41. Луч солнца среди тьмы

Декабрь прошел так же спешно, как и ноябрь, унося с собой последние отголоски золотой осени. Деревья полностью опустели, их ветви теперь были голыми и мрачными, а промозглый дождь навещал улицы всё чаще и чаще, укутывая Хогвартс серой пеленой. Начало зимы, с его вечной сыростью и короткими днями, было достаточно сложным периодом для многих учеников. Пасмурное небо за окнами вызывало сильную сонливость и непреодолимое желание постоянно спать, уютно завернувшись в плед и забыв о заботах. А вот пятикурсникам об этом думать нельзя было, ведь в этом году предстояло сдавать СОВ. Все старались готовиться к ним изо всех сил и устало вздыхали от каждого напоминания о предстоящих испытаниях.

За это время всё в жизни Гарри и Мелиссы было стабильно, хоть и однообразно, подчиняясь строгому школьному расписанию. Усердная учеба, нескончаемые домашние задания, занимающие большую часть их времени, и, конечно, регулярные занятия ОД, которые шли своим чередом, помогая ребятам развиваться в этой важнейшей, но опасной направленности.

Несмотря на то, что времени на друг друга у них осталось катастрофически мало, Гарри с Мелиссой были рядом. Они всё равно находили драгоценные минуты, чтобы посидеть вместе вечером на мягком красном кресле в уютной гостиной Гриффиндора, наслаждаясь тишиной, которую разбавляло лишь мерное дыхание друг друга и уютное потрескивание в камине. Эти мгновения, наполненные простым присутствием друг друга, были для них настоящим спасением от суеты и усталости.

После очередной такой посиделки они разошлись за полночь, едва слышно ступая по лестнице. Как только голова Гарри коснулась подушки, его окутал глубокий сон, который мгновенно унёс его прочь от реальности.

Гарри снилось, что он в глухом лесу, где деревья были искажёнными и мрачными, а воздух пах сыростью и землёй. Мелисса, вовсе не похожая на свои обычные аристократичные манеры – её волосы были растрёпаны, а лицо испачкано, – валялась на мокрой, грязной траве, смеясь. Но это был не её обычный мелодичный смех, а какой-то странный, сумасшедший, высокий и пронзительный, от которого мурашки бежали по коже. Гарри нахмурил брови, ощущая нарастающую тревогу, и присел около неё. В следующее мгновение, она резко, с неестественным, пугающим извивом, превратилась в огромную, чешуйчатую змею. Её глаза блеснули в полумраке, а затем она заговорила. Язык этот Гарри понимал – это был Парселтанг, язык змей.«Я теперь змея, ты всё ещё меня любишь?» — прошипела она, и её слова эхом отдавались в его сознании.

Сон переменился... резким, болезненным скачком, который заставил его сердце сжаться.

Теперь он был в другом месте, и сам он тоже изменился. Его тело стало сильным, гибким, гладким – это было тело змеи. Он скользил между блестящими металлическими перекладинами, по тёмному, холодному камню... по полу на животе, ощущая каждую неровность. Вокруг была почти кромешная тьма, но он видел мерцающие предметы странной, переливчатой окраски, словно вибрирующие в воздухе, словно живые. Он поворачивал голову туда и сюда, пытаясь осознать окружающее и уловить малейшее движение. На первый взгляд длинный коридор был пуст... но нет...

Впереди, в самом конце, сидел человек. Его подбородок отвис, голова была опущена на грудь, и фигура его слабо светилась во тьме, словно фосфоресцируя, создавая ореол вокруг. Гарри высунул раздвоенный язык, ощущая прохладный воздух и резкий, тревожный запах человека. Тот был жив, но глубоко дремал, погружённый в сон. Он сидел перед тяжелой, массивной дверью в конце коридора, охраняя её, как безмолвный страж. Нестерпимое, дикое желание овладело Гарри – желание укусить этого человека. Это было инстинктивное, первобытное, почти непреодолимое. Но где-то глубоко в нём, словно шепот угасающего рассудка, звучало осознание: нельзя было поддаваться этому желанию, его ждало более важное дело, он был послан с иной целью.

Однако человек зашевелился, издал неясный стон, от которого по спине Гарри пробежал холодок. Серебряный плащ, покрывавший его, сполз с ног, и он внезапно вскочил, мгновенно пробудившись. Его неясная, мерцающая фигура надвигалась, нависала, становясь всё ближе и угрожающе. Человек вынул из-за пояса волшебную палочку, и у Гарри не осталось выбора – это было нападение, и он должен был защищаться. С невероятной скоростью, с силой, которой он не знал, он взвился с пола и раз, другой, третий всадил свои острые зубы в тело человека, чувствуя, как захрустели рёбра под его клыками и хлынула тёплая, липкая кровь.

Человек закричал от боли, жутко, надрывно... потом звук резко оборвался, превратившись в хрип. Он безвольно съехал по стене, оставляя за собой тёмный, влажный след. Кровь растекалась по полу, образуя медленно расплывающуюся, чёрную в мерцающем полумраке лужу.

Нестерпимая, разрывающая головная боль пронзила его. Голова раскалывалась на части, словно её расщепляли изнутри, а каждое движение причиняло невыносимые муки.

— Гарри! ГАРРИ!

Он распахнул глаза. Всё тело покрылось холодным, липким потом; простыни опутывали его, как смирительная рубашка, сковывая движения, и казалось, что к голове приложили раскаленную добела кочергу, которая жгла изнутри, истощая все силы.

— Гарри!

Над ним, склонившись, стоял перепуганный Рон, его лицо было искажено беспокойством и страхом. В ногах кровати маячили ещё чьи-то фигуры, расплывчатые в тумане боли и ужаса. Гарри схватился за голову: пульсирующая, пронзительная боль застилала глаза, не давая сосредоточиться. Он свесился с кровати, и его вырвало, желудок скрутило спазмами, тело содрогалось в конвульсиях.

— Он заболел, — послышался испуганный, дрожащий голос Симуса. — Надо кого-то позвать!

— Гарри! Гарри! — Рон потряс его за плечо, пытаясь дозваться.

«Надо сказать Рону, во что бы то ни стало сказать...» — эта мысль билась в голове, отчаянная и единственная, заглушая боль. Хватая ртом воздух, полуослепший от мучительной боли, Гарри сел, дрожа всем телом. Он с трудом сдерживал подступающую рвоту, пытаясь сфокусировать взгляд на друге, чьё лицо казалось нереальным.

— Твой папа, — пропыхтел он, голос был хриплым и слабым, едва различимым шёпотом. — На него напали...

— Что? — не понял Рон, его брови сошлись на переносице в недоумении.

— Твой отец! — Гарри попытался говорить громче, несмотря на боль и слабость. — Его кто-то укусил, это серьезно, повсюду была кровь... я видел...

— Пойду позову помощь! — раздался тот же испуганный голос, и кто-то, судя по шуму, быстро выбежал из спальни. Это был Невилл, его шаги быстро затихли в коридоре, оставляя за собой тишину, полную тревоги.

— Гарри, друг, — неуверенно сказал Рон, пытаясь успокоить его, но его собственный голос дрожал. — Тебе приснилось. Просто страшный сон, такое бывает...

— Нет! — Гарри отчаянно покачал головой, чувствуя, как слёзы навернулись на глаза от бессилия и боли. Было невероятно важно, чтобы Рон его понял, чтобы ему поверили, чтобы действовали. — Это был не сон... не обычный сон. Я был там, я это видел... Я это сделал.

Он слышал тихие, встревоженные голоса Симуса и Дина, их шепот, но не прислушивался к их словам, его сознание было полностью поглощено недавним кошмаром и собственной физической болью. Боль во лбу понемногу ослабевала, превращаясь в тупую, ноющую пульсацию, но он все еще потел и его трясло как в лихорадке, озноб пробирал до костей. Снова подкатила тошнота, и Рон отскочил назад, бледный как полотно, его глаза расширились от ужаса.

— Гарри, ты нездоров, — проговорил он дрожащим голосом. — Невилл пошел за помощью к мадам Помфри.

— Я здоров! — Гарри закашлялся и вытер рот пижамой, ощущая липкость пота на коже. Его била неудержимая дрожь, но он пытался собраться с силами. — Я в порядке, ты об отце беспокойся! Мы должны выяснить, где он! Он истекал кровью... я был... я был огромной змеей!

Он попытался встать с кровати, чувствуя головокружение и слабость, но Рон тут же мягко, но настойчиво толкнул его назад на подушки, не давая подняться. Где-то рядом перешептывались Дин и Симус, их голоса звучали как далекий, тревожный фон, лишь усиливая ощущение надвигающейся беды.

Прошла ли всего одна минута или застывшие в ужасе часы, Гарри не знал. Он сидел на кровати, сотрясаемый мелкой дрожью, ощущая, как жгучая, тупая боль медленно отступает от его шрама, оставляя после себя лишь ноющую пустоту и холодный след пережитого кошмара. Через мгновение, которое показалось вечностью, послышались торопливые, гулкие шаги на винтовой лестнице и взволнованный голос Невилла:

— Сюда, профессор, скорее!

Профессор МакГонагалл — в спешке наброшенном халате из шотландки, её строгий взгляд, обычно такой пронзительный, теперь был немного растерянным, а очки на переносице оказались смещены, — торопливо вошла в спальню, практически вбежала, её шаги были непривычно быстрыми и нервными.

— Что случилось, Поттер? Где болит? — её голос звучал резко, но в нём слышалась скрытая тревога.

Гарри никогда еще так ей не радовался. Сейчас ему нужен был кто-то из Ордена Феникса, кто-то, кто понял бы истинный масштаб происходящего, а не тот, кто будет хлопотать над ним, измеряя температуру и потчуя ненужными зельями от обычной лихорадки.

— Отец Рона, — прохрипел он, садясь и чувствуя, как мир вокруг него слегка покачнулся. — На него напала змея, и ему очень, очень плохо. Я видел, как это случилось, профессор, видел своими глазами!

— Что значит «видел»? — спросила МакГонагалл, медленно сведя брови, её взгляд стал настороженным, почти подозрительным.

— Не знаю, я спал, а потом очутился там... — Гарри попытался объяснить, но слова путались, а разум отказывался верить в увиденное.

— Хотите сказать, вам это снилось? — в её голосе уже чувствовалась нотка скепсиса.

— Да нет же! — отчаянно воскликнул Гарри. Неужели никто из них не поймет? Его голос взвился до крика, наполненного болью и фрустрацией. — Сперва мне снилось что-то совсем другое, какая-то глупость, какой-то абсурд... а потом вмешалось это! Это было на самом деле, не в моем воображении, не во сне! Мистер Уизли спал на полу, на него напала гигантская змея, он истекал кровью, он упал... надо выяснить, где он! Мы должны найти его!

Профессор МакГонагалл смотрела на него сквозь перекошенные очки так, словно увидела нечто воистину ужасное, что заставило её зрачки сузиться, а привычная строгость сменилась выражением глубокой тревоги и даже испуга.

— Я не лгу, и я не сумасшедший! — голос Гарри надломился. — Говорю вам, я видел, как это случилось! Я был там!

На мгновение повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Гарри. Затем профессор МакГонагалл, словно приняв какое-то решение, кивнула.

— Я верю вам, Поттер. — Её голос прозвучал твёрдо, но в нём всё ещё слышалась нотка потрясения. — Надевайте халат — мы идем к директору.

Волна облегчения, настолько сильная, что чуть не сбила его с ног, окатила Гарри с головы до пят. От радости, что она восприняла его всерьез, что его не сочли спятившим, он мигом спрыгнул с постели, натянул халат и нацепил очки. Мир снова обрёл чёткие контуры, хоть и был омрачён надвигающейся тревогой.

— Уизли, вам тоже надо пойти, — сказала профессор МакГонагалл, её взгляд остановился на Роне.

Мимо безмолвных, ошарашенных Невилла, Дина и Симуса, которые лишь следили за ними глазами, их лица были бледными и испуганными, Гарри и Рон вышли за МакГонагалл из спальни. Тишина в гостиной Гриффиндора казалась оглушительной после недавних криков и паники. Они спустились по винтовой лестнице в гостиную, откуда через портретную дверь вышли в освещенный луной коридор Полной Дамы.

Лунный свет, проникавший через высокие окна, серебрил пол коридора, но не рассеивал гнетущей атмосферы. Гарри боялся, что его собственная паника в любую секунду может прорваться наружу, разразившись неконтролируемым криком. Ему хотелось бежать, сломя голову, звать Дамблдора, требовать действий. Мистер Уизли истекает кровью, а они степенно, почти неторопливо шагают по коридору, словно время не имело значения. Что, если эти зубы (он старался не думать: «Мои зубы») ядовиты? Мысли о мистере Уизли, истекающем кровью, о возможных последствиях укуса, сводили его с ума.

Они прошли мимо призрачной фигуры Миссис Норрис, которая обратила на них свои мерцающие глаза-лампы и издала протяжный, недовольный писк, словно выражая своё неодобрение столь поздним передвижениям. Но профессор МакГонагалл строго сказала: «Брысь!» — и кошка, поджав хвост, шмыгнула в темноту, растворившись в тенях.

Через несколько минут, которые Гарри ощутил как вечность, они остановились перед массивной каменной горгульей, застывшей в причудливой позе и сторожившей вход в кабинет Дамблдора.

— Летучая шипучка, — чётко произнесла профессор МакГонагалл пароль.

Горгулья ожила с противным скрежетом камня о камень и отскочила в сторону, а стена позади нее разошлась, открыв каменную лестницу, непрерывно бегущую вверх по крутой спирали, наподобие движущегося эскалатора. Они ступили на движущиеся ступени, стена за ними закрылась с глухим, окончательным стуком, и лестница понесла их наверх тугими, стремительными витками, погружая в почти полную темноту. И вот перед ними предстала блестящая дубовая дверь, украшенная массивным латунным молотком в виде грифона.

Хотя было уже за полночь, за дверью слышался многоголосый гомон: множество голосов, низкий гомон и чьи-то смешки, словно Дамблдор принимал не меньше дюжины гостей, устроив полноценную ночную встречу.

Профессор МакГонагалл трижды стукнула молотком-грифоном, и голоса разом смолкли, словно невидимая рука резко выключила звук, оставив за дверью абсолютную тишину. Дверь сама собой открылась, и следом за МакГонагалл Гарри и Рон вошли в кабинет.

В комнате царил полумрак; непонятные серебряные приборы не жужжали и не пыхали дымом, как обычно, а стояли неподвижно и безмолвно, словно замерли в ожидании чего-то важного; портреты прежних директоров и директрис дремали в своих рамах, их лица были скрыты в тенях. Спрятав голову под крыло, тихо дремала на своем шесте за дверью чудесная красно-золотая птица, Фоукс, большая, как лебедь.

— А, это вы, профессор МакГонагалл... и... — Дамблдор сидел за письменным столом в кресле с высокой спинкой; он наклонился вперед, и на него падал мягкий свет свечей, освещавших разложенные на столе документы, карты и загадочные свитки.

На нем был великолепно расшитый пурпурно-золотой халат, надетый поверх белоснежной ночной рубашки, но выглядел Дамблдор нисколько не сонным. Его пронзительный взгляд, обычно такой доброжелательный, теперь был полон острой сосредоточенности, и он остановился на профессоре МакГонагалл, затем коротко скользнул по бледным лицам Гарри и Рона.

— Профессор Дамблдор, — сказала она, её голос был низким и взволнованным, — у Поттера было... нечто вроде кошмара. Он говорит...

— Это не кошмар, — резко, срывающимся голосом перебил Гарри, не в силах сдержать нарастающую панику и отчаяние.

Профессор МакГонагалл обернулась к нему и слегка нахмурилась, но тут же смягчила взгляд.

— Хорошо, Поттер, сами расскажите директору.

— Я... я правда спал, — сказал Гарри, чувствуя, как слова застревают в горле. Несмотря на охвативший его ужас и отчаянное желание донести до директора всю правду, он почувствовал укол обиды и смятения. Дамблдор не смотрел на него, а внимательно изучал свои переплетённые пальцы, словно эти детали были важнее слов Гарри, словно он уже что-то знал, или же, наоборот, вовсе не верил ему.

— Но это был не обычный сон... это было на самом деле... я видел, как это произошло... — Гарри глубоко вздохнул. — Отец Рона, мистер Уизли — на него набросилась гигантская змея.Произнесенные слова как будто еще отдавались в комнате и звучали немного нелепо, даже смешно. На ступила пауза; Дамблдор откинулся в кресле и задумчиво смотрел в потолок. Бледный, потрясенный Рон переводил взгляд с Гарри на Дамблдора.

— Как вы это увидели? — спокойно спросил Дамблдор, по-прежнему не глядя на Гарри.

— Не знаю... — сердито ответил Гарри, ощущая нарастающее раздражение от того, что его не понимают. — Ну, мысленно, что ли... как будто был там.

— Вы меня не поняли, — всё так же спокойно, но с оттенком некоторой странности произнёс Дамблдор, по-прежнему не глядя на Гарри, а уставившись на свои переплетённые пальцы. — Я спрашиваю, помните ли вы, откуда наблюдали за этим нападением. Стояли рядом с жертвой или видели сцену сверху, словно паря в воздухе?

Вопрос поразил Гарри, словно удар молнии. Он изумлённо уставился на директора, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Как будто Дамблдор уже знает... или догадывается.

— Я был змеёй, — выдохнул он, и эти слова, произнесённые вслух, прозвучали ещё более абсурдно, чем в его голове. — Я видел её глазами.

В комнате повисла тяжёлая, давящая тишина, нарушаемая лишь неровным дыханием Гарри и Роном, который стоял рядом, бледный как полотно. Потом Дамблдор, резко подняв голову и взглянув теперь прямо на побелевшего Рона, спросил, его голос стал необычайно резким и требовательным:

— Артур серьёзно ранен?

— Да! — с силой произнёс Гарри, его терпение было на исходе.

Почему они так медленно реагируют, почему они не понимают, сколько крови мог потерять человек, если его бок прокусили такие длинные, острые зубы? И почему Дамблдор, чья мудрость была легендарна, не удостоит его даже взглядом, словно его слова ничего не значили?

Но в следующее мгновение Дамблдор встал с такой внезапностью и резкостью, что Гарри вздрогнул. Директор стремительно обернулся к одному из многочисленных портретов, висевшему под самым потолком, словно ожидавшему его команды.

— Эдвард! — властно, с ноткой неотложности произнёс он. — И вы, Дайлис!

Волшебник с землистым лицом и короткой чёрной чёлкой, и его соседка, пожилая ведунья с длинными серебряными локонами, до того казавшиеся крепко спящими, мгновенно открыли глаза, их лица, обычно сонно-безмятежные, теперь были полны настороженности.

— Вы слушали? — спросил Дамблдор, не теряя ни секунды.

Волшебник кивнул, его взгляд был сосредоточен. Волшебница, Дайлис, коротко, но твёрдо ответила:

— Естественно.

— Он рыжий, в очках, — сказал Дамблдор, давая краткое, но узнаваемое описание. — Эдвард, вам надо поднять тревогу, позаботьтесь, чтобы его нашли наши люди... И Дайлис, вы тоже должны помочь. Нужно проверить все возможные места, где он мог бы быть.

Оба кивнули с полной готовностью и боком, словно растворяясь в воздухе, ушли из своих рам. Но они не появились на соседних портретах, как это обычно бывало в Хогвартсе при перемещении портретов, а просто исчезли, словно провалившись сквозь полотно. На одной картине остался только фон — чёрный, пустой занавес, а на другой — лишь красивое кожаное кресло, в котором минуту назад сидела ведунья. Гарри заметил, что другие директора и директрисы, до сих пор мирно дремавшие и похрапывавшие самым натуральным образом, теперь нет-нет да и поглядывали на него украдкой из-под полуопущенных век, их глаза были полны любопытства и странного, затаённого понимания. Теперь стало ясно, кто здесь разговаривал перед их приходом, прервав спокойную ночь Дамблдора.

— Эдвард и Дайлис были самыми прославленными директорами Хогвартса, — сказал Дамблдор, стремительно пройдя мимо растерянных гостей к великолепной красно-золотой птице, Фоуксу, которая тихо дремала на своем шесте возле двери. — Настолько знаменитыми, что их портреты висят во многих важных учреждениях волшебников. Они свободно перемещаются между своими портретами и поэтому могут сообщить нам, что происходит в других местах, передавая информацию на огромные расстояния.

— Но мистер Уизли мог быть где угодно! — Гарри не мог сдержать паники. Его сердце бешено колотилось от беспокойства. — Как они узнают, где искать?

— Садитесь, пожалуйста, все трое, — спокойно сказал Дамблдор, словно вовсе не слыша его отчаянного вопроса, его голос был на удивление невозмутим. — Эдвард и Дайлис могут на несколько минут задержаться с отчётом. Профессор МакГонагалл, будьте любезны, вызовите стулья.

Профессор МакГонагалл вынула из кармана своего халата волшебную палочку и взмахнула ею. С легким хлопком из воздуха возникли три простых деревянных стула с прямыми спинками. Они были совсем не такие, как уютные ситцевые кресла, которые наколдовал Дамблдор в Министерстве, когда слушалось дело Гарри; эти были строгими и функциональными, подчёркивающими серьёзность момента. Гарри опустился на стул и через плечо наблюдал за Дамблдором. Директор гладил пальцем Фоукса по золотой хохлатой голове. Феникс сразу проснулся, поднял свою красивую голову, и его блестящие тёмные глаза с преданностью смотрели на Дамблдора.

— Нам будет нужно предупреждение, — очень спокойно, почти ласково сказал Дамблдор птице, его голос был полон доверия.

Яркая вспышка пламени, и феникс исчез, оставив после себя лишь тёплый, ароматный воздух и ощущение магии.

Дамблдор стремительно подошел к одному из тонких серебряных приборов, назначение которых Гарри до сих пор не знал, но которые всегда таинственно жужжали в кабинете директора. Он бережно перенёс его на стол, сел и легонько постучал по нему концом волшебной палочки.

С ритмичным позвякиванием, словно сотни маленьких колокольчиков заиграли в унисон, прибор ожил. Из серебряной трубочки наверху стали выходить маленькие клубы бледно-зеленого дыма, поднимаясь в воздух и медленно растворяясь. Директор внимательно вглядывался в этот дым, между бровей у него залегла глубокая морщина, выражающая крайнюю сосредоточенность. Через несколько секунд дым пошёл ровной, непрерывной струёй. Он сгущался, завивался в причудливые узоры и закручивался в воздухе, становясь всё плотнее и очерченнее. И вот уже из него вылепилась устрашающая змеиная голова с разинутой пастью и блестящими, недобрыми глазами.

«Неужели это подтверждение моего рассказа?» — эта мысль молнией пронеслась в голове Гарри, и он, не отрываясь, посмотрел на Дамблдора, пытаясь по выражению его лица, по малейшему движению бровей, понять, что тот думает, увидеть хоть какое-то подтверждение своим ужасающим видениям. Но Дамблдор не поднимал головы, его взгляд был прикован к клубящемуся дыму, его лицо оставалось непроницаемым, не выдавая ни малейшего удивления или потрясения.

— Конечно, конечно, — бормотал Дамблдор, его голос был низким и задумчивым, словно он разговаривал сам с собой, а не с присутствующими. Он по-прежнему наблюдал за дымом без малейшего удивления, будто змеи, вылепливающиеся из серебряного прибора, были для него обычным явлением. — Но сущности разделены?

Вопрос прозвучал для Гарри абсолютной загадкой, бессмысленным набором слов, которые лишь усиливали его замешательство и тревогу. Между тем дымная змея, до этого единая и угрожающая, немедленно, словно по чьему-то невидимому велению, превратилась в две змеи. Обе извивались и сворачивались в полутьме, их дымчатые тела казались почти живыми, медленно танцующими в воздухе. С видом мрачного удовлетворения, которое было еле уловимо на лице Дамблдора, он слегка постучал по прибору концом своей палочки. Позвякивание серебряных деталей замедлилось, стало тише, а затем и вовсе стихло. Дымные змеи, словно потеряв свою жизненную силу, побледнели, стали расплывчатыми, растворились в воздухе и, наконец, пропали без следа, оставив лишь легкий привкус мистики.

Дамблдор аккуратно перенёс аппарат обратно на узенький столик, стоявший у стены, словно это был не магический артефакт, а обычная старинная безделушка. Гарри заметил, что многие прежние директора на портретах, которые минуту назад притворялись спящими, проводили Дамблдора и его таинственный прибор глазами, их взгляды были полны скрытого любопытства.

Но, заметив, что Гарри смотрит на них, они тут же мгновенно прикинулись спящими, их лица снова стали безмятежными и неподвижными, словно они никогда и не отрывали глаз от своих полотен. Гарри хотел спросить, для чего предназначен этот странный серебряный прибор, который так легко мог показывать видения и разделять сущности, но не успел. В это время справа, под самым потолком, раздался пронзительный, резкий крик: волшебник по имени Эдвард, слегка запыхавшийся, снова появился в своей раме, его лицо было мокрым от пота и выражало крайнее напряжение.

— Дамблдор! — его голос прозвучал с отчаянием и нетерпением.

— Какие новости? — сразу откликнулся Дамблдор, его голос был на удивление спокоен, но в нём чувствовалась железная решимость.

— Я кричал, пока кто-то не прибежал! — сообщил волшебник, вытирая мокрый лоб о висевший сзади занавес, его движения были резкими и нервными. — Сказал, что слышал внизу какое-то движение... Они не сразу мне поверили, думали, что это просто ночные шорохи, но спустились посмотреть... вы знаете, внизу наблюдать некому — портретов там нет, чтобы подтвердить мои слова. Короче говоря, через несколько минут его принесли. Вид неважный, весь в крови, жутко. Когда они ушли, я, не теряя ни секунды, перебежал в портрет Эльфриды Крэгг, чтобы разглядеть получше и убедиться в том, что видел...

— Хорошо, — сказал Дамблдор, кивая, его лицо было сосредоточенным, но не удивлённым, словно он ожидал именно этого. В это время Рон судорожно приподнялся со стула, его лицо было мертвенно-бледным, а глаза полны ужаса и беспомощности. — Значит, Дайлис увидит, когда его доставят... Она должна быть уже там.

Через минуту на своём портрете появилась волшебница с серебряными локонами, Дайлис. Она грациозно опустилась в своё кресло, откашлялась, словно готовясь к важному докладу, и произнесла, её голос был немного дрожащим:

— Да, его доставили в больницу святого Мунго... пронесли мимо моего портрета... выглядит плохо... очень плохо...

— Благодарю вас, — сказал Дамблдор, его голос был тих, но полон глубокой благодарности. Он повернулся к МакГонагалл, его взгляд был решителен: — Минерва, надо немедленно разбудить остальных детей Уизли. И мисс Блэк. Она может нам будет нужна, её присутствие не помешает.

— Конечно... — профессор МакГонагалл встала, её халат снова слегка перекосился, и быстро, почти бегом, пошла к двери, осознавая всю срочность ситуации. Гарри скосился на Рона — на лице у того застыл ужас, он был так бледен, что казалось, вот-вот потеряет сознание. Его губы дрожали, но он не мог вымолвить ни слова.

— Дамблдор, как быть с Молли? — задержавшись у двери, спросила МакГонагалл, её взгляд был полон беспокойства за подругу.

— Этим займётся Фоукс, когда проверит, нет ли поблизости незваных гостей, — ответил Дамблдор, словно уже предвидя все шаги. — Но, возможно, она уже знает... благодаря этим превосходным часам...

Гарри с болезненным уколом в сердце понял, что речь идёт о её знаменитых часах, показывавших не время, а местонахождение и состояние каждого члена семейства Уизли. С тяжестью в груди он подумал, что стрелка мистера Уизли, должно быть, до сих пор показывает на смертельную опасность, а, возможно, даже сместилась в положение "смерть".

Но время было позднее, глубокая ночь. Миссис Уизли, наверное, крепко спит и не следит за часами, погружённая в мирные сновидения, ещё не зная о случившемся. Гарри похолодел, вспомнив, что боггарт у миссис Уизли принял вид её мужа, бездыханного и окровавленного, в съехавших набок очках — это был её самый страшный кошмар. Сейчас этот кошмар почти стал реальностью. Но мистер Уизли не умрёт... он не может умереть... Эта мысль, словно заклинание, крутилась в его голове, пытаясь отогнать леденящий страх.

Дамблдор тем временем, не теряя ни секунды, рылся в буфете, стоявшем поблизости от Гарри и Рона, его движения были быстрыми и точными. Наконец он извлёк оттуда закопченный старый чайник, видавший виды, и осторожно, почти бережно, поставил его на письменный стол. Поднял волшебную палочку, кончик которой слабо светился, и тихо, но отчетливо сказал: «Портус!» Чайник тут же задрожал, словно оживая, и оделся странным, неземным голубым сиянием, которое пульсировало вокруг него. Затем он успокоился, стал чёрным, как прежде, но теперь был готов перенести их куда угодно.

Дамблдор подошел к другому портрету — волшебнику с умным лицом и остроконечной бородкой, чьи глаза были закрыты, а уголки губ чуть подёргивались, намекая на глубокий сон. Этот волшебник был одет в цвета Слизерина — благородный серебряный и глубокий зелёный — и спал, по-видимому, так крепко, что не слышал Дамблдора, пытавшегося его разбудить.

— Финеас, Финеас, — повторял Дамблдор, его голос был настойчивым, но нетерпеливым.

Люди на других портретах, привлеченные шумом, перестали притворяться спящими. Они зашевелились в своих рамах, некоторые даже высунулись вперёд, чтобы лучше видеть происходящее, их любопытство было неприкрытым. Но умный волшебник с бородкой-клинышком по-прежнему изображал спячку, его лицо было абсолютно безмятежным, словно он не слышал ни единого звука. Тогда некоторые из других директоров и директрис, желая помочь Дамблдору, тоже стали выкрикивать его имя, их голоса разносились эхом по кабинету:

— Финеас! Финеас! ФИНЕАС! — звучало громко и требовательно.

Прикидываться дальше было невозможно, и он, с напускным недовольством, нарочито вздрогнул, словно только что проснулся, и широко распахнул глаза.

— Кто-то звал? — скрипучим голосом, полным притворной обиды, произнёс Финеас с демонстративным, преувеличенным зевком.

— Надо, чтобы вы еще раз посетили свой другой портрет, Финеас, — сказал Дамблдор. — У меня новое сообщение.

— Посетить мой другой портрет? — скрипучим голосом сказал Финеас с притворным зевком (при этом взгляд его обежал комнату и остановился на Гарри). При этом его взгляд, быстрый и цепкий, обежал всю комнату и на мгновение остановился на Гарри, словно оценивая его. — Ну, нет, Дамблдор, я сегодня ужасно устал.

Что-то знакомое, смутно знакомое почудилось Гарри в голосе Финеаса. Где он его слышал? В его сознании мелькнула искра узнавания, но вспомнить ему помешали другие портреты на стенах — слова Финеаса о нежелании выполнять поручение Дамблдора вызвали в них настоящую бурю негодования.

— Нарушение субординации, сэр! — взревел дородный, красноносый волшебник с пышными бакенбардами, потрясая кулаком в своей раме. Его голос гремел по кабинету, словно гром. — Неисполнение приказа! Это возмутительно!

— Честь обязывает нас служить нынешнему главе Хогвартса! — воскликнул дряхлый волшебник с длинной бородой, в котором Гарри сразу признал Армандо Диппета, предшественника Дамблдора. Его голос, обычно такой немощный, теперь был полон ярости. — Стыдно, Финеас! Позор!

— Внушить ему, Дамблдор? — спросила остроглазая ведьма, её взгляд был пронзителен, а руки, словно в нетерпении, подняли необыкновенно толстую волшебную палочку, смахивавшую скорее на витую трость. Её лицо было полно решимости.

— Ну, хорошо, — согласился волшебник по имени Финеас, бросив на её палочку быстрый, опасливый взгляд. В его голосе всё ещё чувствовалась надменность, но в глубине глаз мелькнула тень страха. — Хотя вполне возможно, что он уже ликвидировал мой портрет так же, как разделался с большинством моих предков... Этот Сириус Блэк не испытывает ни малейшего почтения к роду.

— Сириус знает, что не должен уничтожать ваш портрет, — спокойно, но твёрдо сказал Дамблдор, и в этот момент Гарри, словно прозревший, сразу вспомнил, где он слышал голос Финеаса: этот пронзительный, скрипучий голос часто доносился из пустой рамы в его спальне на площади Гриммо, обычно с ворчанием и жалобами. — Вы передадите ему, что Артур Уизли тяжело ранен и что его жена, дети, Гарри Поттер и Мелисса Блэк скоро прибудут к нему в дом. Вы поняли меня, Финеас? Это срочно.

— Артур Уизли ранен, жена, дети, Гарри Поттер и Мелисса Блэк остановятся у него, — скучающим, монотонным голосом повторил Финеас, его взгляд выражал полное равнодушие, словно он заучивал школьный стишок. — Да, да... хорошо.

Он, недовольно кряхтя, нырнул за раму портрета и скрылся из виду. В ту же секунду, словно по волшебству, дверь кабинета Дамблдора распахнулась. Профессор МакГонагалл ввела Фреда, Джорджа и Джинни. Они были растрёпанными, в своей ночной одежде, их лица выражали полную ошарашенность и непонимание происходящего. За ними следом вошла Мелисса. Её обычно собранный вид был нарушен – волосы растрепаны, а глаза обрели оттенок на тон темнее, чем обычно, глубокий, почти черный. Она скрестила руки на груди, вглядываясь в лицо Гарри с такой интенсивностью, будто видела его в первый раз, словно пытаясь прочесть в его чертах нечто тайное.

— Мне приснилось, что ты змея... — пробормотала Мелисса, её голос был тих, но в абсолютной тишине кабинета, где только что гремели голоса портретов, каждое её слово было услышано.

Все присутствующие мгновенно перевели на неё взгляд, а Дамблдор лишь спокойно кивнул, будто бы знал, что так будет, и его предсказания никогда не подводят.

В мгновение Мелисса почувствовала резкий рывок в области пупка, ощущение, которое предшествовало перемещению через Портключ. С лёгким головокружением она вскочила на ноги, чувствуя, как пол под ним качается, и огляделась. Они прибыли на кухню в цокольном этаже дома номер двенадцать на площади Гриммо. Единственными источниками света были тусклое пламя в камине и оплывшая, почти догоревшая свеча, мерцающая на столе, освещая лишь объедки чьего-то давно прошедшего ужина – грязные тарелки, крошки и кости. К двери в прихожую, ведущей в холодные, тёмные коридоры, торопливо убегал Кикимер, его уши тряслись от негодования, а глаза сверкали недобрым огнём. Перед тем как скрыться в темноте, он злобно оглянулся на них, его взгляд задержался на Уизли, и демонстративно поддернул свою грязную набедренную повязку, словно выражая крайнее презрение к незваным гостям.

А к ним уже спешил встревоженный Сириус, его лицо было осунувшимся, а глаза красными от недосыпа. Следом за ним, пошатываясь, появилась Адара, которая, в отличие от брата, явно только что проснулась, что можно было понять по её тусклым, усталым серым глазам и спутанным тёмным волосам. Сириус был небрит, его волосы были растрёпаны, а на нём была та же дневная одежда; от него явственно пахнуло перегаром, что намекало на долгую бессонную ночь.

— Что случилось? — Сириус, его голос был хриплым и тревожным, протянул руку и помог Джинни, которая чуть не упала, встать. — Финеас Найджелус только что примчался в свой портрет и сказал, что Артур Уизли тяжело ранен. Это правда?

— Спроси у Гарри, — сказал Фред, его голос был напряжённым, а взгляд неотрывно следил за другом.

— Да, и я хочу услышать все детали, — вторил Джордж, их лица, бледные в тусклом свете, были полны ужаса и беспокойства. Близнецы и Джинни повернулись к Гарри, их глаза требовали объяснений. Шаги Кикимера на лестнице окончательно

стихли, оставляя за собой гнетущую тишину.

— Это было... — заговорил Гарри, чувствуя, как слова застревают в горле. Рассказывать им оказалось еще труднее, чем Дамблдору и МакГонагалл, ведь эти лица были лицами Рона, Джинни, Фреда и Джорджа – лицами семьи Артура. — У меня было... вроде... видение.

Он рассказал всё, что видел, но намеренно изменил рассказ, представив себя сторонним наблюдателем, который видел нападение змеи со стороны, а не смотрел на это её глазами, не ощущал её зубов и голода. Рон, по-прежнему белый как простыня, словно его выкачали из крови, лишь бросил на Гарри быстрый, осуждающий взгляд, но ничего не сказал, его губы были плотно сжаты. Когда Гарри кончил, Фред, Джордж и Джинни продолжали молча смотреть на него, их лица были непроницаемыми, а глаза пустыми. Он не понимал, мерещится это ему или нет, но в их взглядах, казалось, он прочел холодное осуждение, словно они винили его в том, что он стал свидетелем этого ужаса, или, что ещё хуже, в том, что он как-то причастен. Ну, если он виноват в том, что был свидетелем нападения, подумал Гарри с горечью, хорошо хоть, он не сказал, что был при этом внутри змеи, ощущая её инстинкты и жажду крови. Это было бы совершенно невыносимо.

В отличие от Уизли, Мелисса смотрела на него совершенно спокойно, её глаза отражали ровным счётом ничего, в них не было даже намёка на удивление или осуждение, лишь какая-то странная, глубокая задумчивость, словно она уже знала или догадывалась о чём-то большем.

Фред, наконец, нарушил тишину, повернулся к Сириусу:

— Мама здесь? Она знает?

— Она, может быть, ещё ничего не знает, — ответил Сириус, его голос был низким и сдавленным. — Важно было переправить вас сюда до того, как вмешается Амбридж и её люди из Министерства. Мы не могли рисковать. А сейчас, я думаю, Дамблдор даст ей знать, как только сможет.

— Нам надо сейчас же в больницу святого Мунго! — решительно заявила Джинни, её голос дрожал от сдерживаемых слёз и гнева. Она оглянулась на близнецов: оба были ещё в пижамах, их вид был настолько же нелепым, насколько трагичным. — Одолжите нам плащи или что-нибудь? Мы не можем просто сидеть здесь!

— Подождите, нельзя вам мчаться в больницу! — резко сказал Сириус, шагнув вперёд, чтобы преградить им путь. Его лицо выражало беспокойство. — Вы не можете просто так явиться туда!

— Нет, нам надо, и мы пойдём! — упрямо, с горящими глазами, упёрся Фред, его голос был полон отчаяния. — Это наш отец! Мы не можем просто сидеть и ждать!

— А как вы объясните, откуда узнали про несчастье, если больница даже жене ещё не сообщила? Это вызовет подозрения, — попытался возразить Сириус.

— Какая разница?! — вскинулся Джордж, его лицо было искажено яростью и горем. — Что нам теперь, ждать утренних газет, чтобы узнать, жив ли наш отец?!

— Такая! — сердито ответил Сириус, его голос стал резким и напряжённым, в нём звучала неприкрытая тревога. — Мы не хотим привлекать внимание Министерства к тому факту, что у Гарри есть видения, и он способен видеть вещи, происходящие за сотни миль! Вы хоть представляете, какие выводы сделает из этого Министерство Магии, когда они поймут, что Гарри связан с подобными событиями? Это вызовет настоящий хаос!

Фред и Джордж смотрели на него так, как будто им плевать на любые выводы Министерства, их лица были искажены горем и упрямством. Они не могли думать ни о чём, кроме отца. Рон был бледен, как мел, и молчал, словно онемел от шока, его глаза были расширены. Джинни, сдерживая слёзы, сказала:

— Нам мог кто-то другой сказать... Не обязательно Гарри. Случайно.

— Кто, например?! — обозлился Сириус, его терпение было на исходе. — Слушайте, ваш отец пострадал, выполняя опасное задание Ордена Феникса, обстоятельства и без того подозрительные — не хватало ещё, чтобы дети узнали об этом через минуту после происшествия, не пойми как! Это может серьезно повредить Ордену, раскрыть нашу деятельность, поставить под угрозу всех нас!

— Плевать нам на ваш дурацкий Орден! — выкрикнул Фред, его голос сорвался на крик.

— Наш отец умирает — о чем мы тут вообще говорим?! — заорал Джордж, его лицо было искажено яростью и отчаянием,.

— Ваш отец знал, на что идет, он добровольно выбрал этот путь, и он не поблагодарит вас, если вы своими импульсивными действиями навредите Ордену! — с таким же жаром, словно в ответном укоре, встряла Адара, её голос был жёстким, но в нём слышалась скрытая боль.

— Вам легко говорить, тут сидя! — взревел Джордж, его кулаки были сжаты. — Не вижу, чтоб вы рисковали своей шкурой, сидя здесь в безопасности! Вы даже не пытались помочь!

Блэк, стоявшая чуть в стороне, ощутила, как внутри неё всё сжалось, словно невидимая рука стиснула её внутренности. Мелисса вдруг явственно услышала голос в своей голове, тот самый голос, который слышала тогда на занятии ОД – чужой, зловещий шёпот. «Убей его. Почему эта тварь позволяет так себе говорить? Он заслуживает смерти за такую дерзость».

Шипение голоса, словно липкость, окутало её тело, проникая под кожу, заставляя мышцы напрягаться. Мелисса ощутила, как шрам обожгло, словно раскалённым железом, от чего она зажмурила глаза, её руки начали трястись, а дыхание сбилось. Она пыталась унять это бешеное сердцебиение и подавить внезапно возникшее желание схватить волшебную палочку, убеждая саму себя, что она этого не хочет, вовсе нет, она же не убийца, она никогда не причинит никому вреда.

— Я знаю, это тяжело, поверьте мне, я понимаю, — спокойно, но твёрдо проговорил Сириус, его взгляд был полон сочувствия, но в то же время и непреклонности. — Но сейчас мы должны вести себя так, как будто нам ещё ничего не известно. Должны сидеть тихо — по крайней мере пока нет известий о вашей матери, пока мы не получим подтверждения от неё.

Фреда и Джорджа эти слова ничуть не успокоили, их лица были мрачными и полными отчаяния. Джинни, словно потеряв последние силы, подошла к ближайшему креслу и безвольно опустилась в него. Гарри посмотрел на Рона: тот сделал непонятное движение — не то кивнул, не то пожал плечами, выражая свою беспомощность, — и оба они сели одновременно, словно по негласному сговору, подчиняясь усталости. Близнецы ещё минуту жгли глазами Сириуса и Адару, их взгляды были полны гнева и обвинения, но потом, тяжело вздохнув, уселись по бокам от Джинни, их плечи были опущены.

— Ну, хорошо, — с облегчением сказал Сириус, понимая, что самая острая фаза гнева прошла. — Давайте... давайте теперь выпьем, пока ждём. Акцио, сливочное пиво! — Несколько бутылок с характерным хлопком прилетели из кладовки и приземлились на стол.

— Мерлин, когда уже алкоголь закончится в нашем доме, — цокнув языком, с лёгким неодобрением сказала Адара, её взгляд задержался на Сириусе, который тут же схватил одну из бутылок.

Она отойдя, ласково опустила ладонь на плечо своей племянницы.

— Денебола, ты в норме? Выглядишь неважно, детка, — тихо шепнула она, так чтобы слышала лишь Мелисса, её голос был полон беспокойства.

Мелисса резко распахнула глаза, которые в этот момент залились почти непроглядной чернотой, лишь слабый отблеск серебра в глубине зрачков. Она быстро, судорожно проморгала, словно пытаясь избавиться от наваждения, и отвела взгляд от тёти, избегая её пристального взгляда.

— Да, всё в порядке, — пробормотала Мелисса, её голос был глухим и неестественно спокойным, словно она пыталась скрыть что-то.

Адара, кажется, явно не поверила ни единому её слову, но донимать вопросами не стала, лишь скептически пожала плечами, понимая, что сейчас не время для расспросов.

Эта ночь длилась очень долго, казалась бесконечной и нудной, растянувшейся на невыносимые часы ожидания и тревоги. Спать никто так и не отправился, слишком велико было напряжение. Мелисса за всю ночь не сомкнула и глаза, её сознание было охвачено страхом и странным отвращением от этого голоса, чужого и зловещего, что появлялся в её голове уже второй раз, словно часть её самой. Все сидели за столом по большей части молча, лишь изредка нарушая тишину.

Они смотрели, как фитилёк свечи всё ниже опускается над расплавленным воском, его пламя мерцало, отбрасывая причудливые тени на их измученные лица. Изредка кто-то подносил бутылку сливочного пива ко рту, делая медленный глоток. Иногда кто-то спрашивал время, его голос был напряжённым, или вслух гадал, что сейчас происходит в больнице, представляя себе самые худшие сценарии. Или пытался успокоить других, говоря, что, если бы были плохие новости, они бы давно знали — миссис Уизли давно уже там, и она бы обязательно дала о себе знать.

Фред задремал, свесив голову на плечо Джорджа, его дыхание стало ровным, но даже во сне его лицо было напряжено. Джинни калачиком свернулась в кресле, её маленькое тело дрожало, но глаза её были широко открыты, уставившись в пустоту. Гарри поглядывал на камин, его взгляд был прикован к пляшущим языкам пламени, но мысли были далеко. За всю ночь он и Мелисса не обменялись ни единым взглядом, каждый был погружён в свои собственные муки.

В десять минут шестого утра, когда за окном начинали проявляться первые проблески рассвета, дверь на кухню распахнулась, и в неё вошла миссис Уизли. Её лицо было бледно, измучено, но, когда все повернулись к ней, а Гарри, Фред и Рон привстали, их лица озарила надежда, она слабо, но искренне улыбнулась.

— Он поправится, — сказала она усталым, но полным облегчения голосом, и эти слова были словно бальзам для их израненных сердец. — Попозже пойдем навестим его. Сейчас с ним сидит Билл, он отказался идти на работу утром.

Фред, словно из него выпустили весь воздух, упал обратно в кресло и закрыл лицо руками, его плечи сотрясались от сдерживаемых рыданий облегчения. Джордж и Джинни бросились к матери и крепко обняли её, их слёзы смешивались с её собственными. Рон неуверенно засмеялся, этот смех был полон истерического облегчения, и разом, одним глотком, опорожнил оставшуюся бутылку сливочного пива.

Лестница внезапно и резко заскрипела, послышались тихие шаги, которые среди всей этой суматохи и облегчения никто не слышал, слишком поглощены были все радостью. Через пару минут на кухню вошёл Кастор. Кудрявые волосы мальчика, цвета молочного шоколада, которые доходили до его ушей, были небрежно уложены, спадая на лоб, его глаза были сонными, но в них читалось любопытство. Он был в пижаме, его маленький нос покраснел от утренней прохлады.

Сам мальчик был в темно-синей атласной пижаме, состоящей из рубашки и брюк. Кастор сонно протирал глаза своими маленькими ладонями, пытаясь отогнать остатки сна.

— Мам, я тебя потерял, — пробормотал он, отрывая ладони от глаз и ища взглядом знакомую фигуру.

Заметив на кухне множество людей, что уставились на него, его большие, карие глаза тут же удивленно расширились ещё больше. Маленький Лестрейндж тут же засмущался от внезапного внимания, его щёчки слегка порозовели, но он продолжал стоять в холоднокровной маске, подобающей настоящему аристократу, стараясь выглядеть невозмутимым.

Адара, встав с кресла, на котором она сидела, нежно улыбнулась, её обычно строгие черты смягчились. Она подняла сына на руки, прижимая его к себе, и оставила нежный поцелуй на его мягкой, детской щечке.

— Доброе утро, душа моя. У нас тут гости, милый, — её привычно стойкий, командный голос сменился на более ласковый, полный тепла. — Смотри, кто тут, — волшебница поднесла сына к креслу, на котором сидела Мелисса, ожидая его реакции.

Блэк, несмотря на усталость, улыбнулась, видя своего маленького, обожаемого кузена. Тот, в свою очередь, улыбнулся ещё ярче, чем обычно, и на его пухлых щечках стали видны очаровательные ямочки, делая его лицо ещё милее.

— Бетта, — радостно воскликнул Кастор, протягивая к ней ручки, его глаза сияли.

Мелисса хрипло рассмеялась, забирая его с рук Адары и усаживая к себе на колени. Она почувствовала тепло его маленького тела. Её рука нежно легла на мягкие кудри кузена, она аккуратно погладила их, ощущая шелковистость волос.

— Здравствуй, Каст. Как твои дела? — поинтересовалась старшая, её голос был мягким и заботливым.

Адара тем временем встала около Сириуса, заглядывая в глаза брата, где до сих пор искрились пьяные огоньки, выдавая долгую, бессонную ночь. Он усмехнулся, глядя на племянников, склонил голову набок и обнял сестру одной рукой за плечи.

***

Когда чета Уизли вместе с Гарри отправились в больницу Святого Мунго, чтобы навестить мистера Уизли, Мелисса позволила себе опуститься на мягкий шелк кровати, почувствовав мгновенное, но обманчивое облегчение. Сон шёл слабо, она лишь дремала, её сознание оставалось на грани бодрствования, краем уха слушая полную тишину в доме, которая казалась слишком громкой после недавних событий.

— Денебола, встаём! — звонкий, требовательный голос Адары, полный энергии, заставил её вздрогнуть и резко открыть глаза, мгновенно прогоняя остатки дремоты.

Волшебница стояла над кроватью племянницы, её фигура была чётко очерчена в полумраке комнаты. На Адаре был чёрный облегающий костюм для тренировок, выполненный из плотной, но эластичной ткани. Ранее Блэк никогда не видела тётю в подобном, и это лишь усиливало ощущение необычности ситуации. Её чёрные кудри были собраны в тугой, высокий пучок, из которого ничего не выбивалось, что придавало её образу строгий и воинственный вид.

— Что случилось? — присаживаясь на кровати, спросила Мелисса, её голос был сонным и слегка раздражённым.

— Мы идём тренироваться. — Голос Адары был сухим и безапелляционным. — Нужно тебя подготавливать к этому жестокому миру. Немедленно одевай подходящую одежду, я буду ждать на крыше.

Через четверть часа, дрожа от холода, Мелисса стояла уже на крыше родового поместья, ощущая, как ветер пронизывает её до костей. Пасмурное небо освещало улицу Лондона приятным для глаз, рассеянным светом, который, однако, не приносил тепла. Ветер колыхал передние пряди её волос, обжигая кожу лица и рук. Температура на улице недвусмысленно говорила о середине декабря, напоминая о зиме. Мелисса поежилась от холода, плотнее кутаясь в тёплую ткань тёмного свитера. Её короткие волосы были собраны в тугой хвост, дабы они не мешали движению.

Блэк выглядела достаточно уставшей, с кругами под глазами, в отличие от своей тётки, которая казалась полной энергии и жизненной силы. Адара, словно не замечая пронизывающего ветра, улыбалась, позволяя ему прожигать её спину. Благодаря обтягивающей ткани костюма можно было увидеть её красивую фигуру; тонкая талия, пышные бёдра, грудь и стройные, длинные ноги.

— Значит так, — начала Адара, её голос был жёстким и командным, перекрывая свист ветра. — В связи с тем, что ты вовлечена в эту войну с Волан-де-Мортом, ты должна быть сильной, Денебола. Твоя задача — забыть про свои чувства и эмоции, полностью отключить их, если хочешь выйти живой из этой бойни. Волан-де-Морт будет пытаться давить на тебя, манипулировать, чтобы питаться той силой, что живёт в тебе. Ты должна позволять этой силе выходить наружу, даже если порой это будет пугать тебя саму, даже если это будет казаться неправильным.

Адара оглядела племянницу с ног до головы, её взгляд был пронзительным и оценивающим, словно она видела её насквозь. А после резко выдернула свою волшебную палочку из-за спины, наставляя её прямо на Мелиссу. Мелисса тут же вздрогнула, её сердце сжалось от неожиданности и предчувствия.

— Реагируй быстрее, — сухо, без малейшего намёка на сочувствие, сказала Лестрейндж.

Блэк, повинуясь инстинкту, выдернула волшебную палочку из своего кармана, наставляя её на Адару. Но пальцы её дрогнули, предавая нежелание действовать, нежелание причинять боль. В её глазах мелькнула нерешительность.

— Отключи эмоции! Плевать, кто перед тобой стоит. Плевать, что я твоя тётка, что я твоя семья! Тебя убить могу даже я, если ты будешь колебаться! — гаркнула Адара, её голос был полон холодной ярости, заставляя Мелиссу сжаться. — Экспелиармус!

Мощный луч света вырвался из палочки Адары. Тело Блэк тут же откинуло на край крыши с такой силой, что дух вышибло. Мелисса, без возможности удержаться на ногах, упала на колени, болезненно счёсывая нежную кожу на ладонях о шершавый камень. Девушка тут же поднялась на ноги, её движения были резкими, она с трудом подняла отлетевшую в сторону волшебную палочку. Адара продолжила непоколебимо стоять на месте, её лицо было безмятежным, словно она только что не отбросила племянницу через всю крышу. Мелисса быстро, инстинктивно увернулась от следующего летевшего в неё заклятия, которое пролетело в миллиметрах от её головы.

«Ну же, давай, покажи свои силы!» — голос в её голове, чужой и зловещий, словно сжал её разум, причиняя невыносимую боль. От этого шрам вновь обожгло, и Мелисса зашипела от боли, сводящей кости, её глаза закрылись в гримасе.

— Асцендио! — выкрикнула она, собирая всю волю в кулак, и направила заклинание на Адару.

Тело Адары резко вытолкнулось вверх, словно невидимая рука подбросила её в воздух. Волшебница ловко, с удивительной грацией, уловила поток магии и, казалось, даже не почувствовав удара, приземлилась на ноги, даже не покачавшись. На её лице появилась едва заметная, хищная улыбка.

Блэк бросилась бежать, чувствуя дрожь в ногах и сердце, затуманенное страхом от летящего заклятия.

— Круцио! — заклинание сорвалось с её палочки почти вопреки её воле, ярко-красный луч пронзил грудь Адары.

Лестрейндж осталась стоять неподвижно, даже не увернувшись, принимая заклятие на себя. Её лицо оставалось каменным, лишь вены на шее и руках разбухли, а нос слегка скорчился от боли, которая отдавалась колющим уколом в кости. Прошла долгая, тягучая секунда, прежде чем она медленно вздохнула, скривив губы в едва заметной гримасе.

Мелисса тут же откинула волшебную палочку в сторону, тяжело приземляясь на ноги. Внезапно её окатила волна отвращения — жуткое ощущение, что она смогла применить непростительное заклятие против собственной тёти, против родного человека. Слава Мерлину, что боль от этого удара оказалась лишь легкой — Мелисса не была насильницей и убийцей, и такое действие не принесло ей никакой радости и наслаждения. Но сейчас, когда холодный ветер обдувал её лицо, обжигая кожу, она почувствовала по-настоящему жуткий сгусток страха и отчаяния. Возникали мысли, которые не хотелось признавать: что уже в пятнадцать лет она способна на подобное; что в ней течёт тёмная магия, порой сводящая с ума и способная разрушить всё вокруг. С лба капали капли пота, оставляя липкие дорожки на щеках.

Адара, видя мучения племянницы, с пониманием посмотрела на неё, садясь рядом на холодный кафель крыши.

— Ты должна быть сильной, Денебола. Ради всех нас — ради своих родителей, для будущего. Если нужно применить непростительное заклятие, сделай это без колебаний, — её голос был ровным и спокойным, стараясь поддержать и наставить. — Такой мир, в котором мы живём, суров и жесток. Ты должна выжить любой ценой.

Мелисса тяжело вздохнула и посмотрела в глаза тёте, которая не отрывала взгляд от неба, вглядываясь в мягкие, застеленные облаками просторы.

— Мне страшно, — тихо прошептала она, обнимая себя руками – словно пытаясь согреть холодную душу. — Страшно от этой тёмной магии, от того, что она меня сводит с ума.

Адара перевела взгляд на девушку, и её лицо озарилась нежным пониманием. Рука Лестрейндж легла на плечо племянницы, притягивая её голову к себе на грудь.

— Нет такого понятия как «тёмная» или «светлая» магия, Бетти. Она живёт во всех волшебниках. Её нельзя измерять заклятиями или противниками, против которых она применяется. Важно лишь, для чего ты применяешь свою силу и ради кого. Это то, что действительно имеет смысл, — тихий шёпот Адары заставил Мелиссу прижаться к ней ещё сильнее, вдыхая сладкий аромат вишни и терпкого кофе.

***

Позже Мелисса сидела на большой кровати в своей комнате. После этой изнурительной тренировки с Адарой ей было по-настоящему тяжело, и она чувствовала усталость в каждом мускуле, в каждой клетке тела. Но впереди её ждали ещё непростые тренировки и суровые испытания, намного жестче этих. Когда дверь в комнату открылась, она аккуратно повернулась и встретилась взглядом с Гарри. Его зелёные глаза потускнели, кожа приобрела сероватый оттенок, отчего он выглядел больным и обессиленным.

— Гарри, вы уже вернулись... Что-то случилось? Ты выглядишь очень плохо, — мягко сказала Мелисса, вскакивая с кровати и подходя ближе.

Поттер молча обнял её, почти впившись носом в её шею, вдыхая любимый, родной запах. Его тело дрожало, что Мелисса отчётливо ощущала руками, сжатыми на его спине. Она слышала сбитое дыхание любимого человека, его ноги стали ватными, а руки — крепко сжали талию девушки, почти до боли. Хотя он и не произнёс ни слова о своих страданиях, ласково молчал, она всё заметила.

— Ничего сейчас не спрашивай, ладно? — тихо прошептал он, словно боясь даже повысить голос.

Мелисса лишь кивнула, позволяя обнимать себя ещё крепче. Гарри приподнял её на руки и мягко перенёс к кровати. Он сел на край, пригласив девушку разместиться у себя на коленях. Она тихо прижалась щекой к его груди, на которой слышалось учащённое сердцебиение, и ощущала лёгкое подрагивание от напряжения и страха.

Поттер целует её в висок — сухо, сдержанно, но в этом поцелуе была своя горечь и тревога, недосказанность и неуловимая теплота. Мелисса скрестила руки на его шее, прижимаясь ближе. Несмотря на все трудности, всю грязь и боль, она оставалась для Гарри источником света — мягким лучом солнца, способным согреть его душу, вдохновить и придать силы жить, вселить надежду и помочь перестать себя корить. Он готов был сидеть так с ней бесконечно, даже если весь мир вокруг разрушится, лишь чтобы почувствовать её дыхание, прикоснуться к тончайшим прядям её волос, нежно щекочущих его лицо.

Сколько они просидели так, Гарри не знал — возможно час, может полтора, или три, а может лишь пять минут — время перестало для него существовать, растворившись между мгновениями тепла и страха.

— Волан-де-Морт может мною владеть... — наконец, Гарри нашёл в себе силы произнести эти слова, и его голос дрогнул, будто разбиваясь вдребезги, словно дорогая хрупкая ваза, упавшая на каменный пол. Он едва слышно продолжил, его взгляд был прикован к своим дрожащим рукам: — Мы услышали сегодня разговор в больнице. Грюм сказал, что он может овладеть мною, что я видел его глазами... Я был там, через него, Мелисса. Я видел это всё, словно это были мои собственные глаза...

Мелисса ощутила, как её сердце болезненно сжалось, словно его стиснула невидимая ледяная рука. Она инстинктивно отстранилась от объятий, её взгляд, полный ужаса и сочувствия, впился в его глаза. Они выглядели неимоверно больно, тускло, без привычного озорного блеска. Гарри смотрел так разбито, так безнадёжно, что ей стало трудно дышать, а воздух казался слишком плотным, наполненным гнетущим страхом. И если Волан-де-Морт хочет овладеть победой через неё, используя её связь с Гарри, используя её силы, которые она сам ещё не до конца понимал, то эта победа будет одержана не просто над войной, а над самим Поттером, над его душой, над его самой сутью. Мысль об этом, ледяная и ужасающая, заставила её крепко, почти до боли вцепиться пальцами в плечи парня, словно она могла удержать его от падения в бездну. Она чувствовала, как под её ладонями напряжены его мускулы, как дрожит его тело.

— Ты теперь, наверное, тоже будешь меня остерегаться, да? — голос Гарри, до этого дрожавший, обрёл сухие, холодные нотки, полные самоотречения. В его глазах мелькнула горькая усмешка, обращённая к самому себе. — Правильно сделаешь. Я становлюсь опасен...

Он было хотел попытаться встать, разорвать эту близость, оттолкнуть её, но Блэк одним лишь взглядом, полным непоколебимой решимости и какой-то дикой, отчаянной нежности, усадила его обратно на колени, не давая ему двинуться.

— Ты придурок, Гарри, — Мелисса хрипло рассмеялась, и в этом смехе были слышны нотки боли, досады и отчаянной нежности, пока Гарри лишь сухо усмехнулся, не понимая её реакции. — В этом нет твоей вины. И я никогда не буду тебя остерегаться, ведь я, возможно, ещё хуже, чем ты можешь себе представить. — Она посмотрела ему прямо в глаза, её взгляд был твёрд, полный знания и сокрытой собственной боли. — Мы вместе, хорошо? Ты не один в этом. Мы справимся. Через всё.

Поттер не ответил ничего словами. Его голос, казалось, был заперт где-то глубоко внутри. Вместо этого он лишь трепетно, почти благоговейно накрыл её губы своими. Гарри нежно сминал мягкую кожу её губ, ощущая на языке их сладкий привкус, смешанный с привкусом тревоги и соли слёз, которые они оба, кажется, не могли пролить. Их языки, словно живые, сплелись в страстных объятиях, переплетаясь друг с другом и отражая всю ту безграничную поддержку, которую они были готовы дать друг другу. Этот поцелуй был не просто поцелуем, а обещанием, клятвой, безмолвным криком: "Я здесь, я с тобой, что бы ни случилось". Мелисса слышала его бешеное сердцебиение, которое отдавалось в её груди, и ощущала тепло его дыхания, когда её язык нежно касался его рта. Она сжала его волосы, оттягивая их, чувствуя, как он отвечает на её ласку, от чего Поттер улыбнулся, щекоча её губы своим дыханием. Его ладони нежно легли на её скулы, поглаживая их большими пальцами, словно пытаясь успокоить и стереть следы боли.

В этот момент для Гарри все тревоги, весь мир исчез. Блэк, несмотря на всю свою кажущуюся черствость, несмотря на грязь и боль, которую она ощущала в себе, была для него мягким лучом солнца, пробивающимся сквозь самую тёмную тучу. Она согревала его от всех тревог и тоски, наполняя душу чем-то невероятно ценным, почти священным. Она побуждала в нём тёплые чувства и жгучее желание жить, найти в себе что-то хорошее, перестать себя бранить за то, в чём не был виноват.

Он был готов просидеть так до конца света, даже если всё вокруг будет рушиться, если мир вокруг них поглотит хаос и тьма. Лишь бы чувствовать её теплое тело, вдыхать сладкий, опьяняющий аромат её волос, лишь бы тонкие пряди её волос щекотали его скулы.