39. Оружие войны

Ночь 4 сентября.

Порой, чтобы спасти целый мир, приходится пожертвовать одним. Но стоит ли эта жертва? Стоит ли отдавать одну-единственную жизнь ради блага всего человечества, ради сотен и тысяч других судеб? Ответа на этот извечный, мучительный вопрос не существовало. Его нельзя было отыскать в древних фолиантах, пропахших пылью веков, нельзя было услышать из уст величайших волшебников или философов, ибо ответ на такой фундаментальный вопрос у каждого человека был свой, уникальный, определяемый его совестью, убеждениями и, прежде всего, личными привязанностями.

Вероятно, большинство бы без колебаний ответило «да», утверждая, что ради спасения бесчисленных семей, ради тысяч невинных душ детей, которые ещё не успели познать жизнь, стоит пожертвовать одним, единственным, незначительным в масштабах мира индивидом.

Но что, если этот «один» оказывается слишком важным, до боли близким сердцу, настолько, что его потеря способна обрушить весь твой мир? Что, если он является целым миром для того, кто стоит перед этим страшным выбором? В таком случае кажется, что на весь остальной мир можно просто плюнуть, забыть о его существовании, потому что весь мир – это и есть этот «один». Пусть все невинные люди страдают, пусть ежедневно умирают сотни, тысячи – лишь бы не видеть белое, бездыханное тело единственного, кто дорог, кто составляет смысл твоего существования.

Адара всегда была той, кому абсолютно наплевать на судьбу мира. Пусть люди кричат от боли, пусть страдают в муках, пусть погибают в огне войны или от тёмных чар – лишь бы эта страшная участь не настигла её близких, её собственный, хрупкий, но до боли любимый мир. Она с лёгкостью позволила бы всему окружающему миру рухнуть в бездну, стать пеплом и прахом, лишь бы защитить дорогого человека.

Сириус в этом плане был точь-в-точь такой же, как его сестра, воплощая в себе эту тёмную, но непоколебимую, почти фанатичную преданность. Да, кажется, все Блэки придерживались этой тенденции, этого негласного кредо, которое передавалось из поколения в поколение. Они были готовы голыми руками перегрызть глотки тем, кто посмел бы посягнуть на их семью, показать, что такое на самом деле гнев Блэков – одна из тех смертных ошибок, которые, по их собственному убеждению, род Блэков грешит с гордостью.

Блэки в состоянии истинного, испепеляющего гнева становились настоящими безумцами, не знающими страха и границ, способными на самые страшные деяния. Они и вправду могли разорвать противника голыми руками, если тот осмелился тронуть что-то или кого-то, что принадлежало потомкам великого и гордого чистокровного рода Блэков. Их ярость была стихией, разрушительной и неуправляемой, и они использовали её без тени сомнения.

Кабинет директора освещался лишь призрачным, серебристым лунным светом, что проникал сквозь огромные, почти во всю стену окна, расположенные напротив его массивного дубового стола. В этом полумраке, где тени танцевали по старинным портретам и шкафам, Дамблдор устало расположился в своём высоком, резном кресле. Его морщинистая рука опиралась на подбородок, а светлые, проницательные глаза, казалось, устремлённые вглубь веков и в будущее одновременно, поглядывали на собеседницу, сидящую напротив него. Воздух в кабинете был тяжёлым, наэлектризованным ожиданием и невысказанными опасениями, каждая секунда казалась бесконечной.

Адара Лестрейндж не отрывала своих серых, как закалённая сталь, глаз от директора. Её глаза были холодными, как глыбы вечного айсберга, пронзающими и обжигающими кожу тех, кто осмеливался смотреть в них, словно они могли видеть саму душу. Фарфоровая, аристократическая кожа Адары красиво подсвечивалась лунным светом, подчёркивая острые, идеально очерченные скулы волшебницы, о которых втайне мечтали даже некоторые мужчины. Жгучие, смоляные чёрные кудри, унаследованные от матери – Вальбурги Блэк, спадали красивыми, упругими завитками по тёмной ткани её элегантного платья, достигая лопаток Лестрейндж. Острый подбородок был привычно для неё вздёрнут, выражая то высокомерие, ту едва скрываемую неприязнь, которую она испытывала к Дамблдору.

Директор был ею нелюбим ещё со времён её обучения в Хогвартсе – эта нелюбовь к Дамблдору, к слову, была своеобразной семейной традицией в их роду, передающейся из поколения в поколение. Чудаковатый волшебник, которого все обожали за его странные, порой загадочные фразочки, имеющие глубокий скрытый «смысл», и за яркие, эксцентричные мантии, был для Блэков воплощением всего, с чем они не были согласны, чего презирали. У Дамблдора были свои взгляды на этот мир, на добро и зло, на жертвенность и геройство, которые Блэки совершенно не разделяли, считая их наивными, опасными или даже лицемерными. И как раз директор школы Хогвартс был из тех, кто без раздумий пожертвовал бы одним ради спасения целого мира. Таких принято называть героями. До ужаса глупое слово, как считала Адара, совершенно не подходящее для такой сложной и неоднозначной ситуации. От одной только мысли, что многие дети, да и их родители тоже, не задумываясь, восхваляют этого старого волшебника, считая его гением нашего мира, бывшая Блэк была готова скривить свои пухлые губы так, словно она только что съела целый, неразрезанный лимон в свежем виде, и его кислинка оставила жгучий след во рту.

— Что ж, миссис Лестрейндж, я готов вас выслушать, — хрипловатый, но спокойный голос старого волшебника наконец разрезал густую, давящую тишину, что лёгким, но тяжёлым облаком повисла в его кабинете, словно предвестник неминуемой бури.

Сириус был настойчиво отправлен сестрой домой, подальше от Хогвартса, подальше от этой ночи и этого опасного разговора. Адара прекрасно знала, во что может вылиться его неспокойное, бушующее магическое ядро, подпитываемое гневом и отчаянием, которое жило и пульсировало в каждой клеточке её брата. Она не могла позволить ему быть здесь, в этот момент, когда ей предстоял этот тяжёлый, но крайне важный разговор, требующий ледяного спокойствия и абсолютного контроля.

Адара невесомо, почти незаметно усмехнулась, одними уголками губ, и покачала головой, словно ответ был слишком очевиден, чтобы его даже обсуждать, а Дамблдор был слишком слеп, чтобы его увидеть.

— Мистер Дамблдор, я думаю, причина нашего диалога Вам более чем известна в связи с произошедшими этой ночью событиями. Что в моей племяннице будет течь тёмная магия, было более чем ожидаемо, этого нельзя было избежать, это её проклятье и её дар. Она Блэк, — Лестрейндж не сводила с директора своего ледяного, пронзительного взгляда, ощущая, как собственные вены на шее запульсировали, вторя её внутреннему волнению и непреклонной решимости. — Скрывать этот факт от неё или от мира было бы бессмысленно и глупо. Это часть её самой, её наследие.

— Тёмная магия — это магия, которая использует страх, ненависть и жажду власти, миссис Лестрейндж. Она может быть невероятно мощной, никто этого не отрицает, но, по моему глубокому убеждению, она всегда ведёт лишь к разрушению – как для того, кто её использует, так и для тех, против кого она направлена, — спокойно и назидательно изрёк волшебник, его глаза оставались ясными, но в них читалась непоколебимая убеждённость и усталая мудрость.

Адара демонстративно закатила глаза, вовсе не скрывая своего презрительного жеста, выражающего её глубокое пренебрежение к его словам. Её правая рука небрежно легла на юбку длинного платья, а ногти неторопливо проводили по его сложным, вышитым узорам, словно успокаивая её собственное внутреннее раздражение.

— Тёмная магия – это не просто сила, мистер Дамболдор, это сильный дар, передающийся в некоторых древних династиях из поколения в поколение, включая мою собственную. Благодаря ей мы имеем многое в нашем волшебном мире, что Вы, господин директор, так упорно пытаетесь игнорировать, предпочитая видеть лишь одну, негативную сторону. Волшебный мир без тёмной магии, это как без воздуха, без фундамента, на котором он строился веками. Это неотъемлемая часть нашего существования, а не просто путь к разрушению. Это инструмент, и лишь от мастера зависит, как он его использует.

В ответ на слова собеседницы Дамблдор лишь мягко хмыкнул, слегка пожимая плечами, его глаза слегка прищурились. В его жесте читалось понимание того, что Адара имеет в виду.

Казалось, спорить с Блэками было попросту невозможно. Да и как доказать династии тёмных магов, которые славятся не только своим чистокровным происхождением, но и текущей в их жилах тёмной магией, обратное? Как убедить их отказаться от того, что они считают частью своей сущности и гордости?

— Я не позволю использовать мою племянницу как оружие в этой войне. Девочка и так настрадалась в свои пятнадцать лет, она не будет страдать из-за ваших геройских планов по спасению всего мира ей в ущерб, сэр. Если мальчишка Поттер ещё будучи годовалым был вовлечен во все это, и война без него не обойдётся, ибо он является центром пророчества, то Денебола совершенно случайным образом оказалась в это всё ввязана, став невольной жертвой. И я не позволю вам ею управлять, не позволю манипулировать её судьбой, — холодные нотки, прозвучавшие в каждом слове волшебницы, могли тронуть до самых костей, пробирая до дрожи. Она казалась на грани того, чтобы вот-вот перейти на крик, чтобы излить всю свою ярость, но тем не менее речь её была закончена в таком же ледяном и контролируемом тоне, что она и начала, демонстрируя стальную выдержку.

— Боюсь, что раз Волан-де-Морт узнал о потенциале мисс Блэк и её значении в этой войне, то её невмешательство здесь невозможно. Она уже впутана в эту войну не меньше Гарри, и моей вины в этом нет, миссис Лестрейндж, это лишь трагическое стечение обстоятельств, не зависящее от моей воли, — упрёки и холодный тон волшебницы, сидящей напротив, казалось, совершенно не трогали Альбуса, его лицо оставалось спокойным, хотя в глазах мелькала тень сожаления.

— Напомню, что из-за вас она участвовала в битве на кладбище, сэр! Из-за вас четырнадцатилетний ребёнок увидел смерть собственными глазами, пережил такой ужас, который не должен видеть ни один взрослый, не говоря уже о ребёнке! У вас уже один подросток, Гарри Поттер, участвовал в смертельно опасном турнире, а вы вдобавок ещё второго, отправили на последний тур, зная, какой там риск! — голос Адары стал немного выше, в нём прорезалась боль и гнев.

Дамблдор ощутил, как всё-таки пара неприятных мурашек пробрала его морщинистую кожу, пробежав по рукам. Он томно вздохнул, его плечи слегка опустились, но тем не менее он остался сидеть так же серьёзно, его взгляд не дрогнул.

— Если бы Мелиссы там не было, то есть вероятность того, что Гарри бы погиб, и Волан-де-Морт вновь получил бы власть над этим миром, без какого-либо сопротивления. Её присутствие, как бы это ни было горько, оказалось необходимым для спасения всех.

Кулаки волшебницы, лежащие на коленях, резко сжались, ногти впились в ладони. Она дёрнула щекой, будто от болящей, оглушительной пощёчины, которую ей нанёс директор своими словами.

— Вместо того, чтобы в этом чёртовом мире страдал на один ребёнок меньше, вы делаете в точности наоборот, бросая их в самую гущу опасности! Очень героистично и похвально, мистер Дамблдор! Они в первую очередь дети, которые не заслуживают этой чудовищной участи, что свалилась на их хрупкие плечи. Прошу прощения, за мои резкие высказывания, но Вы ужасен. Ваша так называемая "благородность" граничит с жестокостью. Даже многие тёмные маги, которых вы так осуждаете, не выбирают подобные пути, лишь бы спасти всех вокруг, подставляя под удар невинных детей. Это низко.

— Вы уверены, миссис Лестрейндж, что мисс Блэк не выберет тёмную сторону, когда осознает всю мощь, текущую в ней? И не будет ли она потом жалеть о своём выборе, когда окажется в пучине этой силы? — Дамблдор задал вопрос, который явно имел скрытый подтекст, бросая вызов её словам, а возможно, и её прошлому.

Адара на секунду отвела взгляд, её глаза скользнули в сторону, будто она задумалась, или же этот вопрос задел её слишком глубоко. Явный намёк на её личность, на её собственный жизненный путь и выбор, скользнул в этих словах, отчего что-то неприятно скрутило внизу живота, словно холодный узел. Но стоило пройти паре-тройке секунд, как она вновь надела свою безупречную маску хладнокровности и надменности, поворачиваясь обратно на директора школы, её взгляд снова стал ледяным и непроницаемым.

— Девочка никогда не выберет эту участь. Никогда не перейдёт на эту сторону, зная, что из-за Тёмного Лорда она осталась без родительской любви, без материнской ласки, без семьи в полном смысле этого слова. Он забрал у неё самое дорогое. Я думаю, вы меня поняли. И на этом разговор окончен. До свидания. — Её голос звучал как приговор, окончательный и не подлежащий обжалованию.

Волшебница поспешно встала, её движения были резкими и решительными. Она держала пальцами подол длинного платья, который слегка путался в её высоких, элегантных шпильках, издавая лёгкий шелест. С каждым её движением казалось, что воздух в кабинете становится ещё более холодным.

— Я вас услышал, миссис Лестрейндж. Доброй ночи, — ответил Дамблдор, его голос был тихим, но в нём прозвучало лёгкое, почти незаметное сожаление, когда Адара уже направлялась к двери.

***

Неделя в Больничном крыле пролетела удивительно быстро, казалось, сливаясь в один бесконечный день. Состояние юной мисс Блэк было снисходительным, но далеко не идеальным. Порой её мучила невыносимая мигрень, словно кто-то раскалывал череп изнутри, от которой мадам Помфри давала ей мощное успокаивающее зелье. Иногда шрам на шее начинал жечь с такой силой, словно по нему разливали кипящий свинец. И что самое тревожное, юную мисс Блэк мучили кошмары с Тёмным Лордом, о чём она предпочла умалчивать, не желая никого тревожить и не признаваясь в собственной слабости.

Кому это приятно – ощущать влияние в своей жизни тёмного волшебника, который убил твою мать, искалечил судьбу твоей семьи? Ужасно, омерзительно, гадко, больно. Слов можно было подобрать уйму, но они всё равно до конца бы не описали того мучительного, извращённого состояния, в котором пребывала Мелисса. Одно дело, когда тёмными магами становятся по собственному желанию, по выбору, жаждя силы и власти, а совсем другое, когда ты таким рождаешься, когда тёмная магия – это твоя кровь, твоё наследие, твоё проклятье.

Если сказать, что ранее Мелисса подобные наклонности не проявляла, то это значило бы нагло солгать, или, по крайней мере, значительно приукрасить действительность. Кажется, самое ярое проявление её врождённого дара, её истинного потенциала, случилось с ней ещё на третьем курсе. Когда она в приступе ярости и отчаяния яростно желала применить на Гарри Поттера какое-то непростительное заклятие, чтобы заставить его замолчать, чтобы он просто исчез. И в ответ на этот чистый, неконтролируемый гнев она получила тёмную, вязкую жидкость, льющуюся из своего носа, которая будто бы олицетворяла чёрную магию внутри неё, выходящую наружу. Это был первый звоночек.

Снейп, казалось, понял потенциал, таящийся внутри Блэк, ещё в тот самый момент, его острые глаза не могли пропустить такое явление. Его лицо в ту злополучную ночь, когда Мелисса билась в судорогах в кабинете директора, было совершенно спокойным, почти невозмутимым. Более того, его брови даже не поднялись, когда Адара, с болью и тревогой, сообщила, что Мелисса – «Чёрная наследница их рода». Он уже всё знал.

В связи со всем этим, у Мелиссы, которая всегда считала себя истинной гриффиндоркой, возник вопрос к Распределяющей Шляпе: кажется, ей было место вовсе не в Гриффиндоре, с его храбростью и доблестью, а в Слизерине, в объятиях амбиций, хитрости и, возможно, той самой тёмной магии, которая теперь так очевидно пульсировала в её венах.

Услышав подобный вопрос, Дамблдор хитро улыбнулся в свои седые усы и умно изрёк: «Тёмные маги не всегда хитры, они тоже могут быть храбры, особенно когда приходится бороться с самим собой». А комментарий Снейпа у Мелиссы вызвал тихое закатывание глаз: «Не дай Мерлин, чтобы вы, Блэк, попали на мой факультет. Распределяющая Шляпа надо мной сжалилась».

Снейп свою нелюбовь к Мелиссе никогда не скрывал. Она была достаточно хороша в Зельях, что сам профессор, скрепя зубами, оправдывал передающимся талантом матери. Но даже несмотря на хорошее знание предмета, Снейп никогда не питал к ней тёплых чувств, в отличие от его некоторых любимчиков, в число которых входил Драко. Возможно, причиной было отношение к дяде Мелиссы. Сириус на летних каникулах ей поведал множество историй про его школьные годы, в которых часто можно было уловить его неприязнь к Северусу.

Адара о бывшем одногруппнике отзывалась тоже не с огромной любовью, но и ярой ненависти не испытывала. Она, слыша рассказы из уст брата про его ненависть к Снейпу, пожимала плечами, говоря: «Он, конечно, был не моего уровня, сын предательницы крови. Но в зельях он был хорош, унаследовал от рода своей матери. В любом случае, мне всегда было на него плевать, я даже не всегда его замечала».

Наконец, Мелисса могла в полной мере насладиться своим нахождением в любимой гостиной Гриффиндора, от которой всегда исходило нежное тепло, чувство спокойствия и непередаваемого уюта. Красные тона, подсвечиваемые мягким светом от многочисленных торшеров и отблесками камина, казались до невозможности приятными и обволакивающими в этой защищённой атмосфере. Несмотря на то, что обычно красный цвет олицетворял яркие и порой негативные чувства, такие как агрессия, злость, ярость, опасность, будучи очень заметным и вызывающим цветом, в этой гостиной львят он настолько гармонично вписывался в интерьер, что вызывал лишь неимоверный, успокаивающий уют и ощущение дома.

Рядом сидящий Гарри, который с готовностью предоставил своё плечо для Мелиссы в роли подушки, казалось, добавлял ещё большего душевного спокойствия и безмятежности. Он был таким добрым, таким светлым, таким искренним. К Поттеру хотелось прижаться крепче, вдохнуть сладкий аромат мёда с корицей, который всегда едва уловимо исходил от него, и больше никогда не отпускать, оставаясь в этом убежище от внешнего мира. Он мягким, успокаивающим голосом рассказывал, немного возмущаясь, но при этом менее энергично, чтобы волшебнице было удобнее, о наказаниях гнусной Долорес Амбридж.

Мелиссе в этом плане очень повезло, потому что из-за недавнего пребывания в больничном крыле она была освобождена от отработок, сам Дамблдор лично сообщил об этом новому, ненавистному учителю по Защите от Тёмных Искусств. И с каждым словом Гарри, с каждым описанием тех ужасов, что творились на отработках, она всё больше и больше радовалась, что не оказалась там.

Отработки от Амбридж значительно отличались от всех остальных, это были не обычные наказания. Там не надо было мыть котлы, расставлять папки с пергаментами или натирать до блеска картины. Всё было куда хуже, куда более извращённо и жестоко. Гарри было вручено чёрное, зловещее перо, которым он должен был снова и снова выписывать одну и ту же фразу на пергаменте: «Я не должен лгать». Но самой большой загвоздкой и самым отвратительным аспектом этого наказания являлось то, что это проклятое перо писало кровью того, в чьих руках оно находилось, а помимо пергамента, написанное слово ещё и вычерчивалось острым кончиком пера на мягкой коже ученика, оставляя кровоточащий шрам. Подобное наказание вызвало у Блэк скривлённые в отвращении губы и острое чувство тошноты где-то в районе горла. А благодаря упрямству Поттера, его непоколебимому духу и нежеланию сдаваться, на его холодной коже, на тыльной стороне ладони, теперь светились тонкие, бледные, но навсегда оставшиеся белые шрамы с выгравированной фразой «Я не должен лгать», выглядело это поистине отвратительно.

Рон с Гермионой, расположившиеся напротив парочки в уютных креслах, в их диалог не вникали, так как эту историю с отработками слышали уже несколько раз, каждый раз с ужасом и негодованием. Стоит отметить, что Рон весь вечер держал язык за зубами, что было для него весьма нехарактерно. Его изначально не совсем понятное или даже негативное отношение к девушке друга, кажется, наконец-то усмирилось после недавнего, но очень гневного выпада Гарри на следующий день после того, как Мелисса попала в больничное крыло. Уизли немного опешил от такой яростной реакции лучшего друга, но в ответ ничего ядовитого или обидного не сказал, лишь покорно кивнул, произнеся: «Я тебя понял, Гарри». И раз сейчас он сидел со спокойным лицом, без малейшего намёка на отвращение или раздражение, похоже, он действительно понял серьёзность ситуации и важность Мелиссы для Гарри.

Огонь в камине, что находился напротив дивана, где расположились Гарри и Мелисса, внезапно стал ярче и выше, его пламя взметнулось вверх, бросая на стены причудливые тени. Блэк нахмурилась и резко проморгала, пытаясь избавиться от наваждения, когда в мерцающем пламени ей вдруг привиделась знакомая, растрёпанная голова Сириуса. Что за бред...

Гарри резко вздёрнул головой, его глаза расширились, и он быстро помотал ею из стороны в сторону, словно пытаясь прогнать странное видение. Ему что ли тоже это привиделось? Они обменялись быстрым, полным недоумения взглядом.

— Эй, Гарри, — неуверенно, слегка дрожащим голосом окликнул его Рон, который также почувствовал нечто необычное в воздухе, — ты в порядке? Что это было?

— Я увидел в огне голову Сириуса, — неуверенно промямлил Поттер, его голос звучал так, будто он сам не верил в то, что сказал.

— Голову Сириуса? — повторила Гермиона, её брови взлетели вверх от удивления. Она быстро повернулась к камину, её взгляд сосредоточился на танцующих языках пламени. И, мгновенно заметив то же, что и Гарри, вскрикнула, её голос был полон шока и осознания: — Сириус?!

Рон с таким изумлением выронил перо, которым только что писал домашнее задание, что оно с глухим стуком упало на ковёр. Все четверо смотрели на камин.

Посреди пляшущего, живого пламени камина вдруг возникла голова Сириуса, будто сотканная из клубов дыма и оранжевых всполохов. Его длинные, тёмные волосы спадали на широко улыбающееся лицо, освещённое красноватым светом.

— Я уж думал, вы уйдёте спать раньше, чем остальные разойдутся, — сказал он, его голос звучал немного приглушённо, словно доносился издалека, сквозь толщу пространства. — Каждый час заглядывал, проверял.

— Каждый час пробирался в камин? — со смехом, полным изумления, спросил Гарри, его глаза широко распахнулись.

— На несколько секунд — проверить, чисто ли на горизонте, нет ли кого-то поблизости. Мне нужно было убедиться, что ничьи любопытные глаза не заметят меня.

— А если бы тебя увидели? — испуганно, почти шёпотом спросила Гермиона, тут же поднося ладонь ко рту, словно пытаясь заглушить невольный вскрик.

— Кажется, одна девочка, первокурсница, как будто видела мельком. Но не волнуйся, — сказал Сириус, заметив её тревогу, — я тут же скрылся. Наверняка приняла меня за странное полено или что-нибудь вроде того. Моя маскировка, конечно, не идеальна, но для напуганного ребёнка сойдёт.

— Но это же громадный риск, Сириус! Что, если кто-то из учителей... — начала Гермиона, её голос звучал строго.

— Ты говоришь прямо как Молли, — с лёгкой, но невесёлой улыбкой сказал Сириус. — Но это был единственный способ ответить на письмо Гарри, и повидаться с племяшкой, не прибегая к шифру. А шифры, как ты знаешь, рано или поздно расшифровываются. Дамблдор, конечно, дал бы мне знать, если бы ситуация была критической, но я не мог ждать.

Мелисса лучезарно улыбнулась дяде, подперев ладонью острый подбородок, её глаза сияли от радости и облегчения. В ответ получила озорное подмигивание, которое всегда поднимало ей настроение.

— Никаких секретов из письма нельзя было извлечь, верно, Сириус? — уточнил Гарри, слегка наклонив голову.

— Да, очень хорошо составлено, — улыбнулся тот, одобряюще кивая. — Однако поторопимся, а то, чего доброго, помешают... Твой шрам, Гарри...

Мелисса тут же нахмурила брови, её взгляд быстро переметнулся на Гарри, в её глазах читался упрёк и беспокойство. О своём шраме он ей ничего не говорил, и это её насторожило. Он всегда старался не беспокоить её, но сейчас это казалось особенно важным.

— Понимаю, когда шрам болит, это крайне неприятно, — продолжил Сириус, его тон стал серьёзнее. — Но, по-моему, беспокоиться пока не из-за чего. Ведь он весь прошлый год болел, не так ли?

— Да, и Дамблдор сказал, что это происходит, когда Волан-де-Морта обуревают сильные чувства, — сказал Гарри, как всегда не обращая внимания на то, что Рон и Гермиона вздрогнули при упоминании имени Тёмного Лорда. – Так что не знаю, может, он был зол или ещё что-нибудь в тот вечер, когда я отбывал наказание.

— Да, теперь он вернулся, и болеть будет чаще, это неизбежно. Мелисса, твой болит? — сказал Сириус, переводя взгляд на племянницу.

— Бывает. Например, после того кошмара он сильно болел. Но не так часто, как у Гарри, — призналась Мелисса, и Сириус в ответ кивнул, его взгляд был полон понимания.

— Так, по-твоему, это не из-за того, что Амбридж дотронулась до меня, когда я отбывал у неё наказание? — Гарри всё ещё пытался найти причину.

— Вряд ли, — сказал Сириус. — Я знаю её репутацию, и уверен, что она не из Пожирателей Смерти.

— По подлости своей вполне может быть, — мрачно заметил Гарри, а Рон, Гермиона и Мелисса энергично закивали, полностью соглашаясь с его оценкой.

— Да, но мир не делится на хороших людей и Пожирателей Смерти, — с невесёлой улыбкой возразил Сириус, его взгляд потемнел. — Хотя знаю, существо она преотвратное... Послушали бы, что о ней говорит Римус. Он испытал её «законы» на собственной шкуре.

— А Люпин её знает? — быстро спросил Гарри, тут же вспомнив её мерзкое замечание об опасных полукровках на первом занятии по ЗОТИ, которое вызвало у него резкий приступ отвращения.

— Нет, — сказал Сириус. — Но два года назад она составила законопроект против оборотней, который фактически лишил Римуса любой возможности получить работу. Он с трудом сводит концы с концами.

Мелисса тут же вспомнила, как Люпин теперь совсем обносился, как его одежда стала ветхой, а лицо – измождённым, и в её глазах Амбридж стала ещё противнее, если это вообще было возможно. Её гнев нарастал.

— Чем же ей не угодили оборотни? — сердито, почти шипя, спросила Мелисса, её кулаки сжались.

— Боится их, я думаю. — Сириуса явно забавляло её праведное негодование, даже в такой серьёзный момент. — Должно быть, не переносит всех полулюдей: в прошлом году агитировала за то, чтобы отловить водяной народ и навесить всем бирки, как скоту. Представляешь, тратить на это время и энергию, когда такая рвань, как Кикимер, гуляет без ярлыка и, что самое страшное для неё, без хозяина.

— Ну, а что там на уроках у Амбридж? — спросил Сириус, тон его голоса стал серьёзнее, возвращаясь к главной теме. — Она обучает вас убивать полукровок? Или хотя бы чему-то полезному?

— Нет, — сказал Гарри, его голос был полон разочарования. — Она вообще не позволяет нам прибегать к магии! Мы даже палочки не достаём!

— Читаем дурацкие, устаревшие учебники и больше ничего, — с раздражением добавила Блэк, скрестив руки на груди. — Скучно до зевоты, и абсолютно бесполезно.

— Всё понятно, — вздохнул Сириус, его улыбка исчезла. — По нашим сведениям из Министерства, Фадж категорически не хочет, чтобы вас обучали реальной борьбе. Он боится вас, ваших способностей, вашей силы.

— Обучали борьбе? — изумлённо переспросил Гарри, его глаза широко распахнулись. — Он думает, мы что, собираем тут какую-то личную армию магов, чтобы свергнуть его?

— Именно так он и думает, — подтвердил Сириус, его лицо стало мрачным. — А вернее, боится, что этим занят Дамблдор — формирует свою личную армию, чтобы в один прекрасный день захватить Министерство магии и сместить его самого. Он полностью потерял доверие к Альбусу.

В воздухе повисла тяжёлая, гнетущая тишина, наполненная абсурдностью сказанного. Потом, после секундного замешательства, заговорил Рон, его лицо выражало полное недоумение:

— В жизни не слышал ничего глупее, включая рассуждения Полумны Лавгуд. Это просто бред!

— Значит, нам не дают изучать реальную защиту от Тёмных Искусств только потому, что Фадж боится, как бы мы не использовали эти заклинания против Министерства магии? — возмущённо воскликнула Мелисса, её голос дрогнул от негодования и осознания всей несправедливости.

— Точно, — подтвердил Сириус, его взгляд был полон горечи и усталости. — Фадж настолько ослеплён страхом и паранойей, что решил, будто Дамблдор готов на всё ради захвата власти. С каждым днём он всё больше превращается в настоящего параноика, теряя связь с реальностью и подвергая всех нас огромной опасности.

— Не знаешь, Сириус, в завтрашнем «Ежедневном пророке» будет что-нибудь о Дамблдоре? Брат Рона, Перси, пишет, что да, — спросил Гарри, его голос был полон беспокойства.

— Не знаю, Гарри, — ответил Сириус, его образ в пламени камина слегка мерцал. — В эти выходные я никого из Ордена не видел – все заняты, разбросаны по разным делам. Мы тут с Адарой и Кикимером одни, и то эльф больше прячется по дому.

В этот момент Сириус немного нахмурился, его профиль, вырисованный в пляшущем пламени, стал резким и напряжённым. Он словно с кем-то невидимым спорил.

— Ада, мы вдвоём не вместимся, — прошипел он сквозь зубы, закатывая глаза в немом упрёке.

Но, по всей видимости, Лестрейндж это совершенно не смутило, ибо мгновение спустя Сириус был бесцеремонно отодвинут в сторону, и в пляшущем пламени появились уже две до боли похожие головы, принадлежащие урождённым Блэкам. Адара выглядела безупречно, даже в таком необычном «присутствии» – её чёрные локоны обрамляли аристократическое лицо, а взгляд серых глаз, такой же пронзительный, как и у Сириуса, скользнул по присутствующим.

— Привет, пупсики, — весело, с едва уловимым смешком, поздоровалась волшебница, её взгляд с озорством скользнул по хмурому лицу брата, который, видимо, был недоволен, что теперь всё внимание принадлежит не ему.

— Здравствуй, Адара, — с мягкой улыбкой, полной искренней радости, поздоровалась Мелисса.

Гарри и Гермиона лишь. Рон промолчал, его глаза расширились от изумления. Он явно не ожидал такого поворота событий.

— Как настроение, моя дорогая? Всё в порядке? Ничего не беспокоит? — поинтересовалась она у племянницы, её голос был непривычно нежным.

— Ничего, тётя. Не так мрачно, как могло бы быть, — отозвалась Мелисса, едва заметно пожав хрупкими плечами, стараясь выглядеть беспечной.

— Мигрени не мучают? — прямо спросила Адара, и это мгновенно привлекло внимание Сириуса.

Сириус нахмурился так, что между бровями появилась глубокая морщина. Он тут же резко обернулся на сестру, а после – на племянницу, его взгляд метался между ними. О мучающих мигренях Мелиссы информация в их скрытном письме была предназначена только для Клиодны – псевдонима Адары, который та использовала для конфиденциальной переписки. Сириус почувствовал себя обделённым и встревоженным.

— Не так сильно. Мадам Помфри даёт мне специальные зелья, которые значительно облегчают боль, — поспешно ответила Мелисса.

— Почему ты мне ничего не сказала?! — в один голос, синхронно, с искренней тревогой спросили Гарри и Сириус, их глаза были полны укоризны.

Адара тут же усмехнулась, наслаждаясь моментом, пока её племянница лишь беспомощно пожала плечами, не зная, что ответить.

— Мы ещё поговорим об этом, Денебола, — строго сказал Сириус, хотя в его голосе всё равно проскользнули мягкие нотки скрытой заботы. — Мы пойдём, а то уже поздно. Нам не стоит рисковать, оставаясь здесь дольше.

— Спокойной ночи, — в унисон ответили Гарри и Мелисса, их голоса были полны благодарности и тепла.

— Сладких снов, Bébés, — подмигнув, произнесла Адара, и её образ, как и образ Сириуса.

Лёгкий хлопок, почти неслышный, и мгновение спустя, там, где только что были живые, говорящие головы, осталось лишь завораживающее, пляшущее пламя камина, будто ничего и не было. Комната снова погрузилась в обычную тишину.

***

Утро первой в этом году вылазки в Хогсмид выдалось на редкость ясным и прекрасным. Небеса, окрашенные в нежный, приятно-голубой оттенок, были озарены не яркими, но ласковыми лучами осеннего солнца, которое обещало тёплый и комфортный день. Воздух был свеж и бодрящ, пахнущий сырой землёй и опавшими листьями. Тропинки, ведущие к деревушке, уже были устланы живописным ковром из опавших листьев – золотых, оранжевых, багряных, с бордовыми прожилками, – безмолвно возвещая о приходе октября. Многие деревья стояли уже почти голые, их тонкие, изящные ветви, словно кружева, просвечивали на фоне неба, но некоторые всё ещё держали свои пышные осенние убранства, сияя под солнцем, словно последние, драгоценные сокровища.

Осень, по мнению Мелиссы, была очень приятным временем года. Не слишком жарко, как порой надоедливым, душным летом, и не так холодно и зябко, как зимой. Хотя зима Блэк тоже нравилась своей неповторимой красотой и тишиной. Ей нравилось, когда землю украшает бескрайнее одеяло пушистого, блестящего снега, отражающего свет тысяч маленьких искорок, а со светло-голубого неба кружатся в медленном, изящном танце красивые, уникальные снежинки. Мелиссе нравилось рассматривать их, когда они падали на её перчатки, согревающие руки волшебницы. И хотя через несколько секунд снежинка уже таяла, превращаясь в крошечную каплю воды, Блэк успевала заметить, что каждая из них отличается от предыдущих, что похожих снежинок никогда не бывает, и это было для неё воплощением чуда.

Мелисса легко постукивала каблучками своих тёмно-коричневых ботинок, шагая в нескольких шагах от Гарри, погружённая в созерцание окружающего мира. Пока юная волшебница с наслаждением любовалась осенней природой, её взгляд блуждал по золотым кронам деревьев и живописным пейзажам, взгляд Поттера был неотрывно прикован лишь к её изящному профилю. Высокий воротник тёплой, плотной мантии мягко касался тонкого, чётко очерченного подбородка, скрывая часть её лица от прохладного ветра. Её необычные, почти снежно-белые волосы, которые совершенно не вписывались в золотую тематику осени, олицетворяя собой чистоту зимы, немного отросли за последнее время, теперь полностью доставая до плеч, и мягко колыхались при каждом шаге, словно облако. Уголки её пухлых, розовых губ были немного приподняты в лёгкой, в едва заметной улыбке, говоря о хорошем настроении их владелицы, что было редкостью в последнее время. А в её карих, чудесных глазах, которые всегда напоминали Гарри глубокую, бархатную ночь, убаюкивающее и успокаивающее время суток, чутко отражался золотистый осенний пейзаж, делая их ещё более выразительными и живыми.

Гарри и сам, идя рядом с ней, ощутил, как его собственное настроение необъяснимо поднялось, словно тяжкий груз слетел с души. Дело в том, что в прошедший, тяжёлый месяц Мелисса была крайне редко в таком беззаботном, хорошем расположении духа. Причину этого они прекрасно знали оба – тот ужасный инцидент в кабинете Дамблдора, когда в ней так ярко проявилась тёмная магия, и её собственное болезненное принятие этого факта. И как бы Поттер ни пытался ей доказать, что она не виновата в той тёмной магии, что течёт в ней, что это не её вина, а лишь проклятье, волшебницу это никак не утешало, погружая её в пучину самокопания и отчаяния. А сейчас, казалось, она наконец-то отпустила эту тяжёлую ситуацию, хотя бы на время, полностью отдавшись радости золотой осени. Пусть это продлится всего пару часов, но Гарри был безмерно рад и такому краткому мгновению её безмятежности.

Гарри, набравшись смелости, позволил себе протянуть руку и осторожно взять ладонь Мелиссы в свою, тут же ощущая исходящий от неё холод, будто от фарфоровой статуэтки. Мелисса нежно сжала его руку в ответ и перевела на него взгляд. В её карих глазах виднелись яркие, озорные искорки, а на губах расцвела улыбка. Она улыбнулась ему так нежно, так аккуратно, так искренне, что Поттер ощутил, как к самому сердцу, к каждому ребру прилило обволакивающее тепло, а желудок невольно сжался от внезапного, приятного волнения. Она сильнее сжала его ладонь, ощущая исходящее от него знакомое тепло, которое проникало сквозь холод её собственной фарфоровой кожи, словно растапливая лёд.

Гарри был для неё воплощением слова «уют». Он сам был словно живое определение этого чувства: его тёплые ладони, мягкость его больших, обволакивающих свитеров, вечно взъерошенные волосы, неизменно добрая улыбка и этот неповторимый, сладкий аромат мёда с корицей, который всегда едва уловимо исходил от него. Рядом с ним было поистине хорошо, спокойно, безопасно – как в надёжном убежище.

Порой Блэк задумывалась, каким мистическим образом их души оказались связаны. Ведь её душа была словно глыба льда, казалась ей черствой, тугой, острой, закалённой годами и родовым наследием. А его же, наоборот, была тёплой, мягкой, удивительно доброй, излучающей свет и жизнелюбие. Порой жизнь ведёт свою собственную, необъяснимую игру, правила которой известны лишь ей одной, и которая сводит вместе самых, казалось бы, непохожих людей, создавая между ними незримые, но крепкие связи.

Гарри волновался, и это было очевидно. Тонкая вена на тыльной стороне его руки пульсировала быстрее обычного, а в глазах читалась нервозность и лёгкое беспокойство. Причину Мелисса прекрасно знала, ведь она заключалась в том, куда они сейчас направлялись – навстречу неизвестности и ответственности, к событию, которое Гарри всеми силами пытался избежать.

Дело в том, что Гермиона, всегда отличавшаяся практичностью и инициативой, пришла к выводу, что было бы крайне разумно изучать Защиту от Тёмных Искусств самостоятельно, раз теперь в школе они этого сделать не могут, из-за абсурдной и опасной политики Министерства. И наилучшей, по её мнению, кандидатурой в роли учителя она, после долгих размышлений, выбрала именно Гарри.

Однако Блэк, что, кажется, происходило впервые в её жизни, полностью, хотя и молчаливо, была согласна с Грейнджер. Гарри был и вправду невероятно умелым в этом деле, обладая не только теоретическими знаниями, но и бесценным практическим опытом, чего нельзя было сказать о большинстве их сверстников. Особенно если брать тот неоспоримый факт, что буквально в июне этого года он не просто сражался, а выжил в прямой схватке с самим Волан-де-Мортом и целой кучкой его Пожирателей Смерти.

Сам Поттер, конечно же, не считал себя подходящим для этой роли. Его скромность и нежелание привлекать к себе лишнее внимание заставляли его всячески отнекиваться и отказываться. Он не верил в свои силы как учителя, сомневаясь в своей способности вести за собой других. Даже однажды в разговоре с Мелиссой, когда она пыталась его уговорить, он смущённо сказал: «Ты тоже была со мной в июне. Ты тоже приложила огромные усилия к тому, чтобы мы выжили. И вообще, не факт, что я был бы сейчас жив, если бы тебя тогда не было рядом». Мелисса после его слов вдруг рассмеялась. Смех её был каким-то слишком безумным, сдавленным, словно горькая ирония душила её, отчего у Гарри по коже даже мурашки пробежали. Волшебница, мгновенно заметив свою несдержанность и странность реакции, тут же успокоилась, на лице вновь появилась маска невозмутимости. Она покачала головой и тихо, но твёрдо произнесла в ответ: «Гарри, я сама и есть олицетворение этих тёмных искусств, их носительница. Как я могу быть защитой от самой себя? Это абсурд». Разговор на этом был закончен, и Гарри понял, что на эту тему пока не стоит давить, ведь её слова прозвучали с такой болезненной искренностью.

Местом первого собрания было выбрано заведение под названием «Кабанья голова». Это было намного менее людное, а значит, и менее приметное место, чем популярные «Три метлы», именно поэтому Гермиона выбрала его, руководствуясь соображениями безопасности и конфиденциальности. Трактир «Кабанья голова» представлял собой убогую, грязную комнатку, пропахшую насквозь чем-то кислым и животным, скорее всего, старыми козлами или немытыми бородами посетителей. Воздух был тяжёлым, душным и пропитанным запахом дешёвого пока и нестиранных мантий, от которого сводило нос. Окна-эркеры были покрыты таким толстым слоем сальной, въевшейся грязи, что дневной свет едва просачивался сквозь них, создавая постоянный полумрак. Комната освещалась лишь тусклыми огарками свечей, расставленными на грубых, щербатых деревянных столах, что лишь усиливало мрачную атмосферу и делало тени длиннее и зловещее. Пол, на первый взгляд казавшийся земляным из-за толстого слоя вековой грязи, оказался каменным, но его истинная текстура была почти неразличима под наслоениями пыли, мусора и непонятных пятен.

Посетители здесь выглядели, мягко говоря, крайне странно, если не сказать подозрительно. У одного мужчины голова была вся обмотана грязными, засаленными бинтами, оставляя лишь узкую щель на месте рта, куда он с бульканьем вливал стакан за стаканом какую-то жгучую, дымящуюся жидкость, которая, казалось, разъедала не только его горло, но и здравый смысл. У окна, в самом тёмном углу, сидели двое в плотно надвинутых на лица капюшонах — и если бы они не разговаривали с сильным йоркширским акцентом, их можно было бы принять за каких-нибудь мрачных волшебников или даже скрывающихся преступников, замышляющих недоброе. А в ещё более тёмном углу, возле чадящего очага, сидела колдунья в густой, непроницаемой чёрной вуали, которая доставала до самых её стоп, скрывая её полностью. Виден был лишь крошечный кончик её носа, который слегка выпирал из-под плотной ткани, создавая ощущение таинственности и некоторой зловещности.

Они выбрали самый дальний столик в углу, подальше от посторонних глаз, где полумрак был наиболее густым. Мелисса уютно расположилась рядом с Гарри, их бёдра едва касались, создавая ощущение интимности и поддержки, а Рон и Гермиона сели напротив, обмениваясь многозначительными взглядами.

— Так кто, говоришь, собирался прийти? — Гарри ловко открыл ржавую крышку с бутылки сливочного пива и сделал большой, освежающий глоток напитка, который он любезно купил для всех четверых, стараясь выглядеть расслабленным, хотя нервозность выдавала его.

— Да так... два-три человека, — неуверенно произнесла Гермиона, явно недооценивая количество. Она нервно взглянула на свои наручные часы, а затем с нетерпением обернулась к обшарпанной двери, которая, казалось, вот-вот должна была открыться. — Я просила их прийти именно в это время, и место они должны знать... О, смотрите, это, наверное, они! — Её голос прозвучал с нарастающим волнением, в котором уже чувствовалось предвкушение.

В этот момент дверь с грохотом распахнулась. Сноп пыльного солнечного света, словно луч прожектора, разрезал задымлённую комнату надвое, но тут же потух — дверной проём целиком загородила целая толпа силуэтов, создавая впечатление, будто стена живых людей вдруг выросла на их пути. Глаза Гарри, Рона и Мелиссы расширились от изумления.

Первыми вошли Невилл Долгопупс с Дином Томасом и Лавандой Браун, выглядевшие слегка смущёнными, но решительными, явно готовыми к чему-то важному. За ними сразу же последовали Парвати и Падма Патил, обе с выражением любопытства, вместе с изящной Чжоу Чанг и одной из её вечно хихикающих подруг, Мариэттой Эджкомб. Потом, совершенно одна и с мечтательным, отсутствующим видом, словно забрела сюда случайно, появилась Полумна Лавгуд, её взгляд скользил по стенам, будто она видела что-то недоступное другим. Затем в дверном проёме показались Кэти Белл, Алисия Спиннет и Анджелина Джонсон – три сильные девушки-охотницы из команды Гриффиндора, их появление добавляло воздуха решимости; за ними следовали всегда восторженные братья Колин и Деннис Криви, держащие в руках свои камеры и готовые запечатлеть любой момент; серьёзный Эрни Макмиллан, уверенно шедший рядом с Джастином Финчем-Флетчли и Ханной Аббот, а также ещё одна девочка из Пуффендуя с длинной косой – Мелисса не знала её имени. За ними показались три парня из Когтеврана: Энтони Голдстейн, Майкл Корнер и Терри Бут, чьи умные глаза осматривали собравшихся с лёгким недоверием, словно анализируя ситуацию. За ними неторопливо вошла Джинни Уизли, а за ней – высокий, курносый блондин, который был игроком команды Пуффендуя, его лицо выражало любопытство. Замыкали процессию неугомонные близнецы Фред и Джордж Уизли со своим неразлучным другом Ли Джорданом – у всех троих были большие, явно недавно наполненные бумажные мешки, доверху набитые товарами от «Зонко».

Гарри смотрел на эту внушительную толпу, его челюсть медленно опускалась.

— Два-три человека? — осевшим от шока голосом передразнил Гарри, его взгляд метался от Гермионы к набитой людьми комнате, которая теперь казалась в несколько раз меньше. — Два-три человека?! — Его голос повысился до почти отчаянного шёпота, выражая полное неверие в происходящее и невольную панику. Гермиона же, напротив, выглядела сияющей от гордости и удовлетворённости.

— Ну, идея оказалась привлекательной, что тут скажешь, — радостно, с широкой улыбкой сообщила Гермиона, её голос был полон самодовольства. — Рон, будь добр, не подтащишь стулья? Им понадобится где-то сидеть.

Бармен, до этого с каменным лицом вытиравший стакан тряпкой, такой грязной, как будто её никогда не стирали, прервал свою монотонную деятельность. Он поднял голову, его глаза округлились от изумления. Наверное, он в жизни не видел столько посетителей одновременно в своём заведении.

— Здравствуйте, — сказал Фред, первым подошедший к стойке, его глаза весело блестели. Он быстро пересчитал всех прибывших спутников, окинув их взглядом. — Можно нам... двадцать пять сливочного пива? И побольше кружек, пожалуйста.

Бармен уставился на него, явно ошеломлённый таким заказом. Потом, с досадой бросив грязную тряпку на стойку, словно помешали какому-то важному его занятию, он начал неохотно таскать из-под стойки пыльные бутылки, каждая из которых, казалось, видела лучшие времена.

Фред с Джорджем и Ли Джорданом шустро передавали их ребятам, создавая целую цепочку.

— Угощайтесь! Но и раскошеливайтесь, друзья, — весело заявил Фред, похлопывая по карману. — У меня золота на всех не хватит, мы не благотворительная организация!

Гарри оцепенело наблюдал, как многочисленные гости, весело болтая и смеясь, разбирают пиво и достают из мантий звенящие монеты. Он всё ещё не мог до конца поверить, что все эти люди собрались здесь ради него, по его, точнее Гермионы, инициативе. И вдруг, похолодев, его пронзила тревожная мысль: от него ждут речи. Наверняка они пришли сюда не просто так. Он резко повернулся к подруге, его взгляд был полон упрёка и паники:

— Что ты им наговорила?! Чего они ждут от меня?! Я не оратор!

— Я же тебе сказала: просто хотят тебя послушать, — успокоила его Гермиона, хотя её голос был слишком уж бодрым, чтобы полностью убедить Гарри. Но он продолжал испепелять её взглядом, требуя объяснений, и она торопливо добавила: — От тебя пока ничего не требуется, Гарри. Я сперва сама всё скажу, объясню цель нашего собрания.

— Не волнуйся, — тихо промурчала, подобно ласковому коту, Мелисса на ухо Поттера, её дыхание опалило его кожу, отчего по телу пробежала приятная дрожь, а сердце забилось чуть быстрее.

По двое, по трое вновь прибывшие рассаживались вокруг Гарри, Рона, Гермионы и Мелиссы, кто взволнованно, кто с откровенным любопытством. Весь трактир заполнился шепотом и предвкушением. Полумна Лавгуд, как всегда, мечтательно глядела в пространство, словно видела нечто, недоступное остальным, а её растрёпанные волосы были похожи на стог сена. Когда все расселись, разговоры постепенно стихли. В воздухе повисла напряжённая тишина, и все взгляды, словно по команде, обратились на Гарри, ожидая чего-то значительного.

— Так, — сказала Гермиона; от возбуждения её голос звучал выше обычного, почти пискляво, но она старалась держать себя в руках. — Ну, — значит... — Она сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями.

Теперь всеобщее внимание было приковано к ней, хотя ребята то и дело украдкой поглядывали на Гарри, ожидая его реакции, его слов.

— Так вот... хм... вы знаете, зачем мы собрались, — начала Гермиона, слегка запинаясь от волнения, но быстро обретая уверенность. — Так вот... у Гарри возникла идея... То есть (Гарри свирепо, предупреждающе посмотрел на неё, и она поспешила поправиться) у меня возникла идея, что тем, кто хочет учиться Защите от Тёмных Искусств, было бы полезно... То есть по-настоящему ей учиться, а не той ерунде, которую преподносит нам Долорес Амбридж в Хогвартсе... — Голос её зазвучал сильнее и увереннее, в нём проявилась твёрдость. — Потому что это никакая не защита, а пустые разговоры, бесполезная трата времени и совершенно неэффективное преподавание. («Вот именно!» — громко сказал Энтони Голдстейн, и Гермиона заговорила ещё смелее, ободрённая поддержкой.) — Ну, и я подумала, что стоит взять это дело в свои руки. — Искоса взглянув на Гарри, она продолжила, стараясь не выдать своей нервозности: — В смысле, учиться защите как следует, не теоретически, а настоящими, действующими заклинаниями... Практиковаться по-настоящему.

— Но сдать Защиту от Тёмных Искусств на СОВ ты, надеюсь, тоже хочешь? — с лёгким недоверием сказал Майкл Корнер, его брови приподнялись.

— Конечно хочу! Это важно для нашей карьеры, — ответила Гермиона, но тут же добавила с возрастающей серьёзностью: — Но не только. Я хочу действительно овладеть защитой, потому что... потому что... — она набрала в грудь воздуха, словно готовилась произнести что-то очень тяжёлое, — потому что лорд Волан-де-Морт вернулся.

Реакция была мгновенной и предсказуемой. По залу прокатился нервный ропот. Мариэтта, взвизгнула и от неожиданности пролила на себя сливочное пиво, Терри Бут вздрогнул так, что подпрыгнул на стуле, Падма Патил поежилась, будто по ней пробежал ледяной сквозняк, а Невилл как-то странно тявкнул и тут же попытался выдать это за неловкий кашель. Все при этом выжидательно, почти требовательно уставились на Гарри, ведь он был тем, кто это пережил, и Мелисса ощутила, как пара взглядов, полных любопытства и осуждения, скользнула и по ней, заставляя её внутренне напрячься.

— Такой, по крайней мере, план, — сказала Гермиона, стараясь вновь взять инициативу в свои руки. — Если хотите участвовать, надо решить, как нам это... организовать.

— Где доказательство, что Вы-Знаете-Кто вернулся? — воинственным, вызывающим тоном сказал светловолосый игрок Пуффендуя, его руки были скрещены на груди. В его голосе чувствовалось не просто сомнение, а явное недоверие.

— Ну, Дамблдор в это верит, — ответила Гермиона, пытаясь апеллировать к авторитету директора.

— Хочешь сказать: им верит? — Он кивнул на Гарри и Мелиссу, выделяя их, словно они были главными виновниками всего происходящего.

— А ты кто такой? — грубо осведомился Рон, его лицо покраснело от возмущения.

— Захария Смит, — гордо ответил тот. — И по-моему, мы вправе услышать, почему они решили. что Сами-Знаете-Кто вернулся. Мы пришли сюда не просто так, а за ответами.

— Слушай, — вмешалась Гермиона, пытаясь разрядить обстановку, — вообще-то мы не для этого тут собрались. Мы собрались, чтобы...

— Ничего, Гермиона, — сказал Гарри, положив руку ей на плечо, чтобы успокоить. Он поднял взгляд, его глаза сверкнули решимостью.

До него только что дошло, почему здесь столько народа, несмотря на все ухищрения Гермионы и её попытки сохранить конспирацию. Гермионе следовало этого ожидать. Некоторые из них — может быть, большинство — пришли не только за уроками Защиты, но и для того, чтобы услышать историю от него самого, из первых уст. Они хотели не просто верить, а знать.

— Почему мы решили, что Сами-Знаете-Кто вернулся? — сказал он, глядя Захарии прямо в глаза, его голос был твёрд и полон внутренней силы. — Мы его видели. Мы сражались с ним. Дамблдор рассказал всей школе, что произошло в прошлом году, и если вы ему не поверили, то не поверите и нам. Я не собираюсь тратить весь день на то, чтобы убеждать вас. Если вы не верите — можете уходить прямо сейчас. Дверь открыта.

Все слушали его затаив дух, застыв в напряжённой тишине. В тусклом свете свечей и редких проблесков из засаленных окон, воздух в «Кабаньей голове» словно сгустился от всеобщего внимания. Гарри показалось, что даже бармен, тот самый старый, неразговорчивый тип, который продолжал вытирать тряпкой всё тот же стакан, чем ещё больше его пачкал, навострил свои огромные, похожие на уши летучей мыши, уши, пытаясь уловить каждое слово.

Захария Смит, однако, был явно не удовлетворён этим кратким, сухим ответом. Его лицо выражало смесь скептицизма и какой-то нездоровой любознательности.

— В прошлом году Дамблдор сказал только, что Седрика Диггори убил Сами-Знаете-Кто, и что ты принёс его тело в Хогвартс. Без подробностей, — воинственно заявил он, его голос был пронзительным и требовательным. — Как именно убили Диггори, он не сказал, а нам, как тем, кто собирается бороться, хотелось бы знать... все детали.

— Если вы пришли послушать, как именно убивает Волан-де-Морт, наслаждаясь жуткими подробностями чужой смерти, то Гарри ничем не может быть полезен, — с ледяной усмешкой, словно острая бритва, прорезавшей повисшую тишину, сказала Мелисса.

Её карие глаза блеснули опасным огнём, а уголки губ едва заметно дрогнули в тонкой, презрительной гримасе. Её слова прозвучали с такой неприкрытой злостью, что Захария на мгновение поперхнулся, а некоторые из присутствующих невольно отшатнулись. Она явно не потерпит такого неуважения к такой болезненной памяти.

— Так вот, — быстро вмешалась Гермиона, её голос, хотя и звучал чуть выше обычного от волнения, был полон решимости и стремился вернуть разговор в конструктивное русло. — Я говорю: если хотите учиться защите, тогда надо решить, как мы это устроим, как часто будем встречаться и где. Мы здесь ради дела, а не ради сплетен.

— Это правда, что ты можешь вызвать Патронуса? — вдруг спросила девочка с длинной, светло-русой косой, её глаза были широко распахнуты от благоговения.

По залу пронёсся заинтересованный шёпоток, словно лёгкий ветерок пробежал по густым зарослям. Вызов Патронуса был магией высокого уровня, доступной лишь немногим.

— Да, и не один я, — с некоторым вызовом, но и гордостью сказал Гарри, его взгляд скользнул на Мелиссу, недвусмысленно указывая на её не менее впечатляющие способности. Он хотел, чтобы и её достижения были признаны.

— Телесного Патронуса? — воскликнул кто-то из толпы, в голосе слышалось чистое изумление.

У Гарри что-то шевельнулось в памяти. Это имя, эта коса...

— Ты, случайно, не знаешь мадам Боунс? Амелию Боунс? — спросил он, прищурившись. Девочка улыбнулась, её лицо просветлело от радости.

— Она моя тётя! Я Сьюзен Боунс. Она рассказывала мне о слушании в Министерстве, когда ты защищал свой Патронус. Так это правда? Ты вызвал Патронуса-оленя?

— Да, — коротко подтвердил Гарри.

— Ёлки-палки! — воскликнул Ли Джордан, его глаза округлились. — А я и не знал!

— Мама велела Рону не болтать об этом, — объяснил Фред, улыбнувшись Гарри своей широкой, озорной улыбкой. — Сказала, что ты и так не обделён вниманием, Гарри, и что не стоит добавлять лишнего шума. Но между прочим, что Зефирка тоже умеет вызывать телесного Патронуса, не знал даже я, — взгляд его скользнул на Мелиссу, которая самодовольно пожала плечами, словно это было само собой разумеющимся, и получила от него одобрительное, широкое подмигивание.

Её Патронус был серебристой кошкой , стремительной и грациозной, такой же неуловимой, как и она сама.

— Это точно, — буркнул Гарри, слегка краснея от неожиданного внимания к своим подвигам.

Кое-кто из собравшихся тихо засмеялся. Колдунья в вуали в тёмном углу чуть заметно передвинулась на стуле, словно её невидимый взгляд стал ещё пристальнее.

— И ты убил василиска мечом из кабинета Дамблдора? — с нетерпением спросил Терри Бут, его глаза горели.

— Ну... убил, да, — Гарри пожал плечами, стараясь выглядеть как можно более обыденно, будто это было совершенно рядовое событие.

Джастин Финч-Флетчли присвистнул, выражая искреннее восхищение, братья Криви обменялись испуганно-восхищёнными взглядами, а Лаванда Браун тихо сказала: «Ух», её щёки слегка порозовели. Гарри чувствовал, как краснеет всё сильнее, ему было неловко от такого количества внимания.

— А на первом курсе, — объявил Невилл, его голос звучал чуть громче обычного, но с непоколебимой уверенностью, — он спас филологический камень от...

— Философский, — прошипела Гермиона сквозь зубы, но с такой скоростью, что никто, кроме сидевших рядом, не заметил.

— Да, от Вы-Знаете-Кого, — закончил он, слегка запнувшись, но всё же произнёс самое главное.

Глаза у Ханны Аббот сделались круглыми, как галеоны, она смотрела на Гарри с нескрываемым восхищением.

— Не говоря уже о всех заданиях, с которыми он справился на Турнире Трёх Волшебников в прошлом году, — уверенно, повысив голос, сказала Мелисса, вставая на защиту Гарри и демонстрируя свои знания. — Одолел дракона, русалок, паука... — Она перечислила все его недавние подвиги, которые были на слуху у всех, но теперь, произнесённые единым списком, звучали ещё внушительнее.

По залу пронёсся почтительный шумок, полный удивления и уважения к масштабу его приключений.

— Ты мне очень помогала в этом во всём, — тут же подметил Гарри, с благодарностью глядя на Мелиссу. Он не хотел присваивать все лавры себе, ведь её вклад был огромен.

— Летом никто не помогал тебе прогнать дементоров, — твёрдо сказала Сьюзен Боунс.

— Да, — сказал Гарри, немного уставший от этого перечисления. — Да. Ладно. Кое-что действительно я сделал без посторонней помощи, но я вот что хочу сказать...

— Хочешь отвертеться и не показывать нам своих номеров? — с ехидной усмешкой сказал Захария Смит, явно наслаждаясь тем, что выводит Гарри из себя.

— У меня есть мысль, — вмешался Рон, прежде чем Гарри успел ответить на эту наглость. Его лицо покраснело, а глаза сузились. — Может, тебе заткнуться?

Захария покраснел от возмущения, но не унимался, продолжая упорно стоять на своём:

— Мы пришли у него поучиться, а он объясняет нам, что на самом деле ничего не умеет, преуменьшая свои способности! Это просто лицемерие.

— Он этого не говорил! — рявкнул Фред, его глаза загорелись опасными огоньками.

— Тебе что, уши прочистить? — поинтересовался Джордж, медленно и многозначительно вытаскивая из большого бумажного мешка от «Зонко» длинный, устрашающего вида металлический инструмент, который выглядел как пыточный. Он был похож на длинную отвёртку с крючком на конце, явно предназначенную для каких-то очень неприятных целей.

— Или другой какой орган? — с такой же угрожающей улыбкой добавил Фред. — Мы куда хочешь его вставим, если ты не перестанешь мешать.

Напряжение в воздухе сгустилось. Захария побледнел, глядя на инструмент в руке Джорджа.

— Ну, хорошо, — поспешно вмешалась Гермиона, ощущая, что ситуация вот-вот выйдет из-под контроля. Она приложила все силы, чтобы её голос звучал спокойно и авторитетно. — Идём дальше. Мы согласны в том, что хотим брать уроки у Гарри? Поднимите руки, кто согласен.

Собравшиеся ответили одобрительным шумом и подняли руки. Захария Смит сложил руки на груди, его лицо было искажено досадой, но он молчал — должно быть, потому, что очень внимательно следил за металлическим инструментом в руке у Фреда, понимая, что угроза близнецов не была пустой.

— Так, — сказала Гермиона, обрадованная тем, что наконец до чего-то договорились, и они смогут перейти к делу. — Теперь второй вопрос: как часто будем заниматься? По-моему, реже, чем раз в неделю, не имеет смысла, если мы хотим добиться реальных результатов...

— Подожди, Гермиона, — сказала Анджелина Джонсон, игрок, — важно, чтобы это не совпало с нашими тренировками. У нас жёсткий график, и мы не можем пропускать.

— И с нашими, — подхватила Чжоу Чанг, представительница команды Когтеврана, её голос был мягким, но твёрдым.

— И с нашими, — добавил Захария Смит, снова пытаясь вставить свои пять копеек, хоть и более осторожно.

— Думаю, мы сумеем выбрать вечер, который устроит всех, — с лёгким нетерпением отозвалась Гермиона, её голос был уже немного раздражённым. — Все-таки это важное дело, мы хотим защищаться от Пожирателей Смерти, слуг Во... Волан-де-Морта! — Последнее имя она произнесла громко и отчётливо, желая донести до них всю серьёзность угрозы, заставившую их всех собраться в этом грязном трактире. Её голос был полон вызова и непоколебимой решимости.

— Дело говоришь! — рявкнул Эрни Макмиллан, чьей реплики Гарри давно дожидался. — Я считаю, это важно, наверное, поважнее всего остального в нынешнем году, важнее даже, чем СОВ! — Он грозно оглядел компанию, словно ожидая криков «нет!». Но все молчали, и в воздухе повисло напряжение. — Я лично не могу понять, почему в такое критическое время Министерство навязало нам эту никчемную преподавательницу. Ладно, оно не желает признать, что Сами-Знаете-Кто вернулся, но подсовывать нам учителя, который намеренно не дает овладеть защитными заклинаниями...

— Мы думаем, что Амбридж не позволяет нам учиться защите от Темных искусств потому, — сказала Гермиона, — что у нее возникла безумная идея, будто... будто Дамблдор хочет организовать из учеников личную армию и выставить ее против Министерства.

Почти все были огорошены этой новостью — все, кроме Полумны Лавгуд, которая пропищала:

— Похоже на то. Ведь у Корнелиуса Фаджа есть личная армия.

— Что? — изумился Гарри, ошеломленный этой неожиданной информацией.

— Да, у него своя армия Гелиопатов, — торжественно объявила Полумна.

— Не может быть! — воскликнула Гермиона.

— Может, — отрезала Полумна с уверенностью.

— Кто такие Гелиопаты? — недоуменно спросил Невилл.

— Духи огня. — Выпуклые глаза Полумны еще больше расширились, отчего вид у нее стал еще более безумный, чем всегда.

— Огромные пылающие создания, они носятся по земле и сжигают все перед собой, и...

— И они не существуют, Невилл, — насмешливо вставила Гермиона.

— Нет, существуют! — рассердилась Полумна.

— Извини, но где доказательства?

— Есть сколько угодно свидетелей. А если ты такая ограниченная, что пока тебе не сунут под нос...

— Кхе-кхе, — произнесла Джинни, так похоже изобразив Амбридж, что некоторые испуганно оглянулись и только потом засмеялись. — Кажется, мы хотели решить, как часто должны быть уроки защиты?

— Да, Джинни, ты права, — согласилась Гермиона.

— Раз в неделю, по-моему, нормально, — сказал Ли Джордан с легкой улыбкой.

— Только чтобы... — начала Анджелина.

— Знаем, знаем: не мешать квиддичу! — закончила Гермиона. — Теперь давайте решим, где проводить занятия.

Это оказалось труднее. Все молчали, и в комнате повисла тишина.

— В библиотеке? — предложила Кэти Белл с надеждой.

— Не думаю, что мадам Пинс будет в восторге, если мы займемся там заклинаниями, — сказал Гарри с сомнением.

— Может быть, в пустом классе? — предложил Дин с энтузиазмом.

— Ага, — сказал Рон с легкой ухмылкой. — Может, МакГонагалл пустит нас? Она же разрешала Гарри практиковаться перед Тремя Волшебниками.

Но Гарри был почти уверен, что на этот раз МакГонагалл не проявит такого же гостеприимства. Хотя Гермиона утверждала, что учебные кружки и группы по домашним заданиям разрешены, такой кружок вполне могли бы счесть бунтарским.

— Ладно, попробуем что-нибудь придумать, — сказала Гермиона с решимостью. — Когда решим насчет времени и места первого занятия, всех оповестим.

Она порылась в сумке и достала перо и пергамент. На мгновение она замешкалась, словно собираясь с духом перед тем, как сделать важное заявление.

— Хорошо бы всем написать свои имена, чтобы мы знали, кто присутствовал. И еще я думаю... — она сделала глубокий вздох и продолжила: — нам не стоит кричать об этом на каждом углу. Так что если вы подпишетесь, это значит, что вы обязались не говорить о наших планах ни Амбридж, ни остальным.

Фред сразу взял перо и с удовольствием расписался. Но Гарри заметил, что перспектива внести себя в список кого-то не обрадовала.

— Э-э... — протянул Захария, не взяв пергамент, который протягивал ему Джордж. — Эрни мне скажет, когда собираемся.

Но Эрни и сам не решался подписаться. Гермиона вздернула брови с недоумением.

— Понимаешь... мы же старосты. Если список найдут... ты же сама сказала: если Амбридж прознает...

— Ты минуту назад согласился с тем, что это самое важное в нынешнем году! — напомнил ему Гарри с настойчивостью.

— Я... да. Да, я так считаю... Просто...

— Эрни, ты правда думаешь, что я буду оставлять его где попало? — язвительно спросила Гермиона с вызовом.

— Нет. Конечно нет. — Эрни немного успокоился и взял перо. — Ну ладно... я подпишу.

После того как Эрни подписал список, никто больше не протестовал. Гарри заметил, что подруга Чжоу бросила на него укоризненный взгляд перед тем, как поставить свою подпись. Когда последний из присутствующих — Захария — записался, Гермиона аккуратно забрала пергамент и положила его в свою сумку. В воздухе витало странное чувство: теперь они все были связаны круговой порукой, словно в каком-то таинственном братстве.

— Ну что ж, время летит, — бодро произнес Фред, прерывая молчание. — А нам с Джорджем и Ли еще нужно приобрести несколько довольно щекотливых предметов. Так что до встречи! — добавил он, подмигнув.

По двое и по трое ребята начали расходиться. Постепенно заведение опустело, и из всех гостей остались лишь Рон, Гермиона, Гарри и Мелисса.

— Ты молодец, Гарри, — произнесла Блэк с искренним восхищением в голосе.

Гарри тут же покраснел до корней волос, невинно улыбнувшись, словно чеширский кот. Мелисса была готова поклясться, что эта улыбка придавала ему особое обаяние, которое сводило с ума. Блэк хрипло рассмеялась и, наклонившись, оставила на его красной, пылающей щеке аккуратный и нежный поцелуй. Это простое прикосновение вызвало в душе Поттера настоящий ураган чувств: радость, смущение и что-то еще более глубокое и волнующее. В этот момент мир вокруг словно исчез, оставив только их двоих, и Гарри почувствовал, как его сердце забилось быстрее.