40. Воспоминания

Примечания:❗️Примечание: В этой главе использован Омут памяти. Однако, для вашего полного погружения, в повествовании происходит перенесение непосредственно в тот момент, чтобы вы могли глубже прочувствовать эмоции, которые переживала героиня. Приятного прочтения 💕

Первое занятие по Защите от Тёмных Искусств с Гарри в качестве учителя, должно было состояться в Выручай-комнате. Занятия теперь являлись абсолютно скрытными, ведь на следующий день после их встречи в «Кабаньей Голове» Долорес Амбридж ввела запрет на любые ученические кружки, группы и собрания, не утверждённые Министерством. Откуда она это прознала так быстро, оставалось загадкой до сих пор.

Комната, или, как её называли, Выручай-комната, была одним из самых удивительных секретов Хогвартса, словно живое, дышащее помещение. Вход в неё появлялся только тогда, когда человек трижды проходил мимо пустой стены на восьмом этаже, испытывая при этом огромную, насущную необходимость в помощи. И самое поразительное – комната каждый раз обставлялась именно так, как это было нужно нуждающемуся, словно подстраиваясь под его мысли и желания.

В случае ребят, когда Гарри прошёл мимо неё трижды, сосредоточившись на мысли о тайном месте для обучения, стена преобразилась, являя широкую, украшенную дубовую дверь. За ней открылось просторное помещение, идеально подходящее для их нужд. Вдоль стен тянулись высокие книжные полки, уставленные томами по оборонной магии, которые, казалось, ждали своего часа. Вместо неудобных стульев на полу лежали большие, мягкие шёлковые подушки разных оттенков, приглашая к уютному расположению. На стеллаже в дальнем конце, словно безмолвные стражи, стояли приборы для обнаружения опасности: вредноскопы, стервовизоры, детекторы лжи, их хрупкие стрелки еле заметно подрагивали в полумраке, подтверждая нервное напряжение, витавшее в воздухе.

К восьми часам вечера все подушки были заняты. Ребята с разных факультетов, рискнувших прийти, сидели, сбившись в кучки, их лица отражали смесь предвкушения и нервозности. Мелисса заняла место на мягкой, пудрово-розовой подушке, поближе к Гарри, их плечи соприкасались, даря друг другу незримую поддержку. Гарри подошёл к широкой, тяжёлой двери и повернул торчавший в замке старинный ключ. Замок с успокоительным, громким щелчком заперся, отрезая их от остального мира. В ту же секунду все разговоры стихли, и каждый присутствующий повернулся к Гарри, ожидая его первых слов.

— Ну, — слегка волнуясь, заговорил Гарри, его голос немного дрожал, но он старался держать себя в руках, — мы подыскали место для занятий, и, кажется, вам оно подошло, — он окинул взглядом уютную, но просторную комнату.

— Изумительно! — воскликнула Чжоу Чанг, её глаза сияли от восторга, и несколько человек отозвались одобрительным ропотом, подтверждая, что комната превзошла их ожидания.

— Чудно! — недоверчиво озираясь, произнёс Фред Уизли, его взгляд скользил по полкам с книгами, на которых, казалось, никогда не оседала пыль. — Однажды мы прятались тут от Филча, помнишь, Джордж? И тогда это был чулан с вениками. Пыльный и отвратительный.

— Я вот думаю, с чего бы нам начать и... — Гарри запнулся, заметив поднятую руку Гермионы. — Да, Гермиона.

— Я думаю, надо избрать руководителя, — произнесла Гермиона, её голос был твёрд и полон убеждённости. Она всегда верила в порядок и структуру.

— Гарри — руководитель, — немедленно, словно не задумываясь, откликнулась Мелисса, её голос был твёрд. Она посмотрела на Гермиону, как на сумасшедшую, недоумевая, зачем обсуждать очевидные вещи.

— Да, но надо проголосовать по всей форме, — не смутилась Гермиона. — Тогда его полномочия будут официальными, и никто не сможет их оспорить. Итак, кто за то, чтобы руководителем был Гарри?

Все подняли руки, даже Захария Смит, хотя и сделал это с видимой неохотой, его лицо выражало досаду, но он не смел ослушаться большинства, особенно после того, как близнецы Уизли продемонстрировали свою "прочистку ушей".

— Ну ладно, спасибо, — сказал Гарри, чувствуя, как жар приливает к его щекам. Ему было неловко от такого единогласного одобрения, но и приятно. — И... что ещё, Гермиона?

— Ещё я думаю, нам нужно название, — бодро сказала она, по-прежнему с поднятой рукой, её глаза блестели от предвкушения. — Это укрепит дух коллективизма, правда? Сделает нас настоящей командой!

— Может, назовемся Лигой против Амбридж? — с надеждой и ехидством одновременно сказала Блэк, её взгляд был прикован к Гермионе, словно она бросала вызов.

— Или группа «Министерство Магии — Маразматики»? — предложил Фред, и многие хихикнули, а некоторые даже громко рассмеялись.

— Я думала, скорее, о таком названии, — сказала Гермиона, бросив косой, недовольный взгляд на Фреда, — которое ничего не скажет посторонним, и мы сможем спокойно упоминать его вне занятий, не вызывая подозрений.

— Оборонное Движение? — предложила Чжоу, её голос был мягким, но в нём чувствовалась решимость. — Сокращённо ОД, никто ничего не поймёт.

— Да, ОД — подходяще, — согласилась Гермиона, её глаза загорелись. — Только пусть оно означает «Отряд Дамблдора», раз Министерство боится этого больше всего на свете! Пусть они трясутся от одного упоминания его имени!

Ответом ей был одобрительный шум, который перешёл в радостный смех. Идея понравилась всем своей дерзостью и вызовом власти.

— Все за ОД? — важно спросила Гермиона и, словно школьная учительница, встала на колени на подушку, чтобы подсчитать голоса, которые поднялись в едином порыве. — Большинство «за»! Принято!

Она бережно приколола пергамент с их подписями к одной из стен, рядом с книжными полками, и сверху, крупными, размашистыми буквами написала:

ОТРЯД ДАМБЛДОРА

Воздух в комнате наполнился новым, живым дыханием. Это было не просто собрание, это было начало чего-то большего.

— Хорошо, — сказал Гарри, когда все вновь уселись, его голос стал чуть увереннее. — Может быть, начнём? Я подумал, стоит начать с обезоруживающего заклинания Экспеллиармус. Знаю, оно довольно элементарное, возможно, даже смешное для некоторых, но мне оно помогало... и не раз.

— Я тебя умоляю! — с театральным закатыванием глаз и сложенными ладонями произнёс Захария, его тон был полон скепсиса и пренебрежения. — Неужели ты думаешь, что какой-то там Экспеллиармус поможет нам против Сами-Знаете-Кого? Это же заклинание для малышей!

— Я применял его против него, — спокойно, но твёрдо ответил Гарри, его голос был низким и ровным, в нём не было ни тени сомнения. — Оно спасло мне жизнь в июне, прямо перед ним.

Захария разинул рот, его скептицизм моментально испарился, уступив место потрясению. Все остальные тоже замолчали, их глаза расширились от шока. Воспоминания о жуткой ночи на кладбище мгновенно ожили в памяти каждого, кто был в курсе событий.

— Но если считаешь, что ты выше этого, — добавил Гарри, его взгляд был холоден и пронзителен, — можешь уйти. Мы здесь для того, чтобы учиться.

Смит не пошевелился. Он лишь медленно захлопнул рот. Остальные тоже сидели не двигаясь, никто не смел нарушить эту внезапную тишину. Они все поняли, что Гарри абсолютно серьёзен.

— Хорошо, — сказал Гарри, ощущая сухость во рту оттого, что на него устремлены все взгляды, полные теперь уже не скепсиса, а уважения и трепета. — Давайте разобьёмся на пары и приступим.

Все немедленно встали и быстро разделились, ища себе партнёров. Как и следовало ожидать, Невилл остался без партнёра, неуклюже переминаясь с ноги на ногу и краснея. Впрочем, Мелисса тоже. Но в отличие от краснеющего и погрустневшего Долгопупса, её это совершенно никаким образом не расстроило. Наоборот, она с лёгкой полуулыбкой подошла к нему.

— Давай со мной, Невилл, — сказала Мелисса, слегка улыбнувшись. В её голосе звучало искреннее предложение, а не снисхождение.

— Эх, да, конечно, Мелисса, — пробормотал Невилл, прочесав затылок, его щёки горели. — Эм... ты не подумай, я вовсе не против. Просто боюсь, я слишком слаб по сравнению с тобой. Боюсь, что подведу тебя.

Мелисса глухо, низко рассмеялась, покачав головой.

— Сочту это за комплимент, Невилл, — сказала она, и её карие глаза блеснули озорным огоньком. — Но никогда недооценивай свои возможности. Ты сильнее, чем думаешь. — Она подмигнула одногруппнику, и он почувствовал, как лёгкое тепло разливается по его щекам.

— Так, на счёт три... Ну — раз, два, три... — громко, чётко скомандовал Гарри, его голос эхом разнёсся по комнате.

В ту же секунду комнату огласили синхронные, энергичные крики: «ЭКСПЕЛЛИАРМУС!» Волшебные палочки заплясали в воздухе, выпуская разноцветные искры и слабые вспышки света. Шальные заклятия то и дело попадали в книжные полки, заставляя тома взвиваться с полок и обрушиваться на пол с глухим стуком. Воздух наполнился шелестом пергамента и беспорядочными выкриками. Невилл не успевал за Мелиссой, его палочка снова вырвалась у него из руки, ударилась в потолок, вызвав небольшой дождь искр, и со стуком упала на книжную полку, откуда Блэк, не тратя лишней энергии, извлекла её Манящими чарами, вернув растерянному Долгопупсу.

Оглядев бушующую комнату, Гарри решил, что поступил абсолютно правильно, начав с самых основ; очень много вокруг происходило неопрятного чародейства. Многим вообще не удавалось обезоружить оппонентов — те лишь отлетали на несколько шагов назад или просто вздрагивали, когда слабые, едва сформировавшиеся чары ширкали мимо, не нанося вреда. Кто-то замахнулся слишком сильно, и его палочка полетела в противоположный угол.

— Экспеллиармус! — сосредоточенно произнёс Невилл, его лицо было напряжено от усилий. Мелисса, немного подавшись, почувствовала, как её собственная палочка резко, но безболезненно вырвалась из руки.

— ПОЛУЧИЛОСЬ! — вскричал Невилл, его глаза расширились от шока и восторга. — У меня получилось! Первый раз получилось! — Он даже подпрыгнул на месте, не веря своему счастью.

— Молодец, Невилл, — поощрительно кивнул Гарри, подходя к ним. Он видел искреннюю радость в глазах Долгопупса.

Блэк блеснула глазами в его сторону, и Гарри ощутил, как желудок скрутило. Исходящий от неё адреналин, даже от такой маленькой учебной тренировки, казалось, витал в воздухе, обжигая кожу и наполняя комнату электричеством. Поттер мог поклясться, что она сейчас желала каждой клеткой своего тела вышвырнуть бушующие чувства внутри себя и с кем-то по-настоящему сразиться. Признаться честно, это немного пугало Гарри. Её сила была почти осязаема.

— Неужто учитель обделит меня вниманием? Неужто я слишком плоха? — склонив голову на бок, прошептала Мелисса, её голос был похож на мурчание хищного кота, а в карих глазах плясали опасные огоньки.

Гарри ощутил, как тело пробивает дрожь — смесь страха, восхищения и необъяснимого влечения. Он усмехнулся. Они оба знали, что с кем бы Гарри сейчас Блэк ни поставил, она бы превзошла любого, даже самых опытных. Сильная, древняя магия, бушующая в каждой клетке её тела, делала её сильнее даже присутствующих семикурсников. И азарт, азарт, что вызывал у неё искры в карих глазах, делая её немного безумной, но Поттеру это отчего-то нравилось. Она сводила его с ума таким прожигающим взглядом, который словно проникал прямо в душу.

— Ты и сама знаешь, что лучше всех, — легко ответил он, также тихо, не сводя с неё глаз.

Блэк медленно обвела нижнюю губу языком, щуря глаза, словно хищница, оценивающая добычу. Подобные слова ей льстили до мозга костей, вызывая глубокое, почти физическое удовольствие. Ох, она это знала прекрасно. Порой магия внутри неё вызывала и положительные эмоции, как сейчас — чувство превосходства, предвкушение силы.

Мелисса отвела глаза от зелёных очей Гарри первой, кивая, будто бы удосуживаясь принять его ответ, хотя на самом деле она уже думала о следующем шаге. Гарри посмотрел на её профиль ещё пару секунд, ощущая этот непередаваемый магнетизм, и затем решительно отошёл на середину комнаты, чтобы контролировать остальных.

С Захарией Смитом происходило что-то странное. Всякий раз, когда он, с напряжённым лицом, пытался обезоружить Энтони Голдстейна, палочка вылетала у него из руки, хотя Энтони не издавал ни звука, лишь удивлённо моргал. Гарри недолго пришлось ломать голову над этой загадкой: в нескольких шагах от Смита стояли Фред и Джордж и по очереди, с невинными лицами, нацеливались волшебными палочками ему в спину, нашептывая что-то.

— Извини, Гарри, — сказал Джордж, поймав его взгляд, и широко ухмыльнулся. — Не мог удержаться. Это слишком забавно.

Гарри, сдерживая улыбку, обходил другие пары и пытался поправить тех, кто действовал неправильно. Джинни стояла против Майкла Корнера; у неё получалось очень хорошо, её заклинания были быстрыми и точными, а Майкл либо был слаб в защите, либо не хотел обезоружить её, слишком увлечённый её изящными движениями. Эрни Макмиллан чересчур размахивал волшебной палочкой, совершая слишком широкие, предсказуемые движения, так что противник успевал легко проникнуть под его защиту. Братья Криви сражались увлечённо, но бестолково — их беспорядочные заклинания больше всего заставляли книги прыгать с полок и падать на пол, создавая настоящий хаос. Полумна тоже действовала неуверенно, её движения были плавными, но непредсказуемыми: иногда у Джастина Финч-Флетчли палочка вылетала из рук, а иногда только волосы вставали дыбом, когда её заклинание проходило в опасной близости.

— Всё, стоп! — оглушительно крикнул Гарри, пытаясь перекричать царивший шум. — Стоп! СТОП! — Но его голос тонул в гуле и свисте заклинаний.

«Мне нужен свисток», — отчаянно подумал он, и в ту же секунду на ближайшей полке с книгами появился ярко-красный свисток. Гарри схватил его и громко, пронзительно свистнул. Звук эхом разнёсся по комнате, мгновенно прорезая весь шум. Все опустили свои волшебные палочки, застыв в абсолютной тишине.

— Это было неплохо, — сказал Гарри, его голос был чуть хриплым, — но до совершенства ещё далеко. Многие из вас очень старались, но нужно больше контроля.

Захария смотрел на него недовольно, явно недовольный своей ролью жертвы близнецов.

— Попробуем ещё раз! — решительно скомандовал Гарри.

— Экспеллиармус! — гаркнула Блэк, даже слишком громко, отчего рядом стоящая Джинни вздрогнула от неожиданности. Её заклинание было мощным, точным и неумолимым.

Палочка Невилла резко вырвалась из его рук, словно подхваченная невидимым потоком воздуха, и пригвождилась прямо в руки волшебницы напротив него, которая поймала её, словно она была лёгкой перышком. Мелисса, не испытав абсолютно никаких эмоций от этого, лишь с лёгким скучающим выражением лица отдала Долгопупсу её обратно.

«Слишком скучно. Слишком просто, ты можешь больше их всех вместе взятых. Отпусти себя, дай выход своей истинной силе...» — неожиданно, словно ледяной шепот змеи, в голове Мелиссы появился шипящий, хриплый голос, который она не слышала раньше.

Мелисса ощутила, как кожа спины покрылась мурашками, пробегая от затылка до поясницы. Она резко покачала головой, пытаясь отогнать непрошеную мысль, сжимая древко своей палочки сильнее, до побеления костяшек. Ноги стали ватными, отчего ступни ослабли, будто и вовсе исчезая, и она почувствовала, как её шатает. Она поморщилась, ощущая странные, пугающие чувства, которые рвались наружу, словно пытаясь вырваться из её тела.

— Экспеллиармус! — быстро, с искренним воодушевлением, произнёс Невилл, и палочка Мелиссы, выпущенная из её внезапно ослабевших пальцев, мягко приземлилась на пол около его ног.

«Отомсти ему. Не дай никому направлять на тебя заклинания без твоего согласия. Ну же, ты же хочешь, очень хочешь...» — противный, шипящий голос, пронизанный едкой, холодной яростью, вновь прошёлся по головному мозгу Блэк, будто острым лезвием задевая его внутренности, заставляя их сжиматься. Он был сладок и ужасен одновременно.

Она зажмурилась, стиснув веки так сильно, что перед глазами заплясали разноцветные пятна. Дыхание сбилось, превратившись в прерывистые, хриплые вздохи. Ей сейчас хотелось расцарапать всё тело, разодрать кожу в клочья, лишь бы заглушить эту невыносимую внутреннюю борьбу с самой собой, с этим голосом, что душил её глотку, пытаясь захватить контроль.

«Нет, я не хочу», — мысленно, с невероятным усилием, отчётливо выдавила она из себя, пытаясь сопротивляться этой тёмной, зовущей силе.

Мелисса была готова поклясться, что внутри неё словно боролись две личности — одна, знакомая и стремящаяся к свету, и другая, древняя, пробуждающаяся, полная мрака и разрушения. Вены на её руках и шее набухли и начали пульсировать, отчего кожу словно стянуло. Она прикусила кончик языка, ощущая металлический, горький привкус крови, и этот физический дискомфорт помог ей хоть немного сосредоточиться. Карие глаза налились странной, зловещей темнотой, когда она их распахнула, а зрачки сузились, словно у хищника.

— Акцио, палочка! — прошипела она, её голос был низким и резким, едва различимым для Невилла.

Деревянная палочка тут же прилетела в её пальцы, которыми она грубо, почти болезненно схватила древко, ощущая, как оно дрожит от остаточных чар. Она тяжело дышала, воздух казался густым и обжигающим. Было дурно, как будто она только что пробежала марафон, а не просто практиковала обезоруживающее заклинание. От неё исходила волна чего-то тёмного и опасного, заставляя Невилла невольно отступить на шаг.

***

3 ноября.

Утро ноябрьского дня выдалось прохладным, мрачным и безрадостным. За окном старинного поместья Блэков, словно предвещая тоску, тучи обволокли небо, закрывая его в плотных, серых объятиях, не пропуская ни единого лучика света. В этот день, 3 ноября, тридцать шесть лет назад, в этом самом поместье произошли события, которые на короткое время преобразили его вековую, суровую атмосферу. С того памятного 1959 года и на протяжении нескольких лет после, в этих мрачных стенах царила непривычная домашняя атмосфера уюта и тепла, рождённая появлением двух маленьких комочков счастья.

Появление двух первенцев — Сириуса и Адары — для Вальбурги и Ориона Блэков выдалось поистине счастливым моментом, хотя и омрачённым вековым давлением рода. Рождение сына-наследника, который в будущем должен был возглавить их древний и славный род, было воспринято с гордостью и облегчением. А вот дочь, чудесная, красавица Адара, которая, по мнению родителей, в будущем должна была переплести нити своей судьбы с одним из чистокровнейших отпрысков знатных семей, стала для Ориона Блэка особенно драгоценной. Он всегда, в тайне от всех, желал дочь. Как бы он ни ценил традиции своей семьи, с какой бы показной гордостью ни относился к рождению наследников мужского пола, дочь была его маленькой, светлой мечтой, самым заветным желанием. Потому появление двойни, близнецов, стало для родителей настоящим, несказанным счастьем, нарушившим строгий протокол их жизни.

С того славного дня, когда на свет явились наследник чистокровного рода Блэк и долгожданная дочь Ориона и Вальбурги, прошло тридцать шесть лет. Кто бы в тот день, наполненный радостью и предвкушением будущего, мог знать, что через шестнадцать лет, в 1975 году, старший сын станет носить позорное для их рода звание предателя крови, а дочь, любимица Ориона, «умрёт» в свои двадцать один год, в 1980 году, оставив за собой лишь болезненные воспоминания и загадки.

Адара, сейчас живая, но скрытая от мира, поистине жалела о том, что родители так и не узнали при жизни о том, что она всё ещё находится на этом свете, дышит и живёт. Но как бы волшебница ни желала снять покровы тайны, знать о том, что она жива, никто не должен был, пока ей не будет гарантирована хоть какая-то минимальная безопасность. Нельзя, конечно, сказать, что сейчас она абсолютно в безопасности, но всё же она стала мудрее, сильнее, храбрее.

Родителей урождённая Блэк по-настоящему любила, хотя их любовь была спрятана за фасадом строгих правил и холодной аристократической гордости. Она разделяла их взгляды на жизнь, но главное — получала ласку и нежность, скрытую от лишних глаз, словно драгоценные сокровища.

Адара была дочкой своего отца — это знали, казалось, все вокруг, кто хоть немного наблюдал за ними. Стоило уголкам пухлых губ дочери непривычно опуститься вниз, Орион Блэк уже был готов придушить того, по чьей вине это случилось, превращаясь из сдержанного Лорда в разъярённого защитника. Орион свою единственную дочь баловал до неприличия, позволяя ей многое. Маленькая Ада всегда могла прийти к отцу, зная, что он сделает всё, что она пожелает, лишь бы вновь увидеть красивую улыбку на её лице, что всегда ему напоминала юную, счастливую улыбку его собственной жены.

Сириус же был сыном своей матери. Как бы он ни отрицал свою принадлежность к роду, он являлся ребёнком Блэков, он сам по себе был Блэк до мозга костей, в каждом своём движении, взгляде, даже если его убеждения были прямо противоположны. Вальбурга своего старшего отпрыска любила, какой-то своей черствой, холодной любовью, пропитанной гордостью за чистоту крови, но любила. Во многом Сириус походил на свою мать: их несгибаемый, гордый характер, вспыльчивость и необузданность — всё это они унаследовали от Вальбурги.

В отличие от них, сдержанный, хладнокровный Регулус больше походил на своего отца, предпочитая скрывать свои эмоции под маской безразличия. Конечно, в их доме вниманием не был обделён ни один из троих детей, но несмотря на это, можно было заметить некие особенности и нюансы во взаимоотношениях каждого ребёнка со своими родителями.

Сейчас, сидя на мягком диване гостиной, окутанной в тёплый, белоснежный плед, которым Орион всегда укрывал дочурку на ночь, целуя её в лоб, Адара вспоминала детство с какой-то горьковатой, грустной улыбкой. Воспоминания нахлынули, словно волны, принося с собой и тепло, и боль. Она поймала себя на мысли, что до безумия хотела бы ощутить свой тридцать шестой день рождения так, как он ощущался в далёком детстве, когда мир казался таким простым и полным чудес. Хотелось бы вновь увидеть на своей прикроватной полке пышный букет белоснежных роз – их лепестки, казалось, мерцали в утреннем свете. Эти розы отец ежегодно дарил ей, нежно говоря, что они, чистые и безупречные, олицетворяют его маленькую принцессу, его любимую Адару. Хотелось вновь посмотреть на забегающего в гостиную с растрепанными кудрями в черной атласной пижаме Сириуса, который на хмурый взгляд матери весело отвечает: «Сегодня мой день рождения, мне можно всё». И Вальбурга в ответ закатывает глаза, но молчит, действительно позволяя сыну находиться на семейном завтраке в неподходящем виде. Так хотелось вновь дразнить Сириуса, напоминая ему, что Адара старше его на целых пятнадцать минут. А Сириус всегда на это надувал губы, обиженно скрещивая руки на груди и бурчал: «Почему матушка не могла родить меня первым? Это несправедливо!» – в его голосе слышалась нарочитая обида, которую она обожала. Хотелось нежно затискать за щёки младшего брата, Регулуса, крепко-крепко обнимая его и слушая его всегда такие трепетные, искренние и нежные поздравления, полные застенчивой любви, не похожие на бурные проявления Сириуса. Хотелось ощутить знакомый, неповторимый вкус праздничного пирога, который Кикимер, готовил лишь в этот единственный день в году. Мягкий, воздушный бисквит, пропитанный ароматами мёда, тёплых орехов, сочной вишни, пряной корицы и ещё чего-то сладкого, совершенно неуловимого, что сейчас, годы спустя, волшебница могла назвать одним словом: «детство». И даже несмотря на то, что точно такой же пирог сейчас стоял на круглом столе, манящий своим видом и ароматом спелой, непонятно откуда взявшейся вишни, вкус его был вовсе не таким, как в детстве. Он был иной, пропитанный горечью потерь и отголосками давно ушедшего, навсегда оставшегося лишь в воспоминаниях.

Сириус, как бы он ни отрицал это на людях, с бравадой отрекаясь от рода, в такие моменты тоже скучал, глубоко в душе. Он в глубине сердца, где-то там далеко-далеко, всё же любил свою семью. Разве возможно такое, чтобы люди, которые дали тебе жизнь, находились рядом столько лет, были ненавистны на все сто процентов? Сириус точного ответа не знал, но тем не менее, сложная, запутанная привязанность к семье в его ещё не до конца повзрослевшем сердце присутствовала, несмотря ни на что. Он сейчас, спускаясь по скрипучей, старинной лестнице родового дома, каждый шаг которой отдавался эхом в тишине, уловил себя на мысли, что даже портрет Матушки, обычно такой крикливый и грозный, непривычно молчит. Точь-в-точь как в детстве, когда Вальбурга не смела ругать именинника, даже если он совершал самые отчаянные проказы в этот особенный день.

Блэк усмехнулся своим мыслям. Его дни рождения в Хогвартсе всегда сопровождались не просто вечеринками, а настоящими, гремящими на весь замок праздниками в гостиной Гриффиндора. Наверное, все ученики Хогвартса знали, что третьего ноября – это день рождения главного ловеласа всех факультетов, богатого наследника чистокровного рода Сириуса Блэка, и его не менее очаровательной, стервозной, но бесконечно всеми любимой сестры Адары Блэк.

Мародёры, не скупясь на проявления привязанности, всегда душили его объятиями прямо в кровати с самого утра, ведь друзья, как и настоящие братья, делили одну комнату. Джеймс Поттер, сияющий, обнимал лучшего друга за шею, громко, во весь голос крича одну и ту же, ставшую уже традицией фразу: «У моего брата день рождения! С днём рождения, Бродяга!» Римус Люпин, сдержанный и уставший, располагался около бока Блэка, тихо кряхтя: «Заткнись, Джеймс, мои ушные перепонки не выдержат этого шума...» А полный мальчишка Питер Петтигрю, робко, но преданно, располагался сверху, молча радуясь, что может носить гордое звание друга Сириуса Блэка. Тогда всё было так беззаботно и просто. Никто и не думал о предательстве, о смерти, о жестокости войны, о потерях. Главными проблемами были лишь выдумка новых, грандиозных шалостей, вечно отшивающая Джеймса Лили Эванс и, конечно же, постоянно крутящийся вокруг неё Снейп.

Когда Сириус ступает в гостиную, его шаги непривычно мягкие, и замечает хрупкий силуэт своей сестры, сидящий на диване, ему совершенно не верится, что им обоим уже тридцать шесть. Кажется, что сейчас перед ним до сих пор сидит его маленькая, озорная сестра Адарка (за эту фамильярную форму имени он всегда получал гулкое шипение сестры и демонстративное закатывание глаз, но никогда не переставал её так называть), которую отец только что укрыл пледом, а она шептала ему на ухо их маленькие, детские секреты. Когда из этой маленькой, харизматичной, но уже тогда властной аристократки выросла такая мудрая, измученная, но невероятно сильная женщина? Сириус не успел этого заметить, и это осознание кольнуло его сердце.

Он чувствует нежный, сладкий запах выпечки, который привычно всегда исходил в их дни рождения, наполняя весь дом уютом. Видя на столе всё тот же пирог, пышно украшенный спелой, непонятно откуда взятой, словно из летнего сада, вишней, он невольно улыбается. Блэк не успевает остановить ползущие вверх уголки губ, потому сейчас он искренне, нежно, по-детски улыбается, его глаза блестят, когда он бесшумно двигается к дивану. И совсем не по-аристократически, и уж тем более не подобающе тридцатишестилетнему мужчине, он словно юный мальчишка, с размаху прыгает на диван, головой приземляясь прямо на колени сестры. Она демонстративно цокает языком, закатывая глаза, словно говоря: «Опять ты за своё, Сириус!», но губы её всё-таки дёргаются в еле заметной, но такой искренней, тёплой улыбке.

— С днём рождения, Адарка! — звонко, с лёгкой хрипотцой в голосе, радостно говорит Сириус, прижимаясь к её бёдрам.

Адара готова была поклясться, что на её коленях сейчас лежал одиннадцатилетний брат в своей чёрной атласной пижаме, а не взрослый, хоть и по-прежнему озорной, мужчина. Она улыбается, так нежно, так искренне, что сердце её сжимается от тепла. Она даже не бранит его за эту дурацкую, глупую форму имени, что всегда раздражала её до безумия, вызывая показное недовольство.

— С днём рождения, мой младший на пятнадцать минут брат, Сириус Орион Блэк Третий, — отвечает она, слегка поглаживая его по волосам.

И на мгновение мир вокруг них замирает. В этой небольшой гостиной, окутанной тёплым светом и ароматом вишнёвого пирога, они словно возвращаются в прошлое. Они же могут себе позволить побыть хотя бы пару минут вновь детьми? Забыть про все проблемы, про жестокие стереотипы, про тяготы взрослой жизни, про горечь потерь. Просто вернуться в беззаботное, мягкое детство, где единственной заботой было, кто родился первым.

— Адарка, теперь это не просто примечательный факт. Это значит, что ты стареешь раньше меня, — Блэк ловко поднялся с женских колен, уворачиваясь от протянутой руки сестры, которая грозилась его ударить.

Он откинулся на спинку дивана, запрокинув голову, и хрипло рассмеялся, в его смехе слышались знакомые нотки собачьего лая, от которых Адара всегда закатывала глаза.

— Ты гад, Сириус, — зашипела на него сестра, но тут же сама заразилась его неудержимым смехом, и звонкий, счастливый смех заполнил гостиную, на миг развеяв накопившуюся годами тоску.

Зашедший в комнату Кикимер, с тихим шорохом скользя по ковру, заставил их обоих мгновенно выпрямиться, словно по команде, и вспомнить, что они — чистокровные аристократы Блэки, которым уже тридцать шесть, а не балующиеся подростки. Кикимер, его крючковатый нос сморщился от неприязни, брезгливо оглядел Сириуса с головы до ног, словно тот был отвратительной букашкой. Руки его были скрещены за спиной.

— Хозяйка Адара, позвольте Кикимеру принести свои поздравления с Вашим днём рождения, — прокряхтел эльф, его голос был скрипучим, как несмазанная дверь. — В этот день мои господа, Орион и Вальбурга Блэк, были безмерно счастливы вашему появлению на свет, ибо вы – истинное дитя Рода! — Он низко поклонился в ноги Адаре, почти касаясь лбом пола, в ответ на что получил лишь мягкий, но благодарный кивок волшебницы.

— Если ты уже совершенно позабыл, — пробурчал Сириус, его голос был полон обиды, — то замечу, что в этот день они делили счастье появления и меня на свет! Я тоже Блэк, между прочим!

— Господин — редкостная свинья, которая всё испортила своим гадким поведением! — зашипел Кикимер, его маленькие глаза злобно сверкнули в сторону Сириуса. — Госпожа Аврора оставила мерзкому подлецу, — он почти плюнул эти слова, — на кой-то чёрт подарок. Попросила Кикимера отдать, когда Господин соизволит отпраздновать свой день рождения вновь в этом доме! Какая же Госпожа Аврора мудрая, что выбрала Хозяина Регулуса вместо гадкого подонка, очернившего имя Рода! — закончил он, его голос был полон презрения, а Адара лишь беспомощно покачала головой.

Сириус ощутил, как слова Кикимера, словно острые кинжалы, кольнули его прямо в сердце, разжигая старую, никогда не заживавшую рану. Его ноздри раздулись от ярости, а вены на лбу начали пульсировать, отчётливо проступая под кожей.

— Заткнись, Кикимер! Выполняй приказ Госпожи Авроры молча! — громко рявкнул Сириус, его голос дрогнул от сдерживаемой ярости, и он сжал кулаки, пытаясь удержать себя от того, чтобы просто прогнать этого домовика.

Кикимер, с видом полного отвращения, достал из-за спины свои морщинистые, узловатые руки и протянул Сириусу запечатанный конверт, а рядом с ним — удивительную Каменную чашу с искусно вырезанными на ободке древними рунами и небольшой, изящный бутылёк с мерцающей серебряной жидкостью, закрытый плотной пробкой.

Сириус тут же, словно загипнотизированный, принял предметы, его сердце замерло в груди, когда он принялся рассматривать их с невероятной тщательностью, почти благоговением. Тем временем Кикимер, всё ещё что-то злобно бормоча себе под нос и бросая проклятия на "предателя крови", поспешил прочь из гостиной, оставив брата и сестру наедине с этой неожиданной тайной.

Сириус, его руки заметно дрожали, принялся раскрывать старый, но идеально сохранившийся конверт. От пергамента до сих пор исходил едва уловимый, но такой знакомый и сводящий с ума аромат мяты и нежных пионов, который мгновенно вызвал у Сириуса бурю чувств, почти безумных, смешивая тоску, любовь и боль. Низ живота больно скрутило, словно от удара, а сердце пропустило несколько ударов, бешено застучав в ушах. Воздух в лёгких словно сгустился, и мужчине стало невыносимо сложно дышать, когда его взгляд упал на до боли знакомый, изящный наклонный почерк Авроры.

«Дорогой Сириус,

Я знаю, что это письмо дойдёт до тебя только тогда, когда ты будешь праздновать свой день рождения в этом поместье... когда, наконец, вернешься домой. Я знаю, что ты на меня сильно злишься и, возможно, не захочешь слушать моих слов. Многого говорить я и не буду. Но я уверена, что ты имеешь право знать всю правду, всю правду нашей любви, всего, что произошло... Открой это воспоминание, этот флакон, и оно расскажет тебе всё. Оно расскажет тебе всю правду...

С днём рождения, Mon amour. (Моя любовь) Будь счастлив.

С любовью,Твоя Аврора Блэк.»

Сириус ощутил, как его глаза мгновенно остекленели, а руки начали неконтролируемо трястись. В нём боролось безумное желание закричать на весь дом, приняться крушить всё вокруг, оглушая тишину яростными, полными боли криками. Он с силой сжал свои волосы на висках, оттягивая непослушные кудри, и продолжал вглядываться в письмо, словно пытаясь прожечь его взглядом. Каждое слово отзывалось безумно гадкими, тошнотворными чувствами в его душе, перемешиваясь с такой сильной любви. Каждое предложение, каждое слово, казалось, было озвучено в его голове мягким, но таким отчётливым голосом любимой волшебницы, её интонации, её смех, её печаль...

Прошло всего пару долгих минут, прежде чем он, с трудом сдерживая себя, принялся дрожащими пальцами раскрывать крошечную пробку флакона и вылить мерцающую серебряную жидкость в Омут памяти. Не успела его сестра произнести и слова, даже не успела подойти к нему, как он, не раздумывая, окунулся в бурлящие воспоминания Авроры, исчезая в них без следа.

***

Ноябрь 1979 года.

— Пап, ну я же люблю его! Люблю всем сердцем! Пойми ты наконец! — отчаянно, почти на грани истерики, выкрикнула Аврора, её голос срывался на болезненный шёпот. Голос её предательски дрогнул, а к глазам неумолимо подступили жгучие, обидные слезы, которые она так отчаянно, но тщетно старалась сдержать, лишь сильнее обжигая свои щеки.

Абраксас Малфой тяжело, прерывисто вздохнул, его широкая грудь поднималась и опускалась под дорогим сюртуком. В этом вздохе слышалась вся глубина его отцовской боли, безысходности и невыносимого выбора, который ему предстояло сделать. Он с нескрываемой грустью, полной сочувствия к её страданиям, но и с непреклонной, выстраданной решимостью, смотрел на свою единственную, любимую дочь, на её заплаканное, искажённое страданием лицо, зная, что сейчас причиняет ей боль, но веря в необходимость этого.

— Аврора, милая моя, — начал он тихо, его голос был мягок, словно шёлк, но тверд, как сталь. — Он ведь прекрасно знал... прекрасно осознавал, что случится с его положением, с его древним именем, после этого безрассудного, импульсивного побега из Рода. Он знал, что его имя будет выжжено с гобелена его предков. Он знал, что его семья отречётся от него, как от пустого места, как от предателя. Знал, на что идёт, моя девочка. Он знал, что вы... что вы не сможете быть вместе так, как вы мечтали, как планировали. Он знал, что вам не суждено было насладиться тем счастьем, которое вы оба представляли себе. Но скажи мне, Аврора, неужели хоть что-то из этого его остановило? Заставило задуматься, переосмыслить свои решения? Неужели он хоть на секунду задумался о твоих чувствах, о твоём будущем?

Аврора резко смолкла, слова отца, холодные и неоспоримые, больно ударили по самому сердцу, словно ледяной кинжал. Она судорожно прикусила нижнюю губу, до крови, пытаясь подавить подступающие, душащие рыдания, ощущая, как ледяная дрожь окутала все ее тело, пронизывая до костей. В ее памяти, словно наяву, всплыл один из их разговор: как она умоляла Сириуса не сбегать, как со слезами на глазах объясняла ему, к каким необратимым, разрушительным последствиям это приведет для них обоих, для их будущего. Но его это действительно не остановило. Он был так упрям, так самоуверен в своей правоте. Ведь всего через какой-то жалкий месяц после его побега из мрачного, пыльного поместья Блэк, должна была состояться их долгожданная помолвка, обручение двух древних, могущественных родов. Но даже это, казалось бы, такое важное событие, его не остановило, совсем нет. На душе стало невыносимо вязко, тоскливо и горько, словно ее сердце окунули в ледяную смолу, которая медленно, но верно застывала, заключая её в плен безысходности.

— Отец, ты постоянно ей потакаешь! Твоя излишняя мягкость уже переходит все границы! — внезапно, резким, ледяным тоном, полным неприкрытого презрения, в их тяжёлый разговор вклинился Люциус, который до этого молча, словно мрачная тень, стоял у камина, скрестив руки на груди, его фигура была напряжена. Его голос был настолько холодным и безжалостным, что у Авроры по бледной коже пробежали мурашки, а сердце сжалось от страха. — Я не позволю ей позорить наш род! Не позволю, чтобы она стала такой же никчёмной предательницей крови, как этот ее непутёвый Блэк, что променял честь на грязные идеалы! Поверь мне, Аврора, — он перевел свой пронзительный, холодный взгляд на сестру, его глаза блестели опасным, хищным блеском, — Пожирателям Смерти не составит ни малейшего труда найти и... устранить его. Ты же знаешь, если понадобится, я лично это устрою. И никто не посмеет мне помешать. Никто.

Аврора с последней, отчаянной надеждой взглянула на отца, ее глаза молили о заступничестве, о том, чтобы он сейчас же остановил Люциуса, сказал, что тот слишком груб, слишком жесток, что никто никого убивать не будет, что это лишь пустые угрозы. Но Абраксас лишь едва заметно, почти неуловимо, кивнул, его лицо было бледным и измождённым, но он молчаливо соглашался со словами старшего сына, словно признавая свою беспомощность перед лицом обстоятельств. Он встретился взглядом с заплаканными глазами дочери, в которых сейчас плескалась невыносимая боль, ужас и осознание полного, безвозвратного краха всех ее надежд и мечтаний.

— Это вынужденные меры, Аврора, пойми, — голос отца звучал глухо, почти безжизненно, словно он говорил слова приговора не только ей, но и самому себе. — Завтра состоится твоя помолвка с Регулусом Блэком. Это решение окончательное и обсуждению не подлежит. У тебя нет выбора. Не порти своё будущее, дитя моё. Не заставляй нас идти на крайние меры, на то, чего ты не хочешь видеть. — Слова отца прозвучали как смертный приговор, окончательный и бесповоротный, выбив из неё остатки сил.

Аврора резко, почти конвульсивно, вскочила на ноги, чувствуя, как земля уходит у нее из-под ног, а комната начинает вращаться. Не говоря ни слова, она выбежала из отцовского кабинета, больше не в силах сдерживать душащие ее рыдания, которые рвались из груди. Слезы градом, крупными, горячими каплями, потекли по ее бледным щекам, оставляя мокрые, обжигающие дорожки. Ей было больно, невыносимо, ужасно больно, словно сердце разрывалось на части. Хотелось кричать, крушить все вокруг, разнести вдребезги каждую деталь этого ненавистного, роскошного дома, который стал для нее золотой клеткой, тюрьмой. Она вихрем влетела в свою комнату, захлопнув за собой дверь так, что по стенам пронёсся эхо, и тут же, дрожащими руками, начала лихорадочно доставать из потайного отделения шкатулки свои бережно хранимые фотографии с Сириусом. Сквозь пелену слез она едва различала их счастливые, беззаботные лица, запечатлённые на пожелтевших снимках. Недолго думая, она принялась приклеивать их Заклятием вечного приклеивания, чтобы никто и никогда не смог их снять, уничтожить эти хрупкие свидетельства их запретной любви. Пускай их любовь, та, что навсегда останется выжжена в их сердцах, будет жить хотя бы здесь, на этих выцветших фотографиях, как вечное напоминание о том, что было и чего уже никогда не будет.

Девушка бессильно рухнула на кровать, её хрупкое тело сотрясалось от безудержных, беззвучных рыданий. Горячие слезы обжигали ее бледные щеки, а с дрожащих губ срывались тихие, надрывные всхлипы. Но сквозь пелену отчаяния, словно из пепла, в ней зарождалась холодная, отчаянная решимость.

Ей нужно это сделать. Ради него. Ради Сириуса. Ради их несбывшейся, но такой сильной любви.

***

Блэк вынырнул из воспоминаний Авроры, словно из ледяной воды, ощущая, как всё его тело трясёт. Ему было дурно, до ужаса больно и плохо. Голова кружилась, а перед глазами плясали чёрные точки. Сириус не удержался на ногах и рухнул на колени на старый, дорогой, но уже пыльный семейный ковёр. Органы внутри жгло, словно огнём, отдаваясь нестерпимой, пульсирующей болью. Ему было до ужаса душно, воздух казался слишком плотным, чтобы его вдохнуть. Он чувствовал себя так, словно его только что избили, словно вырвали из него что-то жизненно важное, оставив лишь зияющую пустоту и невыносимую боль.

Сердце Сириуса словно разбилось на тысячу крошечных осколков, каждый из которых вонзался в его внутренности, причиняя невыносимую, жгучую боль. Эта любовь, его несостоявшаяся любовь, убила Сириуса Блэка во второй раз. Она разрывала его душу на части, терзала все чувства, заставляя желать расцарапать собственное тело, лишь бы заглушить эту агонию. Он с грубостью вцепился в свои чёрные кудри, оттягивая их так сильно, что кожа головы натянулась, но физическая боль была ничто по сравнению с душевной. Он чувствовал себя гадко, отвратительно, до тошноты. Чувство вины и бессилия душило его, словно невидимая петля.

— Сириус, — тихо, с невыразимой жалостью прошептала Адара, опускаясь рядом с ним на холодный ковёр, её рука несмело коснулась его дрожащего плеча.

Ей, возможно, никогда не понять всей глубины тех чувств, что сейчас разрывали его на части, ту боль, что он носил в себе столько лет. Но острая, почти физическая боль за брата, что заполнила её сердце, заставила орган сжаться в спазме. Она до крови прикусила нижнюю губу, пытаясь сдержать собственные слёзы, не сводя с него своих серых глаз, полных сочувствия и безмолвной поддержки.

— Она любила меня, Ад... Любила, понимаешь? Её за Рега насильно выдали! Заставили! Она... Она любила меня до самого последнего дня, Ад... — голос Блэка непроизвольно дрогнул, превратившись в хриплый шёпот, полный невыносимой боли и отчаяния.

Он кое-как поднялся с колен, тяжело опустившись рядом с сестрой, облокачиваясь спиной на мягкую спинку дивана, словно ему не хватало сил держаться прямо.

— Сириус, я понимаю, что любые мои слова сейчас прозвучат мало успокаивающе, — мягко, но твёрдо начала Адара, поглаживая его по спине, пытаясь утешить. — Но если так случилось, значит, так должно было произойти. Ваша любовь была неимоверным, разрушительным чувством, которое, увы, настиг столь трагический конец. Ты не можешь винить себя в случившемся, Сириус. В этом нет ни капли твоей вины. Обстоятельства были сильнее вас обоих.

Блэк, словно обессиленный, уронил голову на плечо сестры, его непослушные чёрные кудри разметались по её груди, щекоча кожу. Он ощущал дрожь во всём теле, пронизывающую до костей. Ненависть к себе, к своей собственной слепой юношеской ревности и необузданной импульсивности, оттого, что он ей говорил, как относился, как обижал её своими поступками, разрывала его изнутри. Как бы Сириус ни хотел, но назойливое, мучительное воспоминание, словно коварный призрак, окутало его разум, утягивая обратно в прошлое, к тому Рождеству...

***

Декабрь 1979 года. Рождество.

Рождество для Мародёров было поистине тёплым и самым любимым праздником в году. Этот день был по-настоящему волшебным, окутанным невидимой пеленой чуда, проникающей в каждый уголок дома. В воздухе, густом и плотном, витал пьянящий, ни с чем не сравнимый запах хвои, свежих цитрусовых, пряного имбиря, сладкой корицы и чего-то ещё неуловимо домашнего, что проникало в самую душу, вызывая сладкую тоску. За окном, словно в сказочном танце, кружились крупные, пушистые снежинки, медленно опускаясь на землю и создавая уютные, мягкие сугробы белоснежного снега, искрящегося в лунном свете, словно алмазы. Казалось, лишь в Рождество можно было полностью отвлечься от окружающих проблем, нарастающих страхов войны и провести этот день в кругу самых близких, самых любимых людей, забыв обо всём на свете, хотя бы на короткий миг.

Дом Поттеров буквально кишел живыми напоминаниями о предстоящем празднике, каждый уголок был пронизан духом Рождества, от скрипучих половиц до высоких потолков. В большой, просторной гостиной, находившейся на первом этаже, возвышалась пушистая, пахнущая лесом ель, щедро украшенная множеством ярких, переливающихся рождественских игрушек, сделанных с любовью и бережно хранимых годами. На массивный, отполированный дубовый стол была уложена белоснежная, наглаженная скатерть, а сверху, словно сокровища, стояли разнообразные вкусности домашней выпечки, над которой весь день, с увлечением и любовью, колдовала Лили, её рыжие волосы были перехвачены лентой, а щёки раскраснелись от жара духовки.

Джеймс весь день с восхищением, не отрывая взгляда, наблюдал за своей женой, ощущая, как сердце его пропускает удары от каждого её движения, от каждого нежного слова, от каждого взгляда её изумрудных глаз. Лили была для него не просто любимой женщиной – она была воплощением слова «дом», его надёжной гаванью в этом бушующем, опасном мире. Рыжеволосая, любимая ведьма, с красивой россыпью золотистых веснушек на щеках и изумрудными, словно застывшие лесные озёра, глазами, которые юного Поттера покорили ещё курсе, наверное, на третьем, когда он был для неё лишь назойливым задирой. Сейчас это казалось поистине невозможным, невероятным, почти волшебным: что вместо отшивающей его когда-то одногруппницы Лили Эванс, возле него сидит его любимая до безумия жена Лили Поттер, которая носит под сердцем их будущего ребёнка, их надежду, их маленькое чудо, которое они уже так ждали.

Рядом, вокруг праздничного стола, сидят его верные друзья, неугомонные Мародёры, от чьего смеха и шалостей стены Хогвартса всегда стояли ходуном, а Филч рвал на себе волосы.

Сириус Блэк, урождённый чистокровный наследник одного из древнейших родов, сейчас сидит в смешном, но уютном красном свитере с изображением резвящегося оленя, который для него выбрал в качестве подарка сам Джеймс.

Рядом с ним расположился совесть их компании, рассудительный и душевный Римус Люпин, который привычно одет в мешковатый, мягкий свитер, но сегодня он был благородного, глубокого бардового оттенка, явно намекая на праздничное настроение.

Питер Петтигрю, поистине взволнованный в последние месяцы – видимо, нараставшая война так влияла на его и без того робкую натуру – сидел, съёжившись, в белом свитере в крупный красный горох, его взгляд был несколько рассеянным.

А около Пита, словно нежная, но стойкая роза среди сорняков, расположилась Аврора Малфой, ныне Блэк. О том, что Ава будет носить эту фамилию, Мародёры шутили ещё с курса третьего, если не раньше, и их шутки оказались пророческими, хоть и в итоге эту фамилию она получила вовсе не от замужества с Сириусом. Несмотря на то, что Аврора была уже замужней девушкой, и её муж, Регулус Блэк, явно осуждал подобную "грязнокровную" компанию, Аврора сейчас сидела с ними, разделяя этот тёплый, семейный праздник с любимыми друзьями, забывая на время о своём строгом статусе и обязанностях. На волшебнице была изящная зелёная, словно бутылочное стекло, блузка с большим, пышным бантом на шее, подчёркивающая её тонкую шею, и стильная чёрная кожаная юбка, непривычно смелая для чистокровной леди, но идеально подходящая её бунтарскому духу. И Джеймс был готов поклясться, что за этот вечер он видел не менее десяти раз, как взгляд серых, глубоких глаз его лучшего друга скользил по ней, задерживаясь на её лице, её руках, её улыбке.

Любовь Сириуса Блэка к ней порой была похожа на безумие и одержимость, на какую-то дикую, необузданную стихию, что не поддавалась контролю. Такова была любовь Блэков – собственническая, всепоглощающая, граничащая с проклятием, способная как созидать, так и разрушать. Сириус мог всё крушить вокруг себя, орать от своей ревности, распирающей его грудь, словно невидимый зверь, пытаясь вырваться на свободу. Он мог злиться, совершать омерзительные, порой жестокие поступки по отношению к ней, говорить обидные слова, но все, кто знал его, кто видел их вместе, знали одно: Аврору он любил до потери памяти, до исступления, до последней клетки своей души. Его любовь была сильной, но порою слепой и разрушительной, оставляющей глубокие, незаживающие шрамы. Его любовь была сильной, но порою слепой и разрушительной, оставляющей глубокие, незаживающие шрамы. Ни одна мимолётная интрижка с вешающимися на него девушками в Хогвартсе не сравнится с ней, ни одну девушку на этом свете он не сможет так полюбить, как её.

Джеймс был рядом с другом после их внезапного, болезненного расставания, которое по сей день являлось для Поттера неразрешимой загадкой. Аврора любила импульсивного, порой безрассудного Сириуса не меньше, чем он её. Она всегда ему всё прощала, на многое закрывала глаза, терпела его выходки и вспышки ревности. А потом, однажды, просто пришла и безэмоционально заявила о том, что никакой любви никогда не было, что она всегда любила его младшего брата, Регулуса, и выходит за него замуж. С холодной отстранённостью она добавила, что с Сириусом у них и так никогда ничего бы не вышло, ведь они слишком разные.

Сириус и Ава и вправду были разными, словно огонь и лёд, но разве противоположности не сближаются, создавая нечто уникальное? Поверить в то, что она и вправду не любила Сириуса, было невозможно, но ему пришлось смириться, ведь её свадьба с Регулусом Блэком и вправду состоялась, о чём громогласно гласили статьи в «Ежедневном Пророке», которые Сириус яростно рвал на мелкие клочки, пытаясь разорвать и свою боль.

— Рим, ты будь осторожнее, — произнёс Джеймс, понизив голос, словно боясь быть услышанным. — Говорят, Волан-де-Морт подкрепил к себе множество оборотней, и они особенно активно ищут новых сторонников. Тем более, если учитывать, что они недавно тебя искали... и не оставляли попыток.

Джеймс откинулся на спинку своего стула, тяжело вздохнув, и устало потёр переносицу. Как бы они ни хотели, про войну, идущую за окном, забыть было невозможно. Смерть буквально дышала им в спину, её холодное присутствие ощущалось даже здесь, в уютной гостиной, наполненной смехом и запахом выпечки.

— Не обсуждай подобные вещи, дружище. Среди нас же всё-таки жёны Пожирателей Смерти сидят, — Блэк пьяно усмехнулся, его взгляд, мутный от огневиски, цепко держал напротив сидящую Аврору, словно пытаясь прожечь в ней дыру.

Джеймс переглянулся с женой, их взгляды встретились в немом понимании. Лили тяжело вздохнула, пожимая плечами, словно говоря: "Что поделаешь?" Римус нахмурил свои тёмные брови. Сначала он посмотрел на бледное, напряжённое лицо подруги, которая сегодня была непривычно молчаливой, почти безжизненной, и на её лице читалась скрытая слабость. Затем его взгляд переместился на Сириуса, который явно перебрал с огневиски, стакан которого он и сейчас крепко сжимал в руке, его пальцы побелели от напряжения.

— Сириус, не неси бред, — буркнул Люпин, его голос был строгим, но в нём слышались нотки усталости, забирая стакан из ослабевших пальцев друга.

Сириус что-то недовольно пробурчал в ответ, пытаясь выхватить стакан обратно, но Римус был непоколебим.

— Некоторые Пожиратели Смерти будут получше многих других, Блэк, — прошипела Аврора, её голос был низким и опасным, как шелест змеи. Её ногти, будто когти, впились в тонкую ткань колготок на ногах, сжимая светлую кожу бедра, пытаясь хоть как-то заглушить нарастающее внутри напряжение.

Сириус хмыкнул, его взгляд был дерзким и вызывающим, когда он медленно, словно хищник, поднялся на ноги. Его руки, мощные и жилистые, тяжело оперлись на стол, когда он склонился к лицу Авроры, сокращая дистанцию между ними. Она и глазом не моргнула, встречая его взгляд, вглядываясь в мутный, напряжённый туман серых глаз, зрачки которых расширились от алкоголя и нарастающей ярости. Если приглядеться к его расставленным на столе рукам, можно было заметить выпирающие синие пульсирующие вены. Он медленно склонил голову на бок, и чёрные кудри упали следом, закрывая часть лица.

— И что, это правда? — прохрипел Сириус, его голос был низким, почти угрожающим, пропитанным алкоголем и обидой. — Ты действительно так думаешь?

Аврора тут же поморщила нос, едва сдерживая гримасу от резкого, удушающего запаха алкоголя, исходившего от Сириуса. К горлу прилип ком тошноты, отчего она прикусила кончик языка, чтобы не выдать себя.

— Бродяга, успокойся, — Джеймс, видя, как ситуация накаляется, быстро встал с места, насильно усаживая Блэка обратно в кресло, его руки крепко схватили друга за плечи.

— Как будто Сириус неправду сказал, — буркнул до того молчавший Питер, его взгляд метался между Авророй и Сириусом, словно он не мог решить, кого из них больше боится.

Аврора ощутила, как ужасные чувства, словно цепкие когти, смяли всё внутри неё, выжигая остатки тепла. Она устало вздохнула, натягивая на лицо привычную маску безразличия, скрывающую все её настоящие, бушующие внутри чувства: боль, отчаяние, обиду и страх.

— Ребят, я пойду, мне пора, — Аврора поднялась на ноги, поправляя юбку, словно стряхивая с себя невидимые нити напряжения. — Спасибо за вечер. Лили, милая, еда была нереальной, как всегда. Ты превзошла себя!

Лили с Джеймсом обеспокоенно переглянулись, их взгляды полнились тревогой.

— Ав, ты чего? Оставайся ещё. Парни просто перебрали немного, не обращай внимания, — поспешил успокоить подругу Поттер, его голос звучал мягко и убеждающе.

— Нет, Джей, спасибо, мне правда пора, — Аврора натянуто, почти болезненно, улыбнулась, беря с вешалки своё серое пальто, готовясь к холодному миру за дверью. — Питер, — она обернулась к нему, её голос был тих, но пронизан сталью, — прошу тебя вспомнить о своих словах в следующий раз, когда будешь приглашать меня с мужем на ужин.

Питер тут же сжался, его лицо гнусно покраснело до корней волос, а Сириус бросил на него такой злобный, леденящий взгляд, который, казалось, пробирал до дрожи в костях, обещая недоброе.

Дверь резко распахнулась с оглушительным стуком, заставив Лили вскрикнуть от неожиданности. Джеймс, Сириус и Римус, словно по команде, мгновенно поднялись на ноги, молниеносно выхватывая волшебные палочки. На пороге, освящённом холодным лунным светом, проникающим с улицы, стоял высокий парень в длинном, до самых щиколоток, чёрном пальто, его руки были обтянуты тонкими кожаными перчатками. Его лицо, словно высеченное из камня, отличалось чёткими высокими скулами, острым подбородком и идеально ровным носом. Чёрные, как смоль, кудри спадали ровными, аккуратными завитками до самых ушей. Серые, тёмные глаза, полные высокомерия и неприкрытого презрения, медленно обвели людей, наполнявших тёплый, уютный дом. Регулус Блэк, с едва заметной, но отчётливой усмешкой, смотрел на их направленные палочки, которые юного Пожирателя Смерти, казалось, вовсе не смущали, лишь потешали.

Сириус, мгновенно узнав младшего брата, оскалился, словно дикий зверь. Комок смешанных, противоречивых чувств — ярости, обиды, но и какой-то странной, неискоренимой братской связи — окутал его, сжимая грудь.

— Да, Регулус, я уже ухожу, — поспешно, почти с облегчением, сказала Аврора, её голос был немного дрожащим.

Регулус лишь едва заметно кивнул, подставляя ей свой локоть, который волшебница тут же приняла, прижимаясь к нему. Он наклонился и легко, почти невесомо, поцеловал её в висок, словно ставя печать собственности, демонстрируя всем, кто здесь хозяин её судьбы.

— До свидания. Ещё раз спасибо за приятный вечер, — проговорила Аврора, её голос звучал нарочито вежливо и отстранённо, словно она зачитывала заранее заученный текст. Её глаза, потемневшие от слёз, старательно избегали взгляда Сириуса.

Пара вышла из дома, дверь за ними гулко, с каким-то зловещим окончанием, захлопнулась, словно отрезая их от всего мира. Эхо этого хлопка отдалось в оглушительной тишине гостиной, прозвучав как выстрел, возвещающий о непоправимом. Сириус тут же швырнул свою волшебную палочку на стол – она глухо стукнулась о дерево, отражая его внутреннюю ярость. Он накрыл лицо ладонями, пальцы впились в виски. Ему отчаянно захотелось выпить ещё столько же огневиски, сколько он уже выпил, чтобы заглушить эту невыносимую, ледяную боль, этот укол в сердце. Мир вокруг него словно зашатался, а воздух стал вязким и душным.

— Реджи, меня ужасно тошнит, — снаружи, откуда-то из-за закрытой двери, донёсся приглушённый, но отчётливый голос Авроры. Её голос звучал слабо, почти болезненно.

Римус нахмурил брови, его обычно спокойное лицо омрачилось тревогой. Он опёрся подбородком на кулак и повернулся к Лили, его взгляд был полон беспокойства.

— Лили, с ней всё в порядке? Она не болеет? — настороженно спросил Люпин, которому совершенно не нравилось сегодняшнее вялое, измождённое состояние подруги, её бледность и отстранённость.

Через несколько секунд все взгляды в гостиной, полные вопроса, тут же устремились на Лили. Она заметно помялась, её щёки слегка покраснели от неловкости, и она инстинктивно укуталась в воротник своего светлого свитера, словно пытаясь скрыться от всех этих взглядов.

— Аврора ждёт ребёнка, — её голос был чуть слышен, дрожал от волнения, но каждое слово прозвучало в оглушительной тишине так ясно, словно было произнесено в полный голос.

Эти слова, словно раскат грома, прозвучали в оглушительной тишине гостиной. Джеймс удивлённо вскинул брови, его рот приоткрылся от потрясения. Римус лишь медленно, задумчиво кивнул, его взгляд стал серьёзным и сосредоточенным. А Сириус... Внутри Сириуса всё мгновенно сжалось в ледяной комок, заставляя его резко прокашляться, словно пытаясь выплюнуть что-то горькое. Всё его тело вздрогнуло от неожиданного, ледяного осознания. Он моментально, словно от удара, отрезвел, сознание прояснилось, но это лишь усилило боль. Блэк тяжело, прерывисто дышал, пытаясь вдохнуть воздух, которого внезапно стало не хватать в лёгких.

— Какой срок, Лили?! — Голос Сириуса, до этого хриплый, прозвучал неожиданно громко и резко, почти срываясь на крик. Он не отрывал взгляда от Лили, словно пытаясь прочесть истину в её глазах, получить ещё одно, более детальное подтверждение.

Лили неуверенно пожала плечами, её взгляд опустился. Она нервно заправила за ухо выбившуюся рыжую прядь волос.

— Не знаю точно, Сириус. Вроде бы, месяц... или около того, она не говорила деталей.

Блэк низко, утробно прорычал, подобно загнанному в угол зверю. Ярость и отчаяние смешались в этом звуке, заставляя его казаться более диким, чем когда-либо. Настолько омерзительно, гадко и бессильно он себя ещё никогда не чувствовал в жизни. Это было хуже любого проклятия, любого наказания, любого заключения. Его любовь, его надежды, его будущее – всё это было растоптано грязной подошвой чужой обуви, размазано вместе с грязью и прахом, превращено в ничто. С его пульсирующего, дрожащего пальца непроизвольно вырвалась тонкая, но мощная струйка необузданной магии. Стеклянный стакан с огневиски, стоявший на столе, взорвался с оглушительным звоном, разлетаясь на тысячи крошечных осколков. Янтарная жидкость тут же полилась по столу, стремительно расползаясь и пачкая светлую, накрахмаленную ткань скатерти уродливыми, тёмными пятнами, словно кровь. Это был крик его души, безмолвный, но разрушительный.

! Подписывайтесь на тгк: lalala-lalala-h (прямая ссылка есть в профиле)