— Где Томми?Томми поднялся. Резко. Сердце сжалось.Врач был серьёзен. Никакой привычной мягкости.— Мы были вынуждены принять решение. Она начала терять слишком много крови. Если бы мы ждали, было бы поздно. Мы... спасли её. Но... —Он замолчал. — Плод... не выжил.У Томми будто отключился звук.Рот врача двигался, но слов он не слышал.Потом — резкий гуд в ушах. Грудь сдавило. Не боль, а пустота. Как будто внутри что-то оторвалось, как якорь, который удерживал на дне хоть какую-то стабильность.— Вы сделали всё, что могли?— выдавил он.Врач кивнул.— Да. Мы спасли её.Он не знал, как дышать. Не знал, куда деть руки. Не знал, что говорить, когда человек, ради которого ты уже начал мечтать, исчезает — ещё до того, как появился.

Ноэми ещё спала. Лицо бледное, губы сухие, ресницы дрожали. Она лежала, укутавшись в простыню, и выглядела так... хрупко, будто одно неосторожное слово могло разломать её. Томми заглянул в палату — и не решился войти. Он смотрел из дверного проема, как на порог другой жизни. На то, что он не смог спасти. На ту, кто даже не знает, что мир внутри неё исчез. Мари стояла в коридоре. Смотрела на него.— Ты скажешь ей?Он закрыл глаза.— Я должен. Но... как?— Только ты знаешь, как она переживёт это. Только ты можешь быть рядом.Он кивнул. Губы дрожали. Он не плакал. Но боль в нём была такая тихая и глубокая, что, казалось, даже стены слышат её гул.

                                  *****

Аппарат у кровати издавал равномерные сигналы, и в этой звенящей тишине пальцы Ноэми медленно пошевелились.Глаза открылись — тяжело, с усилием.Мир плыл, как в дымке. Томми сидел рядом.Тихо. Сгорбленный. Сжав руки в замок, будто молился. Или держался за что-то, чего уже не было. Он заметил движение, сразу наклонился ближе.— Ноэ...Голос дрогнул. Она повернула голову — медленно, будто каждая мышца протестовала. Увидела его. Мгновение... и еле слышная улыбка.— Ты... остался.Томми сглотнул. Ему хотелось улыбнуться, но... не вышло. Он взял её ладонь, холодную, как хрусталь.— Я всегда рядом.Тишина. Она закрыла глаза на секунду, дыхание участилось. Что-то не так.Где-то внутри — пустота, инстинкт, будто тело знает раньше, чем разум.Она открыла глаза снова и прошептала:— Я чувствую... что-то... не так. Томми... что... случилось?Он сжал её руку крепче. Медленно выдохнул.Глубоко. Подобрал слова, словно наступал по стеклу босыми ногами.— Ноэ... — Он поднял глаза, в которых стояла невыносимая боль. — Ты была без сознания. У тебя было сильное кровотечение. Мы... мы тебя едва спасли.Она смотрела прямо в него. И вдруг... дыхание замерло. Она уже знала.— Ребёнок?Слёзы выступили в уголках глаз. Он закрыл глаза. На секунду. Как будто пытался забрать боль с собой, чтобы не отдавать её ей. Потом — кивнул. Очень тихо.— Нет, милая... Его больше нет.Она резко вдохнула, не смогла сдержаться.Как будто в грудь вонзили нож.— Нет... нет... пожалуйста...Он подался вперёд, обнял её, сжав как можно бережнее. Она дрожала. Как в лихорадке. Как под дождём.— Ты не виновата. Ни в чём. Слышишь меня? Ты — сильная. Ты — жива. И я рядом. Я не уйду.Ноэми рыдала. Не громко. Тихо. Глухо. Как будто всё внутри разломалось. Но в его объятиях она позволила себе сломаться. И он просто сидел. Держал. Ни слова больше.Только дыхание. И сердце — разбитое, но бьющееся для неё. Комната залита мягким утренним светом, но этот свет никак не согревал Ноэми. Она лежала на кровати, дрожащая и беззащитная, будто вся сила давно вытекла из неё, оставив лишь разбитую оболочку. Томми сидел рядом, держал её руку — но и сам был снаружи, словно заточенный в клетке боли и бессилия.Она пыталась говорить, пыталась дышать ровно, но слёзы сами стекали по щекам, делая глаза опухшими и красными. Её тело дрожало, а разум словно застрял в бесконечной петле воспоминаний — от радости, взрывов аплодисментов после Евровидения, до этой ужасной ночи, когда всё пошло наперекосяк. Томми не отрывал взгляд от её лица, каждое движение, каждую слезу он ловил в себе, будто хотел удержать её, но сам едва держался.— Ноэ... я здесь... я с тобой... — его голос едва слышен, но в нём звучала искренняя любовь и страх потерять. Она попыталась улыбнуться — слабая, кривая улыбка, которая моментально растаяла в новом рыдании.— Почему... почему так? Почему именно мы? — её слова звучали как шёпот из глубин отчаяния. Томми наклонился ближе, прижав её к себе:— Я не знаю... Но мы сильнее. Мы пройдём через это вместе.Она пыталась поверить, пыталась держаться, но все силы умирали. Мир вокруг терял краски, превращался в мутную дымку, в которой только его руки были якорем.— Мне страшно, Томми... так страшно...— голос срывался.Он молчал, просто крепче обнял, гладил по волосам, словно говорил без слов: «Я здесь. Я не отпущу».

В этой комнате двое разбитых, но несломленных душ, которые знают: жизнь после Евровидения уже не будет прежней, но вместе им придётся найти свет, даже если сейчас вокруг темнота.

Прошел год. За это время Ноэми полностью погрузилась в карьеру, словно растворяясь в мире музыки и шоу-бизнеса, который стал для неё не просто работой, а единственным спасением. Выкидыш, который должен был сблизить её и Томми, наоборот, стал невидимой преградой, сделав их двумя параллельными мирами — близкими по прошлому, но отчуждёнными в настоящем.А потом случилось то, чего она не ожидала.Оказалось, что врачи ошиблись. Выкидыша не было. После тех страшных слов в больнице она, уже в Лос-Анджелесе, решила перепроверить всё. Один из специалистов, к которому она попала, с холодным спокойствием сказал: — Всё в порядке. Плод жив. Сердцебиение стабильное. Тогда, возможно, это был просто массивный ложный сигнал —аномалия, стресс. Но вы беременны.Сначала она не поверила. Потом — просто замолчала. Несколько дней не могла дышать. Потом — приняла. Не как счастье. Как вызов. Она знала, что не скажет никому. Ни Томми. Ни журналистам. Ни поклонникам. Это будет её решение, её путь, её ребенок.

Сын родился тёплым утром, когда в Лос-Анджелесе начиналась гроза. Ему уже семь месяцев. Он похож на неё глазами — внимательными и упрямыми. А во всём остальном — он весь Томми. От крошечного носа до какой-то тихой искры в улыбке.Ноэми не выкладывала его ни в соцсети, не упоминала в интервью. Даже Марианна — одна из немногих, кто знал правду — поддерживала это решение. Мальчик рос подальше от камер, вспышек, шума. У него была няня, которая проводила с ним дни, когда мама работала. Но в каждый свободный момент, каждый выходной, каждый вечер без концерта — она была рядом. Только с ним. Только мать и сын. Никого лишнего. Она не говорила Томми. Они перестали общаться, и пока она не считала нужным нарушать молчание. Было ли это жестоко? Возможно. Но Ноэми жила в мире, где любое чувство может быть разорвано на цитаты, а любое слово — стать оружием. Она не могла рисковать. Не хотела. Не умела.  Она выбрала карьеру. Контракт в США — новый этап, вызов и одновременно крепкий щит от всего личного, что пыталось её ранить. Она стала другой — холодной, дерзкой, неразборчивой в эмоциях и решениях. Только с ребёнком была такой как прежде. В интервью отвечала коротко, без улыбок, в песнях отдавалась тёмным и мощным темам — отчуждение, сила, одиночество, борьба. Клипы с хардкорной эстетикой, концерты с энергетикой, которой можно было сжечь зал. Внешне — идеальная звезда, уверенная и недосягаемая. В СМИ ходили попытки раздуть новости о «старой любви» — сплетни, догадки, надежды фанатов и журналистов. Но ни она, ни Томми не подавали никаких признаков жизни друг для друга — словно они уже не «мы», а просто два человека, которые когда-то шли вместе, но выбрали разные дороги. Как она сама? Внутри Ноэми — шторм. За блеском и дерзостью скрывалась усталость, одиночество и страх. Она боялась показывать слабость, боялась напоминать себе о прошлом, которое разбило её сердце и оставило шрамы. Ей казалось, что если не думать о чувствах, если не оглядываться назад — она сможет стать сильнее, быстрее, выше. И её главная мотивация — ребёнок. Но иногда, в редкие тихие моменты, когда ребёнок крепко спал, а дом замирал в тишине, она смотрела на него и думала: «А что если?.. А если он узнает?.. А если всё раскрутится снова?» Но сразу гасила эти мысли. Потому что у неё была только одна задача — защитить его. Он не знал. Пока не знал.

Прошел год. И всё изменилось. Томми действительно стал другим. Не тем «вернувшимся старым собой» — а новым. Более собранным, целеустремлённым, спокойным. Он отпустил. По-настоящему. Не сразу, конечно. Первые месяцы внутри всё еще жгло: пустота, воспоминания, тоска. Он прокручивал их разговоры, ту больную ночь в больнице, как держал её руку, как надеялся, что выкидыш их сплотит. А потом... тишина. Она ушла в карьеру. Стала холодной. Грубой. А он — просто замолчал. Он ничего не ждал. Сначала это резало — как она не писала, как стала чужой, будто вычеркнула его. Но со временем боль угасла. Не в один день — но угасла. Он перестал заходить на её страницы, перестал ждать сообщений. Просто... понял, что чувства растворились.Не сгорели. Не исчезли внезапно. А выцвели, как старая фотография. И теперь он жил. Не ради кого-то. Не с надеждой. А просто жил. Музыка снова стала его домом. Он стал больше выступать, подписал контракт с продюсером, которого давно хотел. Его начали звать в Европу на фестивали. Он писал веселые песни, иногда глубокие, но больше не про неё. Больше не про ту любовь. Он встречался с новыми людьми — легко, непринуждённо. Без особого огня, но и без внутренней пустоты. Он больше не страдал. Не скучал. И когда в очередном интервью журналист вбросил:— А вы с Ноэми больше не общаетесь?Томми спокойно пожал плечами и с легкой полуулыбкой ответил:— У каждого свой путь. И это нормально.И это было правдой. Настоящей. Он больше не ждал. Не любил. Он просто отпустил.

                                 *****

Вечер был тёплым, как это часто бывает в Лос-Анджелесе — не душным, не липким, а приятным, будто ветер сам знал, что Ноэми нужно немного покоя. Она сидела на диване в своей просторной гостиной, закутавшись в свободный чёрный кардиган, с ноутбуком на коленях. Рабочие заметки, планы по клипу, согласование концертов — всё как всегда. Механично, чётко, безэмоционально. Она привыкла держать под контролем всё, кроме себя. Экран мигнул: новое сообщение. В какой-то момент телефон завибрировал. Сначала она не обратила внимания, но затем краем глаза увидела имя отправителя."Продюсерская группа Eurovision FanLive" Сердце вздрогнуло. Мельком. Почти незаметно. Она разблокировала экран. «Мы приглашаем вас выступить на специальном концерте для поклонников 'Eurovision FanLive Week'. Это событие соберёт любимцев публики последних лет на одной сцене — без соперничества, только музыка, только фанаты. Мы будем счастливы видеть вас снова».Она замерла. Рука с мышкой зависла в воздухе. В горле что-то дрогнуло, будто песня застряла между строчками. Мгновенно мелькнули воспоминания — сцена, он, зал, прожекторы, то чувство в груди, когда они были на пике. Они. В этот момент дверь с лёгким щелчком отворилась.— Мы дома! — донёсся мягкий голос няни.Ноэми быстро нажала на кнопку блокировки ноутбука и подняла взгляд. Няня заносила коляску с ребёнком, тот мирно спал, едва заметно посапывая. Девушка подошла ближе, машинально поправила уголок пледика на крохотной груди. На губах — лёгкая улыбка, настоящая, такая, что появляется только с ним.— Всё хорошо? — спросила няня, ставя сумку у двери.— Да, — коротко кивнула Ноэми, — Спасибо. Ты можешь идти. Отдохни.— Хорошо. Завтра с утра как обычно?— Да. Спасибо, Лора.Няня скрылась за дверью, и в доме снова стало тихо. Только лёгкое сопение ребёнка и тиканье часов. Ноэми вглядывалась в коляску, в крошечное лицо — почти копия его. Томми. Она села обратно на диван, открыла ноутбук и перечитала сообщение. Несколько раз. Сердце стучало тише, чем обычно, но гулко. Внутри всё замерло.Поехать? Она закрыла глаза. Это означало вернуться. На сцену, связанную с ними. В глаза людей, которые будут ждать ответов. И, возможно... встретить его.Она опустила голову на руки. Тишина.И только сонный малыш за её спиной — её напоминание о том, что всё в этом мире не так просто. Но ответ нужно было дать.И она знала, что даст его. Только чуть позже. Когда перестанет дрожать голос.Открыв сообщение, начав печатать ответ, она ниже не увидела продолжение: «Подтвердили уже Джулс, Марин, Лука... и Томми». ...Томми. Имя будто осело в голове, ударив с глухим эхом. Пальцы сжали телефон чуть крепче. Она застыла. Мир на мгновение стал глухим, как будто вырубили звук. Только шелест пальм за стеклом, приглушённый гудок машины внизу. Всё внутри замерло. Она не думала о нём давно. Или думала, но запрещала себе это признавать. Ведь она сама сделала выбор — карьера, холод, новые берега. А теперь... Они на одной сцене? После всего? Она встала. Прошлась по комнате босыми ногами. «Ты взрослая. Ты артистка. Это просто концерт.» Но всё в теле било тревогу. И, чёрт подери, она не могла понять, почему не нажимает «ответить» Почему рука дрожит.Почему хочется сесть. Закрыть глаза. И... вспомнить всё. Тот концерт. Тот выкидыш.Ту ночь, когда он держал её за руку. И то утро, когда они больше не были «мы».Она села обратно. Глубоко вдохнула. И наконец — холодным движением пальца — нажала «Принять участие». Только сердце всё ещё стучало слишком громко.

Томми проснулся от вибрации телефона. Было раннее утро в Таллине, за окном только серел рассвет, по стеклу медленно стекали капли дождя. Он смахнул рукой по тумбочке, нащупал телефон, прищурился — глаза ещё не проснулись. Сообщение от продюсера Eurovision FanLive. Он сел в кровати, протирая лицо. Открыл.«Томми, привет! Мы организуем большое фан-мероприятие — Eurovision FanLive Week. Публика будет в восторге от твоего участия. Без конкуренции, только музыка, только фанаты. Программа уже почти готова, и твой номер — один из самых ожидаемых. Надеемся на твоё согласие.» Он молча читал, потом криво усмехнулся.— Конечно, фанаты. Как же без них — пробормотал он, вставая с кровати и направляясь к окну. Там, за стеклом, город дышал тишиной. Он задумался. Было ли у него желание туда ехать? Он ведь изменился. Отпустил. Её отпустил. Прошло полгода. Да, иногда вспоминал. Особенно по ночам, когда музыка не помогала заглушить пустоту. Но в последние месяцы всё внутри будто выровнялось. Он снова стал собой. Весёлым. Свободным. Цельным. И именно это чувство — внутренней цельности — сейчас удерживало его от лишних эмоций.Он открыл ответ и быстро напечатал:«Я в деле. Скиньте подробности.»И нажал «отправить», даже не спросив, кто ещё будет. Он и правда не знал. Не ждал. И уж точно не гадал, прилетит ли она. В его голове Ноэми теперь была где-то далеко — не в километрах, а в контексте.И всё же... Когда он снова лёг и закрыл глаза, в голове — без предупреждения — всплыли её глаза. Те, в палате. Испуганные. Уязвимые.Он вздохнул.— Ну уж точно её не будет — пробормотал сам себе. И в глубине души почему-то стало тревожно.