42. Рождество

Рождественским утром поместье на Гриммо буквально кишел праздничной атмосферой. Теперь мрачное, заброшенное поместье, пропитанное годами забвения и пыли, превратилось в уютный, сияющий дом. Миссис Уизли, со свойственной ей энергией, объединилась с Адарой, и за несколько часов совместными усилиями они преобразили большое поместье до неузнаваемости.

Мраморные полы теперь сияли, отражая тёплый свет магически зажжённых люстр, каждая подвеска которых была очищена до блеска. Плотные, старинные ковры казались свежевыбитыми, их узоры стали ярче, словно их только что принесли из лавки. Ранее мрачные, обшарпанные стены теперь были искусно украшены гирляндами из омелы, падуба и блестящими зачарованными игрушками, которые придавали дому непередаваемое ощущение уюта и тепла, изгоняя былую сырость и холод.

За окном в это утро мягко падал крупный, пушистый снег, укрывая лондонские крыши и дворики толстым, белым ковром. Пушистые хлопья медленно кружили с неба, беззвучно опускаясь на землю и превращая её в огромные, волшебные сугробы. Казалось, что вместо привычного, вечно застывшего в стенах Гриммо холода, в поместье теперь царило обволакивающее, почти осязаемое тепло, рождённое, быть может, не магией, а самим витающим в воздухе уютом и духом праздника.

Мелисса проснулась лишь около девяти часов утра. Её тело, измотанное недавними нагрузками, наконец-то погрузилось этой ночью в глубокий, целительный сон. Адара не прекращала изнурять племянницу тренировками, от которых у Блэк ломило кости, но Мелисса с каждой тренировкой чувствовала, как её силы увеличиваются, и дуэли стали выглядеть намного лучше, почти профессионально. Хмурое, сонное лицо Мелиссы озарила мягкая, искренняя улыбка, стоило ей уловить витающий в воздухе дразнящий аромат домашней выпечки.

Большой праздничный носок, бережно повешенный в её комнате Сириусом накануне, буквально ломился от подарков. Всё это было так трогательно по-домашнему, так по-детски наивно и мило. И Блэк вдруг остро вспомнила, что она на самом деле ещё совсем юна, ей всего пятнадцать, но уже её окружают жестокие, взрослые проблемы, вовсе не предназначенные для её возраста. Она невинно, мягко улыбнулась, заправляя за ухо выбившуюся светлую прядь, и с любопытством принялась рассматривать подарки, разворачивая каждый с трепетным предвкушением.

От Римуса волшебница получила мягкий вязаный шарф тёплого карамельного цвета, пахнущий свежей шерстью и чем-то неуловимо успокаивающим. От Сириуса и Адары — невероятно красивые чёрные сапожки на небольшом, изящном каблуке, которые чуть ли не визг восторга у неё вызывали, настолько они ей понравились. Тонкс подарила объёмную книгу с ярко-красной обложкой, оказавшуюся магловским романом о любви и приключениях, что вызвало лёгкую, забавляющую усмешку на губах Блэк. Гарри подарил небольшое, изящное зеркало в резной деревянной раме, а в углу, где дерево переплеталось с металлом, была аккуратно выгравирована надпись: «Самое прекрасное создание сейчас это читает». Это было настолько милым, тёплым, добрым, совсем как сам Гарри, что Мелисса невольно улыбнулась, ощущая, как в груди что-то нежно скрутилось в тугой, приятный узел, а щёки залил румянец.Был даже подарок от четы Уизли — пара красных варежек ручной вязки от миссис Уизли с вышитой буквой «B» на каждой, которые, признаться честно, она подслушала, как Фред просил маму связать их специально для неё. Отдельно от самого Фреда она получила увесистый набор сладостей из «Зонка», а в ответ он получил похожий набор, но уже с красивой открыткой. Отправитель последнего подарка был неизвестен, и это обстоятельство мгновенно насторожило Мелиссу. Внутри аккуратной, ничем не примечательной коробочки лежало то самое кольцо, которое Сириус дарил ей два года назад — оберег, чья магия должна была предупреждать его об опасности, грозящей ей. Оно было ледяным, даже когда Блэк надела его на палец дрожащими руками; оно не стало привычно тёплым, как раньше, что ясно говорило о том, что оно больше не работает, его магия иссякла. Оно больше не будет жечь Сириуса, если Мелисса окажется в опасности. Она искренне вскинула брови, совершенно не понимая, у кого оно было целый год и почему ей вернули его только сегодня, да ещё и в таком нерабочем состоянии. Это было зловеще.

Больше ничего не было, лишь маленький, плотный кусок пергамента, аккуратно привязанный к кольцу тонкой шёлковой нитью. На нём были написаны два слова на немецком, языке, который Блэк, к своему стыду, не знала: «Fröhliche Weihnachten» (Счастливого Рождества). Но этот неровный, наклонённый почерк, словно написанный в спешке, внезапно заставил её сознание встрепенуться, вызывая смутные, обрывочные воспоминания, которые пытались пробиться сквозь пелену забвения...

***

Декабрь 1988 года. Рождество.

За окном Малфой-Мэнора уже давно сгустился мрак, сопровождающийся непрекращающимися хлопьями снега, кружащимися и спускающимися с неба, создавая величественную картину. Гости в огромной, вычурной гостиной поместья были уже изрядно пьяны, их голоса были громкими, а смех — резким и часто истеричным. Они обсуждали с неким безумным, почти фанатичным огоньком в глазах свои жуткие «похождения» при своём «Хозяине», не стесняясь в выражениях, перечисляя свои жестокие "подвиги".

Алекто Кэрроу, полная женщина с золотистыми волосами, в которых был заметен отблеск рыжины, всегда привлекала внимание Мелиссы своей некой безумностью, нездоровым блеском в глазах. Мелисса также не могла не заметить пренебрежительное отношение Драко к ней; он всякий раз едва сдерживал фырканье, когда Алекто бросалась в объятия его матери.

Кэрроу каждый раз, когда её приглашали в поместье Малфоев, заметно перебирала с порцией огневиски, и к глубокой ночи, совсем не подобающе для чистокровной ведьмы, она либо безмятежно рыдала, горюя о смерти своего Хозяина, либо истерично, сбивчиво смеялась, вспоминая свои жертвы, свои "подвиги" на его службе. Обычно к тому времени Драко и Мелисса уже были отправлены Нарциссой в свои покои, но брат всегда крепко держал маленькую ладонь сестры, и они, сгорая от любопытства и ужаса, продолжали из-под угла наблюдать за Кэрроу, которую Драко в шутку называл "психичкой", хотя в его словах было куда больше правды, чем шутки. Её странное поведение было для детей жутковатым, но завораживающим зрелищем, свидетельством той тьмы, что обитала в их мире.

Видя очередные слёзы и всхлипы на бледном лице женщины, Драко морщил губы от явного отвращения и закатывал глаза, в то время как Мелисса лишь быстро моргала.

— Пошли, Милёк, — заявил Драко холодно и безжалостно, обхватывая кольцом пальцев её запястье и резко тянув сестру за собой.

Мелисса поспешно кивнула и поспособствовала шагами по широкой, залитой мягким светом лестнице, приподнимая свободной рукой подол своего пышного изумрудного платья, который мешал маленькой волшебнице наступать на собственные ноги. Светлые волосы малышки  были убраны в тугую и сложную прическу, созданную домовыми эльфами. Заколки крепко впивались в кожу, причиняя боль, но она терпеливо молчала об этом. На ногах у неё были чёрные балетки на небольшом каблучке, натиравшие нежную кожу пяток — и об этом Мелисса также предпочитала умолчать.

Поднявшись по сотням ступенек и пройдя пару шагов по коридору, они оказались под дверью в комнату Драко. Мальчик быстро толкнул дверь, пропуская сестру вперёд и заходя следом.

Комната была просторной и комфортабельной, стены украшали изумрудные обои с тонким узором, который в мерцании приглушённого света почти оживал. В центре стояла большая кровать с пышным балдахином, а у изголовья гордо красовалась резная змеиная фигурка. На полу лежал огромный ковер тёмного цвета, по которому Драко с наслаждением прошёлся голыми ступнями, сбросив на пол надоевшие за вечер туфли.

У стены стоял массивный шкаф из тёмного ореха — огромный и внушительный. Рядом располагался письменный стол, заваленный тетрадями и учебниками, посвящёнными изучению разных языков — немецкого, французского и латыни. Мелисса с любопытством уставилась на аккуратно разложенные на столе записи, её глаза блуждали по строчкам. Она знала лишь английский, да слабо ломано — французский, да и то кое-как. Изучение языков всегда её завораживало, но Люциус постоянно твердил, закатывая глаза и говоря: «Ты слишком глупа для этого».

— Можно посмотреть твои записи? — тихо спросила Мелисса, указывая тонким подбородком на стол.

Драко лишь пожал плечами и кивнул, явно не разделяя интерес сестры к своим заметкам, для него это было привычным и порой скучным занятием. Мелисса радостно захлопала ресницами, подбежала к столу и взяла одну из тетрадей. С интересом она начала листать страницы, не понимая смысла написанного, но замечая, что почерк в этих записях был намного хуже и неряшливей того, что она привыкла видеть у брата.

— Это немецкий. Терпеть его не могу, отвратительный язык, — сказал Драко, подойдя и заглянув через плечо.

Он морщил маленький прямой нос и фыркнул от отвращения, а Мелисса лишь пожала хрупкими плечами, не зная что ответить.

— Добби! — потребовательно позвал он, расстёгивая первую пуговицу темно-серой рубашки.

Хлопок — и в комнате появился домовой эльф Добби. Эльф был одет в потрёпанное платье оливкового цвета, похожее на старую простыню. Он хлопал большими выпученными глазами, кланяясь так низко, что его крючковатый нос касался идеально вымытых им же полов.

— Добби здесь и готов выполнять приказы Хозяина Драко, — пропищала он приветливо.

— Принеси две кружки горячего шоколада: одну с зефирками, вторую — без, — деловито приказал Драко, зачесывая назад пластилиновые светлые волосы.

— Добби спешит выполнить приказ Хозяина Драко!

Хлопок — и эльф мгновенно исчез. Драко устало плюхнулся на кровать, чувствуя, как мягкость матраса нежно обнимает и расслабляет спину, которую он держал ровной весь вечер. Он поднялся на локти и, наблюдая за сестрой, которая всё так же с интересом листала его записи, усмехнулся.

— Не понимаю, как ты можешь пить горячий шоколад с зефирками. Он же и так сладкий. Какая гадость, — презрительно морщился Малфой.

Бледная кожа щёк Мелиссы мгновенно покраснела, она отводила взгляд к полу и пожимала плечами, что вызывало у брата тихий смешок.

— Садись ко мне, Милёк.

Мелисса улыбнулась, нежно и по-детски, и поспешила сесть на край большой мягкой кровати, так что её ножки свободно болтались, не касаясь пола.

Затем они хихикали, попивая горячий шоколад, который через минуту принес Добби. В комнате горел лишь один торшер, наполняя помещение тёплым, уютным светом. За окном танцевали вальс снежинки, которые, падая, обрамляли окно ледяным узором инея. Драко, откинувшись на подушках, позволял себе вволю обсуждать с сестрой всех гостей, что сегодня были за рождественским ужином в их поместье. Он пренебрежительно фыркал при упоминании некоторых имён, описывая их нелепые наряды, наигранные манеры и откровенное заискивание перед его отцом. Мелисса тихо хихикала, иногда прикрывая рот ладонью, кивала и соглашалась с каждым его словом, чувствуя одновременно и запретное удовольствие от этого тайного обмена мнениями, и лёгкое, но нарастающее отвращение к той циничности, с которой они обсуждали взрослых. Тепло горячего шоколада и тихие снежинки за окном создавали иллюзию уюта и безопасности, не свойственную этому холодному дому.

***Настоящее время.

Нельзя сказать, что это вспоминать было грустно, вовсе нет. Рождество в поместье Малфоев всегда сопровождалось грандиозным собранием гостей, где каждый должен был выглядеть безупречно, с иголочки, соблюдая все нормы этикета и держа и без того идеальную осанку ещё более прямо. Но что-то домашнее, уютное, едва уловимое всё-таки витало в воздухе даже в холодном, величественном Мэноре в праздник Рождества. Может быть, это был запах свежей ели, или едва слышный смех домовых эльфов, или просто магия праздника, проникающая сквозь древние камни.

И почему-то иногда в голову приходили именно такие беззаботные, мягкие воспоминания, даже несмотря на то, что, например, тот вечер закончился тем, что Мелиссу на утро отругал Люциус за то, что она после ужина отправилась не в свои покои, а осталась с Драко, который в свою очередь просто молчал, не проронив ни слова в её защиту.

Эти редкие моменты, когда между маленькими Мелиссой и Драко и вправду проскальзывали тёплые чувства, напитанные детским озорством и беззаботностью, заставляли Блэк ощутить, как сердце её сжимается от щемящей боли, а затем от отвращения к тем поступкам и словам, что делал в её сторону подросший Драко в последние годы. Между ними, возможно, и существовала едва уловимая связь брата и сестры, где-то глубоко зарытая, скомканная под ворохом обид и обстоятельств, но вряд ли эти двое когда-то согласятся с этим, и вряд ли когда-то ещё будут так пить горячий шоколад, тихо хихикая и обсуждая чистокровных волшебников, словно обычные дети.

Кстати, этот корявый, небрежный почерк на пергаменте до жути напомнил Блэк те самые записи, сделанные в тетради Драко по немецкому, что она видела тогда. Но она лишь отбросила все эти мысли прочь, решив не забивать свою голову бесполезными догадками.

Наконец, когда Мелисса привела себя в порядок, она посмотрела в зеркало. Волосы были уложены мягкими, струящимися кудряшками, спадающими на плечи и ярко выраженные ключицы, что делало её похожей на ангела во плоти. Из одежды было выбрано уютное вязаное платье цвета песка и высокие белые гольфы до колена, что подчёркивало её хрупкость и нежность. Блэк покрутилась у зеркала, подмигнув своему отражению с лёгкой, почти озорной улыбкой, и покинула комнату, оставляя за собой приятный сладкий шлейф тонкого цветочного аромата.

Слышно было, как по всему дому обитатели Гриммо поздравляют друг друга с Рождеством, их голоса, смех и пожелания смешивались в единую радостную симфонию, что добавляло волшебнице ещё более приподнятого настроения. Внизу на лестнице она встретилась с силуэтами Золотого Трио. Рон был в новом, ярко-бордовом свитере, который связала ему миссис Уизли. Приехавшая Гермиона улыбалась, прижимая к груди объёмную книгу, которую, видимо, ей подарил кто-то из друзей.

И Гарри... Гарри тут же встретил глазами Мелиссу. В его зелёных очах вспыхнули искорки, словно крошечные изумруды ожили, и он нежно улыбнулся, оглядывая её силуэт с нескрываемым восхищением. Она склонила голову на бок, спускаясь с последних трёх ступенек, и тут же была заключена в тёплые, нежные объятия. Гарри обхватил её талию своими ладонями, зарываясь носом в её белоснежных кудрях и вдыхая любимый, опьяняющий аромат, что вызывал у него эйфорийное головокружение. Мелисса улыбнулась ему в плечо, обнимая его шею своими руками.

— С Рождеством, Чудо, — тихо, почти мурлыча, подобно домашнему коту, прошептал ей на ухо Поттер, и его дыхание щекотало её кожу, прежде чем он оставил нежный поцелуй на её щеке.

Блэк усмехнулась, запуская свою ладонь в его волосы, тем самым взъерошивая их ещё сильнее.

— Чудо? Ты мне нагло льстишь, но я не буду тебя останавливать, — промурлыкала она в ответ. — Тебя тоже с Рождеством, Гарри, —  его имя с её уст соскальзнуло намного мягче, чем остальные слова, будто бы зефир, что оставляет терпкий вкус на кончике языка

Гермиона и Рон переглянулись, смущаясь, что застали такую нежную и откровенную сцену. Уизли неловко прочесал свой затылок, будто только что заметил Гермиону, хотя она стояла рядом с ним всё это время.

— Это для кого? — Рон кивнул на аккуратно завёрнутый свёрток у неё в руках.

— Для Кикимера! — с гордостью заявила Гермиона.

— Смотри, если одежда... — предостерёг Рон, его голос был полон беспокойства. — Сириус же сказал: «Кикимер слишком много знает, мы не можем отпустить его на свободу».

— Это не одежда, Рон! Хотя, будь моя воля, я дала бы ему что-нибудь вместо его грязной тряпки, — возмущённо ответила Гермиона. — Нет, это лоскутное покрывало, пусть немного оживит его спальню.

— Какую спальню? — спросил Гарри, наконец отстранившись от объятий с Мелиссой, но всё ещё держа её за руку.

Мелисса заправила прядь волос за ухо, дружелюбно кивая его друзьям, в ответ на что получила лёгкое поднятие губ от Гермионы и такой же кивок от Рона.

— Ну, Сириус говорит, это не то чтобы спальня, а скорее нора, — сказала Гермиона, морщась. — Видимо, он спит под котлом, в чулане возле кухни. Он заслуживает лучшего, чем это!

Когда они спустились вниз, на первом этаже не было никого — все, кто успел позавтракать, разбрелись по дому, ища свои подарки или просто наслаждаясь спокойствием праздничного утра.

— Так здесь спальня Кикимера? — неуверенно произнёс Рон, подойдя к невзрачной, почти незаметной двери в углу напротив кладовки. Мелисса ни разу не видела её открытой, и само её существование казалось загадкой.

— Да, — ответила Гермиона несколько неуверенно, словно не ожидая такого исхода. — Пожалуй, лучше постучать.

Рон постучался, его кулак глухо ударился о старую древесину, но в ответ повисла лишь тишина, нарушаемая лишь отдалёнными звуками дома.

— Наверху где-нибудь шастает, этот старый ворчун, — пробормотал Рон и без дальнейших рассуждений резко распахнул дверь. Из темноты чулана дохнул затхлый, пыльный запах, ударивший в ноздри. — Фу-у!

Мелисса, слегка поморщившись от запаха, заглянула в чулан. Большую часть его занимал старинный отопительный котёл, закопчённый временем, но в невысоком пространстве под громоздкими, оплетёнными паутиной трубами Кикимер устроил себе подобие гнезда или, скорее, логова. На полу были навалены старые, засаленные тряпки, некогда бывшие одеялами, и их неприятный, затхлый запах ударил в ноздри. Небольшая, продавленная ямка в центре этого безобразного вороха ясно указывала на то, где по ночам, свернувшись крендельком, спит Кикимер, пытаясь укрыться от мира.

Там и сям среди тряпья, словно забытые сокровища, валялись засохшие хлебные корки и заплесневелые кусочки сыра, подтверждая, что эльф не брезговал обходить правила. В дальнем углу, под скудным светом, тускло поблескивали мелкие предметы: старинные броши, потускневшие пуговицы, несколько медных монеток – всякий хлам, который он, словно прижимистая сорока, перетаскал к себе, спасая от генеральной уборки, затеянной Сириусом ещё летом.

Кроме того, он собрал груду фамильных фотографий, которые Сириус безжалостно повыбрасывал летом. Стекло на некоторых было разбито, рамы треснуты, но это не мешало маленьким, застывшим черно-белым фигуркам надменно глядеть на Мелиссу. Среди них её взгляд зацепился за одну – от неё ёкнуло в животе – темноволосая дама с тяжёлыми веками и хищной улыбкой. Она узнала её: ту самую, что видела в фотоальбоме, который ей показывала Нарцисса. Беллатриса Лестрейндж.

Похоже, она и Адара были главными любимицами Кикимера: их совместное фото он поставил перед остальными, как святыню, неуклюже склеив треснутое стекло старым, пожелтевшим чудо-скотчем. Две кузины стояли гордо, вскинув острые подбородки, их лица были наполнены надменной аристократичностью. Беллатрису можно было отличить по более чётким, почти угловатым чертам лица, а её серые глаза были значительно темнее и глубже, нежели у Адары, да и сама она была заметно старше. На фотографии Адаре было около семнадцати, она ярко улыбалась, обнажая белоснежные зубы, её юность была пропитана какой-то озорной дерзостью. Её кузине же было где-то двадцать пять, и в её взгляде уже читалась та безумная жестокость, что прославила её имя.

— Пожалуй, оставлю подарок здесь. Надеюсь, ему понравится, и он оценит тепло ручной работы, — Гермиона аккуратно положила свёрток в углубление из тряпок и заплесневелых одеял, стараясь не касаться противного, и затем прикрыла дверь, не до конца закрывая её. — Найдёт его позже, ничего страшного, — пробормотала она, скорее для себя, чем для остальных.

— Между прочим, — раздался за их спинами низкий голос Сириуса. Он вышел из кладовой, держа в руках огромную, аппетитную индейку, от которой шёл восхитительный запах жареного мяса. — Кто-нибудь видел этого старика Кикимера в последнее время?

— Я не видел его с тех пор, как мы сюда прибыли, — сказал Гарри, задумчиво нахмурившись. — Ты ведь ещё выгонял его из кухни, помнишь?

Сириус нахмурился, его лицо омрачилось.

— Да... Знаете, по-моему, я тоже с тех пор его не видел... Чёрт возьми, где он мог затеряться? Прячется где-нибудь наверху, наверное.

— А уйти он не мог? — спросил Гарри, в его голосе прозвучало беспокойство. — Ведь когда ты сказал «вон», он мог буквально так понять, что вон из дома.

— Нет, нет, домовые эльфы не могут просто так уйти, пока им не дали одежду. Они привязаны к семейному дому, к своей крови, к своим хозяевам. Это вековые чары, — объяснил Сириус, качая головой.

— Если очень захотят, то могут, — возразил Гарри, вспоминая своего друга. — Три года назад Добби ушёл от Малфоев, чтобы меня предупредить. После этого он должен был наказать себя за неповиновение, но уйти всё-таки смог. Хоть и с болью.

На лице Сириуса на мгновение промелькнуло глубоко озабоченное выражение, но он тут же попытался отмахнуться от него.

— Ладно, потом его поищу. Где-нибудь наверху сидит, льёт слёзы над панталонами моей мамаши или ещё чем-то из семейных реликвий, — он попытался усмехнуться, но улыбка вышла кривой.

— У нас одна мать! Не смей так выражаться в её сторону! — раздался резкий, властный голос Адары. Она стремительно вошла на кухню, её глаза были слегка нахмурены, и она строго, почти осуждающе оглядела брата.

Волшебница, как обычно, была безупречна, словно сошла с обложки модного журнала. Её тёмные, блестящие кудри, верхняя часть которых была собрана изящной заколкой, аккуратно спадали по её платью. Оно, выполненное из глубокого красного бархата, идеально подчёркивало её округлые бёдра и тонкую талию, создавая завораживающий силуэт. Сверху платье было туго затянуто чёрным корсетом, а на ногах, как и всегда, были высокие каблуки, сегодня — элегантные чёрные туфли в тон корсету.

Сириус закатил глаза на её слова, но, на удивление, промолчал, предпочитая не вступать в перепалку с сестрой, особенно в Рождество.

Следом за Адарой на кухню буквально влетел Кастор, его темные кудряшки смешно подпрыгивали при каждом движении. Сам мальчик был явно в приподнятом, радостном настроении, одетый в строгий, но милый ему темно-коричневый костюмчик. Он широко улыбался, уставившись своими большими карими глазами на свою кузину, в ответ на что получил тёплую, искреннюю улыбку, которая растопила бы любой лёд.

— С Рождеством, мой милый кузен, — проговорила Мелисса, присев на корточки и ласково расставляя руки для объятий.

— И тебя! — радостно, почти нараспев, запел мальчик, бросаясь к ней.

Кастор тут же подбежал к Мелиссе, обнимая её за шею своими маленькими ручками. Блэк нежно улыбнулась в его мягкую кудрявую макушку, вставая на ноги, так, что Кастор удобно устроился на её руках, получая поцелуй в щёчку, отчего счастливо хихикнул.

Адара и Сириус одновременно улыбнулись, глядя на эту трогательную и милую картину, где родственная любовь проявлялась так явно и беззаботно.

Рождественский обед прошёл в удивительно тёплой и непринуждённой атмосфере. Разговоры лились рекой, наполненные смехом, воспоминаниями и надеждами. Впервые за долгое время Мелисса чувствовала себя частью настоящей семьи, окружённой людьми, которые, несмотря на все свои сложности, любили и ценили друг друга. Это Рождество было для неё особенным – тихим оазисом тепла и света в её такой непростой жизни.

В середине стола, покрытого белоснежной скатертью с тонким кружевом, возвышались массивные восковые свечи, их пламя мягко мерцало, отбрасывая золотистые отблески на сияющую посуду. Стол буквально ломился от множества блюд, над которыми сегодня всё утро с любовью и усердием колдовала миссис Уизли, наполняя дом восхитительными ароматами жареного мяса, свежих овощей и пряностей. Сириус, под едва заметное негодование Адары, демонстративно поставил в центр стола целую дюжину бутылок сливочного пива, явно готовясь к весёлому и непринуждённому обеду.

На обед также были приглашены Тонкс, Римус и Грюм. Последний, увы, не смог присоединиться из-за какого-то срочного дела, которое, как всегда, требовало его немедленного вмешательства. Волосы Тонкс сегодня переливались глубоким сапфировым оттенком, кокетливо украшены двумя маленькими белыми бантиками. Сама волшебница была одета в ярко-красную клетчатую юбку и уютный светлый свитер, подчёркивающий её жизнерадостность. Люпин выглядел сегодня на удивление свежо и отдохнувшим в своём привычном, слегка выцветшем коричневом свитере, который подчёркивал его спокойствие. Он искренне улыбался, его глаза светились мягким теплом, наслаждаясь такой редкой и приятной компанией. Адара, сидевшая рядом с ним, медленно потягивала красное вино, наслаждаясь терпким вкусом напитка маленькими, изящными глотками, оставляя на изящном фужере еле заметный бордовый след от помады. Бывшая Блэк оглядела собравшуюся компанию, и на её губах мелькнула лёгкая, чуть ехидная усмешка, вызванная лишь ей известными мыслями.

— От чего-то сейчас нахлынули воспоминания о первом Рождестве, которое Сириус праздновал не с нами, — волшебница опустила фужер на стол, и её глаза встретились с насмешливым взглядом брата.

Тот хмыкнул, откинув голову назад, и его тёмные кудри, как всегда, небрежно колыхнулись. Мелисса, затаив дыхание, с удвоенным интересом уставилась на тётю, предвкушая продолжение рассказа.

— Нам было четырнадцать, — начала Адара, её голос звучал немного мечтательно, но в то же время с нотками старой горечи. — Рождество обычно сопровождалось пышными, утомительными балами для всех чистокровных семей Лондона и окрестностей. Не просто ужин, а целое представление.

Теперь уже не только Мелисса, но и все подростки за столом уставились на неё с нескрываемым интересом. Близнецы Уизли беззастенчиво поставили локти на стол, опираясь подбородками на кулаки, их глаза горели любопытством. Гермиона выпрямила осанку пуще прежнего, готовая запоминать каждое слово. И даже Рон, обычно не отличавшийся изяществом, украдкой поглядывал на Адару, с нетерпением ожидая дальнейших слов.

— И как же происходили эти балы? — с интересом спросил Гарри, его вопрос, очевидно, интересовал всех присутствующих подростков, и они дружно закивали.

— Душно, лицемерно, отвратительно, — кратко и безапелляционно охарактеризовал Сириус, морща губы, будто только что проглотил свежий лимон.

Адара закатила глаза, выражая своё неодобрение.

— Вовсе нет, Сириус, не драматизируй. Конечно, были и свои нюансы, но... — она обвела взглядом стол. — Один из знатных чистокровных родов предоставлял своё поместье для подобных торжеств, отдавая дань уважения другим чистокровным семьям. Девушки наряжались в ослепительные, пышные платья, украшенные зачарованной вышивкой и драгоценностями, а мужчины — в строгие, безупречно сшитые парадные мантии. Все должны были строго соответствовать своему статусу, демонстрировать безупречные манеры и культурно общаться, танцуя элегантный вальс, которому нас всех обучали с раннего детства. Часто на подобных мероприятиях старшее поколение, сидя в отдельных, более уединённых уголках, обсуждало друг с другом потенциальных кандидатов в брак для своих отпрысков, заключая порой помолвки на годы вперёд.

— Помню, как тебя чуть не выдали за Аббота,  — вставил Сириус, с лёгкой насмешкой.

Адара скривилась, словно проглотила что-то кислое, показывая своё глубокое пренебрежение к этой персоне.

— Ты это вспоминаешь уже двадцать пять лет, Сириус, будто это случилось вчера! — цокнув языком, произнесла Лестрейндж, её голос был полон старой обиды. — Отец бы в жизни меня не выдал за этого самовлюблённого, никчёмного нахала, который мог лишь хвастаться фамилией, а сам из себя ничего не представлял. Ты бы видел лица родителей, когда они вернулись после беседы с мистером и миссис Аббот – это было бесценно!

Сириус самодовольно ухмыльнулся, качнув тёмными кудрями.

— Я представил это лицо Матушки, этот взгляд полный отвращения и презрения.

Адара повторила его мимику, с искренним удовольствием кивая.

— Кстати, Ханна Аббот учится с нами на одном курсе, она староста Пуффендуя, — встряла Гермиона, поднимая указательный палец, словно готовясь к лекции.

— Вот Адара могла бы быть её Матушкой, — хрипло рассмеявшись, сказал Сириус, в ответ на что получил гневный шик от своей сестры и ощутимый удар ногой под столом, заставивший его вскрикнуть.

Кастор в ответ на эту шутку удивлённо вскинул тёмные брови, непонимающе глядя на свою маму, в ответ на что получил утешительное поглаживание по плечу и нежный поцелуй в макушку от неё.

— А что значит «выдать замуж»? — немного удивлённо спросил Гарри, который, очевидно, ничего не знал о чистокровных обычаях.

— Для чистокровных волшебников чистота крови была превыше всего. Это был краеугольный камень нашей культуры, нашей гордости, — начала объяснять Адара, её тон стал более серьёзным, почти лекционным. — Поэтому родители тщательно подбирали наиболее подходящую кандидатуру для своих отпрысков, и помолвки часто заключались в очень раннем возрасте, порой уже в одиннадцать лет. Те же, кто не соответствовал этим критериям, кто осмеливался вступать в браки с неподходящими по статусу крови или даже просто водиться с такими, были безжалостно изгнаны из Рода, их имена стирались из гобеленов, — Сириус на этих словах сестры громко фыркнул. — Потому половки часто заключались среди родственников. Ведь самое важное — это чистота и статус крови. Наши родители, например, были троюродными кузенами, — пожав плечами, легко произнесла Адара, совершенно не находя в этом ничего странного или предосудительного.

На лицах Рона и близнецов можно было заметить шок, недоверие и некое отвращение от последнего предложения Адары, словно она произнесла нечто совершенно дикое. Они обменялись быстрыми, испуганными взглядами. Хотя сама Лестрейндж совершенно ничего в этом странного или неприемлемого не находила, для неё это было нормой, частью её воспитания. Тонкс, чья мать, Андромеда, как раз была такой изгнанной из своего рода из-за брака с её отцом Тедом, невольно сжалась в кресле. Её волосы резко обрели глубокий фиолетовый оттенок, словно отражая внутреннее волнение, что не укрылось от внимательного взгляда Римуса, но он благоразумно промолчал.

Мелисса вдруг бросила взгляд на Гарри. В её голове промелькнула острая мысль: если бы сейчас жили по старым, чистокровным законам, её бы, скорее всего, изгнали из Рода за их связь с Поттером. От этой мысли по её спине пробежал холодок. Блэк пробарабанила пальцами по столешнице, молча радуясь, что они живут в другое время, время перемен, где старые догмы постепенно теряют свою силу.

— Так вот. Сириус тогда заупрямился и праздновал Рождество у Поттеров, — Адара произнесла фамилию «Поттеры» сквозь зубы, в её голосе сквозило явное пренебрежение к подобному поступку брата, хотя она и пыталась его скрыть. Гарри же, услышав свою фамилию, выпрямился и стал слушать с ещё большим, почти благоговейным, интересом.

Сириус перевёл взгляд на Римуса. Оба мужчины, словно по негласному сговору, одновременно вспомнили то беззаботное Рождество, когда они всей своей компанией праздновали его у Поттеров. В памяти всплывали образы: как чудесная миссис Поттер, которая обожала друзей своего единственного сына до безумия, готовя для них вкуснейшую домашнюю выпечку – имбирные пряники, булочки с корицей, – чей вкус сейчас словно ощутился на кончике языка, а аромат тепло обволакивал, напоминая о давно ушедшем доме. Как добродушный мистер Поттер, расположившись в своём любимом кресле-качалке у камина, от которого исходило приятное тепло, рассказывал Мародёрам о своих школьных шалостях, которые он вместе со своими друзьями устраивал в Хогвартсе, приправляя истории ехидными комментариями. Юный Джеймс тогда удивлённо смотрел на папу, совершенно не зная о всех этих невероятных историях, Сириус же одобрительно вскрикивал, Питер, которого миссис Поттер любила трепать за пухлые щёчки, слушал с особым интересом и распахнутыми глазами, а молодой Римус сидел в углу дивана, подперев подбородок рукой, и молил небеса о том, чтобы Мародёры после этих рассказов не устраивали шалости ещё похлеще прежнего, ведь казалось, что чувство совести из них четверых было лишь у Люпина.

— Только не говори, что вы с Регулусом сильно горевали, — хмыкнул Сириус, пытаясь скрыть за иронией промелькнувшую в его глазах боль.

— Ох, дорогой брат, ты даже представить себе не можешь, какой скандал я закатила родителям, за то, что они позволили тебе подобное своеволие! Я чуть это поместье не разгромила, клянусь Салазаром! — Адара воскликнула, и в её голосе сквозила истинная, хотя и запоздалая, обида. — Рег же просто заперся в своей комнате на несколько часов и ни с кем не разговаривал, даже с матерью. Его комната была окутана такой тишиной, что казалось, будто он сам исчез.

Лицо Сириуса очертила поистине грустная улыбка, тонкая, едва заметная, но пронзительно печальная. Его взгляд задержался на сестре, в нём читалось глубокое, невысказанное сожаление.

Всем троим Блэкам не хватало умения проявлять свои истинные чувства. Они были черствые, вспыльчивые, холодные, словно высеченные из камня. И закрывали свои души так плотно, так глубоко, что никто вовсе не мог догадаться, какая буря эмоций на самом деле бушует у них внутри, какая нежность скрывается под этой непроницаемой броней. Сириус тогда был уверен в том, что сестре и брату было абсолютно плевать, что они считали его всего лишь бунтующим подростком, не более. Он ошибался. На самом деле Адара и Регулус его любили, просто до безумия, но не умели это показать. Именно поэтому первое Рождество, когда Сириус праздновал вне дома, было для них двоих совсем не таким. В тот день Регул не получил от него едкой насмешки, Сириус не растрепал его идеально уложенные кудри, за что потом не получил бы выговор от Матушки, Адара не могла с ним обсудить чистокровных отпрысков, что нагло лезли к ней на балу, не услышала его язвительных комментариев. В то Рождество всё было не так. И это послужило первым, самым сильным ударом в их кровном родстве, в их детской близости, несмотря на то, что все трое отпрысков уже давно нашли себя в других компаниях, где были их названные братья и сёстры по духу.

Но несмотря на это всё, бунтующий Сириус всегда оставался глубоко в сердцах Регулуса и Адары. И пускай сестра в этом могла признаться брату иногда, даже сквозь свою пылкость, свои гневные выкрики, или же сейчас, спустя столько лет, то хладнокровный, молчаливый Регулус унёс свою безмерную любовь к старшему брату в гроб, туда, где о ней никто не узнает, не поймёт, что на самом деле испытывало его холодное, казалось бы, сердце, скрывая свою привязанность к брату до самого конца.