Часть 33

комментарий автора: ну вы поняли куда идти смотреть, чтобы увидеть картинку (член) целиком. Ага? Оно того стоит.

ГОУСТ\САЙМОН

Сладкая патока разливалась по венам. Тёплая, плотная. Он чувствовал каждой клеткой своего измученного тела её кровь. Часть самой Рори, влитая в него.

Тягучее чувство, от которого мышцы наливались тяжестью, телу хотелось застыть в этом блаженном тепле, а где-то под этим кайфом уже рвалось наружу жгучее желание не просто заклеймить её, а утащить под себя, спрятать от чужих глаз и клеймить снова и снова и снова...

Рори была в нём теперь куда глубже, чем вены.

Гоуст не был в сознании — не до конца. Но всё, что оставалось от сознания, крутилось на одном замкнутом круге. Рори. Рори. Рори. Её голос, её запах, её вкус на его губах, её кровь в его венах. И именно это цепляло, вытягивало его обратно.

И запах...

Ммм... Вереск. Тёплый мёд. Всюду. В лёгких, на коже, в черепе. Его чёртов мозг держался за него, как пёс за след, готовый порвать любого, кто помешает.

Он с усилием приоткрыл глаза, мягкий свет лампы резанул по зрачкам, вызвав тупую боль в голове.

Перед глазами — силуэт. Размытый, но сразу — самый важный.

Девчонка, свернувшаяся калачиком на диване. Огромная мужская камуфляжная куртка наброшена поверх неё, скрывая её целиком. Она спит.

Это...

Рори.

Саймон инстинктивно дёрнулся к ней всем телом и в этот момент глухо щёлкнула дверь. Вошёл кто-то.

— Элти, ты пришёл в себя. Вовремя я заглянул, — Соуп двигался к нему через больничную палату.

Гоуст чуть шире раскрыл глаза, сглотнул с усилием и спросил хрипло:

— Где мы?

— В Техасе. База "Лоусон Пойнт", — Соуп сел на стул рядом. — Твоя Аврора в безопасности, — поспешил добавить он, уловив, как взгляд Саймона метнулся к дивану.

Гоуст выдохнул и его плечи чуть осели. Внешне он казался расслабленным, но только внешне. Внутри всё было напряжено, сжато в один инстинкт — дотянуться до неё. Вернуть обратно. Прижать к себе.

"Твоя Аврора" — это звучит...

"Просто по факту" — прорезало по вискам.

— Она почти не отходила от тебя, — продолжил Соуп тише. — Сутками тут. Упрямая как чёрт.

Его малыш.... Бесшабашная. Упрямая дурочка.

Она проснётся и Гоуст вытряхнет из неё всю эту спесивость и непослушание. Потому что она подвергла себя опасности. Потому что он чуть не сдох от разрыва сердца, лежа на том долбаном полу и видя, как Принцесса стоит над ним с заряженным дробовиком, наводя ствол на каждого, кто осмелился приблизиться.

Потому что она...

"Осталась, даже когда все убежали"

Эта мысль. Те самые слова, произнесённые любимыми губами, вышибли нахрен весь воздух из его лёгких. Сейчас и особенно тогда.

— Как чувствуешь себя? — Соуп чуть нахмурился, глядя на него. — У тебя было тяжёлое проникающее с осложнением. Операция длилась семь часов.

Саймон отвёл глаза на руку. Катетер. Трубки из вены. Капельницы. Приборы. Он слышал равномерный, чуть монотонный писк мониторов в ушах. А ещё ритмы пульсирующей, вересковой крови в его венах.

— Позвать Кэрри? — с опасением спросил Соуп.

— Нет.

Наступила короткая тишина, прерываемая равномерным писком аппаратуры. Под действием обезболивающих Гоуст почти не чувствовал боли, только давление в груди и тупое эхо где-то в висках.

— Что с Лас-Альмос? — спросил он. Если их не зачистили до конца — он встанет. Вернётся. И вычистит их до последнего.

— Повстанцы нам помогли. Мы знали, что база защищена плотно, они отвели на себя основной огонь, — начал Соуп спокойно, по-военному чётко. — Если бы не твой сигнал о критической ситуации, мы бы взяли их по-тихому. После нашего ухода сошек зачистили. Остальные сдриснули в леса. Повстанцы их уже добивают — почти всех переловили.

— Их глава?

— Крышуют. Как обычно. Через пятнадцать минут после начала операции из Боготы вылетел Боинг с бортом под дипломатическим прикрытием. Интерпол, разумеется, "ничего не засёк". Ушли красиво.

— Блядь, — выдохнул Саймон, откинув голову на подушку. В висках тут же затюкало.

— Давай об этом потом, окей? Как на ноги встанешь.

— Сколько я был в отключке?

— Три дня.

Fuckin' hell.

— Рори...

— Я же говорил, с ней всё хорошо. Освоилась. Стала почти как своя, — Соуп усмехнулся, потянул плечо и поморщился.

— И тебя задели?

— Да, Аврора, — с ухмылкой отозвался он, даже с какой-то гордостью. — Выстрелила в меня из дробаша. Она огонь, Сай. Отвечаю.

— Моя девочка, — тихо под маской. Но Соуп, должно быть, услышал.

— Прайс обошёлся старым усачом.

— Чего?

— Она назвала его так. "Старый усач", — повторил Соуп, едва сдерживаясь. — И пообещала прорешетить ему брюхо пулей, если он сделает хоть шаг к тебе.

Он начал посмеиваться, с характерной хрипотцой:

— Старый усач, представляешь?

Гоуст хрипло рассмеялся под маской и чуть поморщился, когда от спазма прострелило в боку.

— А Кёниг у неё "нытиком" был, шаг влево и малышка пообещала снести ему "кабину". Он до сих пор её шугается, — смеялся в голос Соуп.

— Тихо, разбудишь её.

— Её здесь нет.

— А? — Гоуст напрягся. — Как нет?

— Должно быть, отошла куда-то, — легко пожал плечами Соуп и в этот момент, Гоуст понял, что на диване под курткой... пусто.

— Где она?!

— Может, с Кэрри на кухне или ещё где...

Гоуст дёрнулся всей массой. Руки потянули за трубки, катетер вырвался из вены — и вся аппаратура взвыла. Мониторы захлебнулись писком, капельница полетела вниз, болтаясь на стойке.

— Сай, спокойнее! — Соуп попытался перехватить его за плечо, прижать к койке, но тот вырывался, уже одной ногой соскальзывая с койки.

Это была почти паническая атака. Руки вспотели, пульс взлетел в череп, лицо залило жаром.

— Рори! — выкрикнул Гоуст. — Я должен её видеть!

Капельница упала, но Соуп успел подхватить стойку, одновременно другой рукой пытаясь прижать его обратно:

— Я сейчас её позову! — процедил он. — Твою мать, Сай!

Гоуст рвался, как зверь, на одном только инстинкте, как вдруг они услышали голос. И оба замерли, одновременно обернулись.

— Саймон...

Рори стояла в дверях. Она была одета в мешковатый розовый медицинский костюм с принтом в мелкие сердечки. Пшеничные волосы распущены, небрежно лежат на лице, а в глазах — испуг.

Соуп заметно выдохнул, будто с плеч упала тонна. Потому что девчонка и сработала на Гоуста как транквилизатор. Он застыл, тяжело дыша, и медленно откинулся назад, не сводя с неё взгляда. Взгляд бешеный, с капиллярами, готовыми лопнуть. Как будто весь мир держался на ней, и если она исчезнет — всё кончено.

— Чёрт... — присвистнул Соуп, вставая. — Ну и приворожила же она тебя, — добавил вполголоса.

Несколько секунд висела неловкая тишина.

Соуп наклонился над панелью, нажал что-то, и мониторы стихли, вместо визга остался только слабый равномерный писк. Гоуст сам вставил иглу обратно в катетер, не сводя взгляда с девчонки.

— Я, наверное, выйду... — Соуп кашлянул, почесал шею. — Да.. Эм..

— Вали.

— Пойду Пепси попью.

Он двинулся к двери.

— Джонни, — глухо бросил Гоуст.

Соуп обернулся.

— Закрой за собой дверь. Поплотнее.

Тот ухмыльнулся и, выходя, пробормотал себе под нос:

— Говорю же, точно приворожила.

Рори стояла на месте. Несколько неуверенно. Несвойственно ей. Переминалась с ноги на ногу, отводила взгляд, сжимала ладони в карманах штанов. Медленно двинулась в его сторону.

— Подойди ко мне, малыш. — Гоуст протянул руку и схватил её за ткань кофты, потянул на себя. — Привет.

И когда она захотела отстраниться, Гоуст усилил нажим на ткань, заставляя её сесть на край кровати.

— Как ты? — спросил он, вглядываясь в её лицо.

Светлые пряди упали вперёд, скрывая большой квадратный пластырь на щеке.

Чёрт.

Он бы утроил собственные шрамы, превратился в живое месиво, оброс кровавыми струпьями, если бы это лишило её хотя бы одной секунды боли. Каждый из Лас-Альмос, кто попал под зачистку, умер слишком легко и гладко. Все они должны были лишиться щёк. Лица. Носов. Каждый — лично от его руки. А не только тот, кто был повинен в этом.

Рори отвела взгляд и закусила губу, а затем произнесла тихо:

— Я должна была быть рядом, когда ты очнулся. Я всё это время была с тобой.

— Я знаю.

Она вскинула на него голубые глаза, задержалась на секунду и затем медленно склонилась вперёд, прильнув к нему — осторожно, стараясь не задеть трубки, не причинить ему боли.

— О... Саймон... — выдохнула она и Гоуст провёл рукой по её волосам, шумно втянув ноздрями её запах до последней молекулы.

— С тобой всё в порядке? Тебе уже не больно?

— Нет, не больно, малыш. Всё хорошо.

— Ладно.

Она подрагивала, чуть рвано дышала и Гоуст чувствовал её тёплое дыхание кожей под больничной сорочкой.

— Я бы не дала им .... — прошептала она. — ... тебя убить...

Гоуст мягко взял её за ладонь и подвёл прохладные пальчики к губам, спрятанным под маской. Прижал их и прикрыл глаза.

Наверное, вот так и ощущается дом.

Тот, кто не предаёт, не бросает. Кто держит тебя за руку, даже когда ты наполовину мёртв.

Кто сам трясётся от страха, но шепчет, что не отдаст.

Рори всё ещё лежала у него на груди и вдруг подняла кулачок:

— Вот им всем! — прошипела с силой, и на лице Гоуста расплылась широкая улыбка.

— Тигрица.

— Всё еще подбираем мне позывные? — усмехнулась она, вычерчивая что-то пальцем на его груди. — Думаешь, звучит?

— Круче только Розовая Пантера. Как тебе?

— Не нравится. А Хэллоу Китти?

— Слишком смазливо.

Пальчик замер и надавил коготком. Рори подняла голову, посмотрела ему в глаза и выдала серьезно:

— Ты не вечен — клык в печень.

Уставившись друг на друга, они рассмеялись.

Саймон завёл обнажённую ладонь за её шею, притянул ближе. Пальцы легли крепко.

— О чём ты думала, когда решила отстреливаться? — спросил серьёзно. — Чёрт, Рори, ты могла умереть!

— Я хотела тебя спасти.

Сказала прямо, искренне, не отводя взгляда голубых омутов от его чёрных глаз.

А что, если бы она умерла? Вспышка ледяного ужаса пронзила его всего. Он буквально почувствовал его шипы у себя в животе. Подумать только, за яйца его взял банальный страх смерти. И это его — Гоуста. Того, кто со Смертью всегда был на ты. Кто воспринимал смерти близких ему людей, как данность.

Сейчас он всматривался в лицо своей девочки и возносил хвалу всем богам за то, что она здесь — рядом с ним. Но ещё усерднее он молил, чтобы она не пострадала, в те обрывки сознания, когда валялся на полу. У кого он тогда молил за Рори? У Господа Бога?

— Ты не ушла, не оставила меня, даже когда я велел тебе уходить, — сжал её затылок, чувствуя, как дрожит весь изнутри.

— Как я могла? — одними губами и Гоусту захотелось наброситься на них, накрыть своими губами, сожрать.

— Всегда слушай, что я говорю тебе делать, Рори, — отчеканил, чувствуя как член закеменел — неизбежная реакция на её присутствие рядом. — Поняла меня?

— Не ругайся, Саймон. Я не всегда буду делать то, что ты хочешь. Я не твой сослуживец и не твоя подчинённая. Я человек... Твоя Рори. И в тот момент, спасая тебя, спасая нас обоих, я делала то, что должна была. Я бы отдала за тебя жизнь. Без приказа.

Он замер. Всё сжалось внутри. Грудь. Горло. Сердце.

— Для меня ничего нет важнее, чем твоя жизнь, — выдохнул он.

— А для меня — твоя.

И его сознание пулей пробило то самое признание Рори. В любви. Им обоим. Она сделала это, когда он умирал. И этим самым дала ещё большее право — заклеймить себя.

"Официально наша женщина. По собственной воле." — Саймон чуть не застонал громко в кайфе от этой мысли.

И Гоуст.... чёрт.... не стал это оспаривать.

Девочка... Рори, малыш, как же глубоко ты засела в них обоих.

— Если бы с тобой что-то случилось... Без тебя, мы бы...

Саймон резко вдохнул, грудь сжалось. Глаза забегали. Пульс сбился, в ушах заколотилось. Дыхание стало частым, поверхностным. Паника пошла от сердца.

Голос Гоуста:

"Мы бы нейтрализовались"

— Тш... Саймон, — маленькая ладошка легла на его грудь, успокаивая. — Мы это преодолели. Мы оба живы... — и на этих словах Гоуст приложил большой палец к впадинке у её шеи, туда, где было сильнее всего ощущение...

Пульса.

— Да, вот видишь? Чувствуешь? — Рори накрыла его пальцы своими. — Моё сердце бьётся. Тук-тук-тук...— она улыбнулась краешком губ, и Саймон начал выдыхать, его собственное дыхание успокаивалось.

Так прошло несколько мгновений, он слушал её пульс, а затем поднял взгляд с её шеи на лицо.

— Твой порез... — начал он, улавливая, как её лицо потемнело. Улыбка растворилась. Она чуть дёрнула плечом и тряхнула волосами — прядь упала, скрыв щёку.

— За три дня он должен был начать затягиваться. Порезу нужен воздух, — за долгие годы службы в спецназе, Гоуст уже сам мог бы быть медиком.

— Знаю. Кэрри мне это говорила.

— Так почему ты носишь пластырь?

— Не хочу показывать своё лицо, — сказала она тихо. Глаза, цвета талой воды задрожали и Саймону до физического спазма в груди стало больно от вида её слёз.

— Кэрри сказала, что потом можно будет сделать пластическую операцию...

Подушечками пальцев, едва касаясь, Саймон провёл по краю пластыря.

— Сними его, — мягко попросил он. — Пожалуйста.

Она замерла, отвела взгляд, затем подняла руку и отлепила пластырь со щеки.

Его девочка. Господи Боже, какая же она удивительно красивая.

— Что, не нравлюсь тебе? Страшная?

— Не говори глупостей. Ты... — Гоуст сглотнул. — ... очень красивая, Рори.

— Даже со шрамом? — спросила, вскинув подбородок. — Скажи как есть.

***

АВРОРА

— Так и есть. Ты идеальная, — костяшками пальцев он очертил скулы, вызывая прикосновениями мурашки по всему телу. — Шрам тонкий, почти незаметный. Не нужно переживать. Я оплачу любую операцию.

Я прикрыла глаза, ощущая капли слёз на ресницах, растекаясь от блаженства, от удивления, от самой мысли, что эта машина вообще способна на нежность. Что я дожила до того момента, когда услышала эти слова от Гоуста.

Я идеальная.

И мне стало стыдно за себя. За то, что я, с одним-единственным шрамом, так остро и эгоистично страдаю рядом с ним — с тем, чьё тело испещрено шрамами всё.

— Я знаю, Саймон, что ты носишь маску не из-за шрамов. Ты сам говорил мне об этом. Причина в другом, — аккуратно начала я, ступая на тропу его прошлого, — Шрамы тебя не беспокоят. Тебе всё равно, что подумают люди. И я очень горжусь тобой, потому что я не такая, — честно призналась я. — Мне не всё равно.

Глаза в прорезях маски внимательно смотрели на меня и я продолжила:

— И я уверена, что даже при таком количестве шрамов на лице, под маской ты... очень красивый. И не "по-своему", а прям красивый, — Боже, что я несу? Как-будто для него это имеет значение. — Я видела твои губы, скулы. А шрамы вообще идут мужчине. Делают его более мужественным.

Я несколько раз глубоко вздохнула. Ладони намокли.

— А я хочу быть красивой. Особенно для тебя. Это важно. Поэтому я очень переживала... Ну как ты отреагируешь. На моё лицо.

— Поцелуй меня.

— А....что сделать?...

— Поцеловать.

Я моргнула.

— По..п..поце-ловать? — переспросила я, глядя на него во все глаза. — В губы?

— Не знаю как это делается. В школе пару раз пробовал и на этом всё.

Его пальцы потянулись к краю маски.

— Научи меня. Мне нужны твои губы, — и в этой просьбе столько отчаянной надежды, что моё сердце зашлось.

— Саймон? — я дотронулась до маски, его пальцы замерли. — Тебе кто-нибудь приподнимал маску?

— Никогда.

— Всегда только ты сам?

— Да.

— Ты позволишь мне это сделать?

Он помедлил, вглядываясь мне в глаза, а затем кивнул.

И я очень медленно приподняла маску до носа, не чувствуя своих пальцев, боясь дышать.

Обхватила ладонями его подбородок и склонилась над ним, предвкушая наш первый поцелуй:

— Мне нужен ты. Мой рыцарь со шрамами...

Я не договорила. Он резко привлек к себе за затылок и впился губами в мои губы, весь мир вокруг исчез.

Гоуст целовал с рвением, без умения — подбирая темп языка, путая дыхание, цепляясь за мою нижнюю губу и прикусывая её. Зубы бились о зубы, сбивая дыхание.

Я ничего не соображала. Я ждала его губы целую вечность. Мне казалось, что каждую секунду, которую прожила без его губ, я просто медленно умирала.

В этом поцелуе было  какое-то непередаваемое чувство принадлежности друг другу. И меня разрывает от желания целовать его, пожирать его рот, пить его дыхание.

И это не просто страсть, это походило на наваждение. Я обхватила пальцами его маску и притянула за затылок к себе, впиваясь в его рот всё сильнее, чувствуя, как болят губы, как саднит кожу вокруг рта от его щетины.

— Такая сладкая, ахиреть просто, — прохрипел он, отрываясь от моих губ и смотря мне прямо в глаза. Его дыхание было тяжёлым, словно после бега. — Обожаю целовать тебя.

А потом снова поцелуи. Я никогда не думала, что можно вот так целоваться, это интимней самого акта любви, сексуальнее самых откровенных прикосновений и ласк.

Он отстранился всего на секунду, позволяя нам обоим сделать глоток воздуха, и прежде чем наброситься с новой силой, прохрипел:

— Ещё.

С его губ слетело ругательство, но я ничего не разобрала. В ушах нарастал гул. Сама не заметила, как оказалась у него на груди, стараясь держаться на весу, опираясь на матрас дрожащими пальцами, я обсыпала открытую часть красивого лица мелкими поцелуями.

Хрипло рычит мне в шею, кусая её, покрывая дикими поцелуями моё лицо, и снова в губы.

Провожу пальцами по его щеке и он перехватывает руку, целует её, облизывает пальцы в жадной дикости, и тут взгляд Гоуста фокусируется на моих запястьях. Взгляд вспыхнул. Глаза сузились, голос стал опасно тихим:

— У тебя синяки на руках.

— А, ну да, — сбитым, хриплым голосом. — Как это у вас у военных называется? Ну когда один проигрывает другому? — я чуть помедлила. — Нейтрализован?

Коротким поцелуем в его подбородок. Но он продолжал сверлить взглядом мои запястья.

— Ну не то чтобы я проиграла Прайсу... Просто с дробовика стрелять я вообщем-то и не умею. Он тяжелее Глока, хотя принцип вроде тот же. Но отдача — мамочки... зверская. В общем, когда я выпустила последний патрон по вашей всесильной ОТГ, Прайс меня и... ну... нейтрализовал. Схватил. Умело, кстати. Но мы уже всё обсудили — никаких претензий друг к другу не имеем. А ещё я плохо сплю.

— Я принесу тебе снотворное.

— О моём сне заботишья, как это мило... Но ты лучше ляг обратно, пожалуйста. Тебе нельзя двигаться, и вообще зачем тебе вставать за...

— Головой Прайса.

— Не надо. Обойдусь!

— А что тогда? Его печень? Пальцы? Руки? Говори, Рори, иначе я принёсу тебе его тело целиком.

Я схватила его за мощные плечи, в попытке не дать ему встать с койки. Он весь напрягся, губы сжались в тонкую, презрительную линию, ноздри раздулись. В его взгляде плескалась ярость. Весь его вид говорил о том, что он готов сворачивать шеи. И больничная сорочка ему не помеха.

— Они помогли нам, Саймон. Они помогли твоей Рори, — эти слова, как заклинание снизили напряжение в его стальном теле. — Сто сорок первые пришли не просто вовремя, а очень вовремя. Если бы не капитан Прайс, Киган, Соуп и Кёниг, страшно представить чем могло бы всё закончиться!

Он медленно откинулся на подушку, поддаваясь моему нажиму. Челюсть ещё сжималась, но уже без той дикости.

— А синячки, это просто издержки, — продолжаю я. — Пустяки! Ты на себе такие даже не заметил бы. Прайс не хотел причинить мне боли... И не причинил! — быстро добавила я, видя вспыхнувшее чёрное пламя в его зрачках. — Ты не представляешь, как мне было страшно. Я чуть не застрелила своих! Какое счастье, что у меня вовремя выхватили дробовик. Я им очень благодарна.

Его грудь под ладонями начала дышать чуть ровнее, но он всё ещё был словно на пределе. Да что это с ним? Он весь на взводе. Вот-вот взорвётся.

— Ты вообще не должна была оказаться в этой ситуации. Видеть тебя в крови, с долбаным дробашом в руках — это, чёрт... — он осёкся. Должно быть это не только страшно, но даже унизительно для него, как для мужчины.

Ведь он по-прежнему мой тело-хранитель.

— Ты спасал меня, раз пять или двадцать пять, в общем много. Вырывал зубами из лап смерти. Но в последний раз, спасла тебя я. Это я к тому, что ты мне должен.

Повисла пауза. Секунда, две.

И прежде чем я успела снова наклониться, прежде чем предложить — нет, потребовать — повторить наш поцелуй (чтобы отвлечь его от жажды смерти), он сказал:

— И я готов отдать тебе долг.

— Ага. Тем, что послушать меня, не захочешь убивать Прайса и ляжешь обратно на кушетку. Окей?

И... он послушался. Откинулся на подушки. Так просто?

— Я отдам долг тем, что сделаю тебе очень приятно.

— В любой момент, только, скажем, не сразу после операции. Тебе надо набраться сил.

— Любой момент — значит любой. Сию секунду. Я хочу тебя, — с подтверждением в виде эрекция размером с палатку под больничной простыней.

— Я тоже очень хочу, — говорю честно. — Но нам лучше потерпеть.

— Нет. — Гоуст крепко сжал моё бедро. — Мы займёмся сексом прямо сейчас.

— Ты даже на бок лечь не в состоянии...

— Активные действия будут на моём языке, губах и пальцах, — нетерпеливо пробормотал он.

— Саймон...

— Ты просто сядешь сверху на моё лицо, как делала это раньше. Я высуну язык и буду лизать твои складочки и пить из тебя. Я пиздец как хочу тебя, поэтому не отвечаю, что к делу не подключатся и зубы. Придётся потерпеть. Я сожру тебя, Рори. Заставлю кончить.

— Ну ты же всё равно будешь напрягаться... — озвучиваю свой последний аргумент, вспоминая, в каком он бывает состоянии после куннилингуса — весь мокрый, на взводе. — Тебе нельзя двигаться.

— Я хочу тебе отлизать. Сейчас.

Сильные пальцы сжали мою кисть и прижали к огромной эрекции.

— Ты садишься мне на лицо. Или, так и быть, вот он вариант — я подминаю тебя под себя и начинаю жёстко трахать. Я не люблю компромиссы, малыш. Ты уже должна была это запомнить.

О да, я прекрасно помнила, как он любит придавить меня своим горячим, тяжёлым телом, навалиться сверху, зарычать мне в ухо и вбиваться жёстко, быстро, без тормозов. До моих звёздочек из глаз. Это прочно впечаталось мне в память.

— И у тебя разойдутся швы.

— И у меня разойдутся швы, — подтвердил он. И палатка набухла ещё сильнее.

Выбора нет.

Я начала снимать с себя розовые штаны, оставаясь в простых хлопковых трусиках, совсем не для соблазна. Это, конечно, не La Perla, но судя по бешеному взгляду Гоуста, ему было всё равно.

— Быстрее, — поторопил меня хриплым рыком.

Я перекинула ногу через него, стараясь не задеть трубки, подбираясь выше, к его лицу.

Он подтянул меня за талию и силой вжал меня в себя, промычал прямо в складочки, создавая вибрацию звуком:

— Ммм...

Потом высунул язык и начал меня пожирать, жадно, с каким-то первобытным голодом, от которого у меня подгибались пальцы на ногах.

Его язык скользил уверенно, то мягко, то настойчиво, а потом — резкий, дразнящий укус, не болезненный, но достаточно острый, чтобы заставить меня задохнуться от удовольствия. Я стиснула зубы, чувствуя, как волна жара поднимается от низа живота, расползается по венам, заставляя сердце биться так, будто вот-вот прорвёт грудную клетку к чертям.

Влажные звуки чавканья, его гортанное рычание и к языку и губам полноправно присоединились зубы. Я вцепилась в его маску, пытаясь удержаться, но это только подстегивало его.

Лижет, сосёт, кусает и я едва не сорвалась на стон, но вовремя зажала рот рукой, зубами вцепилась в рукав кофты. Если я закричу, сюда сбежится всё ОТГ-141. Объясняй им потом что я делала на лице Гоуста.

"Поила амброзией" — сказал бы он.

Мои бедра дрожали, пальцы сжимали маску сильнее, чем дозволялось, но ему, кажется, это только нравилось. Гоуст чувствовал, как я балансирую на грани, и удвоил усилия, не давая мне ни секунды передышки.

И вот оно... О Да.... Мое тело выгнулось, я вцепилась в рукав зубами так сильно, что ткань чуть не порвалась. Оргазм был резким, оглушающим, как выстрел из дробовика, и я задыхалась, глуша крик в кофте, пока мир вокруг не сжался до одной точки — его рта, его рук, его жадного, неутолимого языка и укусов зубов.

Он не остановился сразу, мягко замедляя движения, смакуя каждый мой судорожный вздох, каждую каплю смазки, которую он высасывал из дырочки.

Если бы не его сильные руки, крепко держащие меня за бёдра, я бы упала и свернула бы все приборные панели нахрен.

Я посмотрела вниз. Его глаза, чёрные, дикие, встретились с моими, и в них было столько триумфа, что я чуть не задохнулась снова.

Его руки медленно разжались, позволяя мне сползти вниз. Но всё равно страхуя, на случай, если я упаду. Потому что меня всю трясло от самого лучшего в жизни куни.

— Я тоже хочу сделать тебе приятно, Саймон Гоуст Райли, — сбивчиво прошептала я в миллиметре от его блестящих, припухших губ.

— Для меня приятно доставить удовольствие тебе, понимаешь?

Казалось, было невозможно полюбить его ещё сильнее. Я ошибалась.

Моя рука скользнула вниз, накрывая его эрекцию через тонкую ткань сорочки. Он выгнулся, издав резкий шипящий звук.

— Минет или наездница? — не сдавалась я. — Но только аккуратно. Не хочу, чтобы швы разошлись. Ладно?

Я высунула язык и провела по его нижней губе — красной от того, что он только что делал со мной. Его вкус был терпким, смешанным с моим собственным, и это заставило мою кожу покрыться мурашками.

— Ты позволишь мне быть сверху? — мои пальцы уже обхватили его член, чуть влажный от предэякулятной смазки.

— А... черт... да... — выдохнул он, и это было не просто «да». Это было протяжное, почти отчаянное «ДА! Трахни меня, малыш!»

Медленно ввела головку члена в себя, наблюдая за его реакцией. Лицо Гоуста было напряженным, губы сжаты в тонкую линию. Он всегда доминировал, всегда держал контроль.

Позволить мне быть сверху, задать ритм — это было не в его правилах.

Я подозревала, что дело в его прошлом, в тех темных днях, о которых он почти не говорил. В плену. В потере власти над собой.

Я замерла, держа его член у входа.

— Это я, Саймон. Это твоя Рори.

Одно слово, один намек на дискомфорт — и я тут же слезу. Я не хотела ломать его границы, даже если он позволил мне их раздвинуть.

Он кивнул, едва заметно. Я начала опускаться, медленно, осторожно, чувствуя, как он заполняет меня. Каждый миллиметр был словно электрический разряд: его тепло, его твердость, каждая венка, которую я ощущала стенками влагалища. Я двигалась неспешно, давая нам обоим время привыкнуть, наблюдая за его реакцией. Его челюсть сжалась, пальцы впились в мои бедра, но он не останавливал меня.

Я опустилась до конца, чувствуя невероятную наполненность, и замерла на мгновение, позволяя нам обоим прочувствовать этот момент. Его грудь поднималась и опускалась быстрее, чем обычно.

И это было красиво — видеть, как Саймон Гоуст Райли, человек, который всегда держал все под замком, отдается мне. Его глаза прикрыты, голова откинулась назад, и я знала, что он близко.

И я начала двигаться — медленно, плавно, вверх, вниз, вверх, вниз, задавая ритм. Я хотела, чтобы он чувствовал меня, чтобы он знал, что это я.

— Да, это ты, малыш, — прохрипел он.

— Я люблю тебя.

Он кончил быстро. Выгнулся подо мной, издав низкий, гортанный стон. Его руки сжали меня за талию так сильно, что останутся чёрные следы. Он пульсировал, кончал внутри меня.

Я замедлилась и наклонилась, чтобы поцеловать его в губы и тут...

— О нет! — выдохнула я, вскакивая с Гоуса на пол.

На его повязке на животе проступила алая клякса.

— Я вызову Кэрри! — потянулась к кнопке экстренного вызова, одновременно натягивая на ходу трусики и розовые штаны.

— Пару швов отошло. Ерунда, — легко сказал, вытирая салфеткой сперму с живота.

Я перехватила салфетку из его рук и выбросила в мусорное ведро, удостоверившись, что она легла на самое дно. Саймон накрыл свой полу-обмякший член и нижнюю часть тела простынью.

— Мы расточители собственной крови, — пробормотала с досадой, будучи соучастницей кровавых растрат. — Ну где же Кэрри...

Саймон опустил маску на лицо, и в ту же секунду дверь с распахнулась. Кэрри вошла стремительно, с подносом еды в одной руке.

— Лейтенант, рада видеть тебя в сознании. Мы уже начинали делать ставки, когда ты откроешь глаза, — сдержанно улыбнулась она, но, заметив кровь на повязке, напряглась. — Так, что у нас здесь? Я уж думала причина моего вызова в хорошей новости, а не в плохой.

Она поставила поднос на столик, быстро надела перчатки и склонилась над Гоустом, ловко снимая повязку.

— Хм. Повреждение не критичное, но не нравится, как выглядит вот здесь, — указала на участок, осматривая весь шов.

— Док, ты проделала качественную работу, — сказал Гоуст, глядя на свои швы, будто говорил не о своём теле, а о туше на прилавке мясника. — Но тут придётся снова подзашить. Пару стежков — вот здесь и здесь. Этот — перетягивать не надо, ещё держит.

— Люблю, когда пациенты ставят мне задачи, — хмыкнула Кэрри. — Но, в данном случае, ты прав.

— Это будет очень больно? Может, сделаете анестезию? — спросила я тихо, чувствуя как слегка начинает кружиться голова от вида раны.

— При его пороге боли, он вряд ли вообще заметит эту манипуляцию, — ответила Кэрри, вскинув бровь. — Он скорее заметит смену погоды.

— И всё же...

— Он на обезболивающем, — Кэрри подняла на меня взгляд. — Ничего не почувствует.

Кроме оргазма.

Кэрри справилась быстро. Я стояла рядом, не глядя, сжав ладонь Гоуста. Меня подташнивало. А Гоуст даже не дрогнул, когда крючкообразная игла входила ему под кожу. Это для него простые издержки профессии.

Какая же я бесхребетная! Надо было убежать, а не соглашаться на секс. Но тогда, если бы я попробовала смыться — он бы догнал меня на моём первом шагу, и разошлось бы не пару швов, а весь шов. Так что... меньшее из зол. Наверное.

— Какие прогнозы? Когда всё заживёт? — спросила я.

— Три недели максимум, — ответил за медика Гоуст. — А через дня два-три смогу нормально передвигаться.

— Знаешь всё лучше меня, да? — хмыкнула Кэрри, убирая иглу с ниткой. — Пациент-оракул.

— Беру опытом.

Наложив свежую повязку, она зафиксировала пластырем и протёрла кожу антисептиком.

— А теперь давайте-ка мне объясните, чем вы тут занимались, что шов потянуло? — спросила Кэрри, снимая перчатки, голосом не осуждающим, но однозначно понимающим.

— Это он, — тут же сдала я Саймона, ткнув в него пальцем. — Пытался встать. Я хотела его остановить, объясняла, что нельзя, но он ни в какую... Ну... и я в итоге согласилась ему помочь. Виноваты оба, — пожала плечами, понимая, что Гоуст ни за что не порекомендует меня в партизаны.

— Постарайтесь больше не... вставать. — Кэрри посмотрела на нас многозначительным взглядом умных карих глаз. — Хорошо?

Я кивнула, Гоуст промолчал. Но я-то знала — молчание у него гораздо красноречивей любых слов.

— Ну вот и всё, — сказала она, что-то поправляя в капельнице. — Я зайду попозже, проверю тебя, лейтенант.

— Спасибо, Кэрри, — поблагодарила я.

Она одарила меня загадочной полуулыбкой, скользнула взглядом к Гоусту и чуть прищурилась:

— Совершенно не за что. Но повторю в последний раз — строгий постельный режим. Это понято?

— Так точно, миссис Прайс, — отозвалась я.

После её ухода я осторожно забралась к Гоусту на койку, на сей раз стараясь держать дистанцию, чтобы не спровоцировать очередной приступ похоти. Хотя... как показывает практика, мне достаточно было просто вдохнуть.

— Будешь клубничный пудинг? — спросила я, потянувшись к подносу.

— Нет.

— Тогда я его съем. Не возражаешь? — ложка утонула в пудинге, я поднесла её ко рту. — Ммм... какой вкусный.

Гоуст притянул меня к себе за талию и смотрел на меня таким взглядом, будто его клубничный пудинг — это я.

Я торопливо доела остатки и вытянулась рядом с ним, положив голову ему на грудь.

— Как нам и велели: строгий покой. Думаю, пора начать следовать рекомендациям, — сонно потянулась на нём. — Вот только...

— Куда собралась? — спросил, прижимая меня к себе за плечо, не давая двинуться.

— Я замёрзла. Где пульт от кондиционера?

Он без слов дотянулся до тумбочки, взял пульт и выключил кондиционер. Тот пискнул и я поёжилась.

Саймон приподнялся. Куда это он?

— Сейчас опять швы разойдутся, так ты никогда не восстановишься..

И тут я увидела, как он тянется к одеялу, свёрнутому у его ног. Развернул и бережно укрыл меня.

— Так будет теплее, — сказал он тихо.

Я устроилась на его груди, уткнулась носом в его шею и подумала:

Да. Так действительно теплее.