30. Ты ничего не исправишь

Мне пришлось провести в больнице три недели. Потребовалось несколько операций, чтобы восстановить лицо. Кости и кожу сшивали заново, чтобы вернуть мне прежний облик. От закрытой черепно-мозговой травмы у меня началась сильная мигрень, которая не прекращалась даже после принятия обезболивающего. Я постоянно чувствовала боль. Она циркулировала внутри вместе с кровью, отдавалась в глазах, висках и порой была такой сильной, что я едва соображала, где я и кто я.

Не знаю, что в итоге страшнее: смерть – или лишиться всего, чем я жила.

Правая рука не зажила полностью даже после гипса: пальцы полностью были в ранах. И наконец пропала – моя любовь к Тому – всего за одну ночь она перестала существовать. Он даже не попытался защитить меня от гнева моего отца…

Я потеряла все.

Но за все это время я не проронила ни одной слезы и не сказала ни слова. Ни полицейским, ни репортерам, ни врачам. Ни Рейчел, что рыдала надо мной, бормоча свои бессмысленные молитвы; ни братьям, что клялись уничтожить Каулитцев; ни отцу, что деловито обсуждал с врачами мое лечение, сосредоточенно слушая и заботливо кивая. Решила, что больше ни с кем не стану говорить и не стану давать показания.

Я слишком боялась за свою жизнь, чтобы сказать правду. Но оговорить Каулитцев и доставить отцу это удовольствие – было еще хуже, чем страх смерти.

Никто, кроме Сэма и Дженнифер меня не навещали. Они все постоянно проклинали Каулитцев, желали скорейшего выздоровления и пытались как то морально помочь. Но я не могла ни есть, ни пить и ничего делать кроме того, как спать. Целыми днями.

Пока в один день ко мне не явилась медсестра с таким заявлением:

— К вам здесь молодой человек пришел. Просит слёзно принять его.

— Кто? — сонно спросила я, разлепляя глаза. Но когда увидела сзади какой-то силуэт, то сразу испугалась, что это отец.

— Том Каулитц. — Резкий голос заставил меня вздрогнуть.

Я похлопала глазами и сжала пальцы в кулак. Да как этот Дьявол посмел явиться сюда?! Я сразу повернулась спиной к двери, пробормотав:

— Уйдите. Я не хочу видеть его. — тихо пробормотала я, утыкаясь носом в любимую игрушку и оставляя на ней пятна слез.

Я услышала шаги, шуршание, бормотание извинений, а потом то, как закрывается дверь. Спустя несколько минут, когда я смогла прийти в себя, повернулась, снова открыла глаза и увидела букеты. Да нет, не просто огромные букеты самых разных цветов, и несколько записок на кровати.

Моя рука все ещё болела, но не так сильно, чтобы дотянуться до тумбочки и взять листочки, на которых я увидела аккуратный почерк.

«Дорогая Морковь,

Слова, которые я сейчас пишу, болят мне больше всего. Я знаю, что извинения - это мало, чтобы загладить сделанное мною предательство и боль, которую я причинил тебе и твоей семье. Моя душа пропитана скорбью и смертью, потому что я потерял самого драгоценного человека в своей жизни - мою мать - из-за своей связи с твоей семьей.

Моя мать была невинной жертвой наших семей. Я вглубь сердца знаю, что моя преданность и полет от обоих сторон стали причиной ее смерти. Боль утраты растерзает меня, и каждый раз, когда я вижу ее лицо во снах, я терзаюсь от огромной вины и раскаяния.

Я не могу ни себя оправдать, ни вернуть свою мать. Мои действия были самонадеянными и романтичными, сосредоточенными только на нашей любви, но в результате принесли горе себе и всему нашему окружению. Я никогда не подозревал, что моя роковая связь с твоей семьей приведет к такой печали и страданию.

Разочарование и озлобление, которые ты испытала по моему поводу, я полностью понимаю. Я прошу прощения за разрушенные надежды и сердца, за обещания, которые я сломал. Твое разочарование и злоба - это справедлива реакция на мое предательство. Я лишен права просить о твоем прощении, потому что я сам не могу простить себя.

Если ты думаешь, что я забыл о том, что произошло между нами в ту ночь, то ты ошибаешься. Каждый день приносит только боль, ведь я думал только себе в тот момент, когда отдавал тебя отцу.

Я действительно раскаиваюсь перед тобой и понимаю, что это последнее мое письмо тебе. Ты не простишь, но я буду вспоминать о тебе. Мы больше не будем видеться, ты больше не увидишь меня нигде. Я просто хочу уйти из твоей жизни понимая, что мы оба совершили роковую ошибку, которую не исправить. Прощай».

Я не могла поверить, что он был способен на такую предательскую преданность и что его действия привели к такой трагической утрате. Том слишком двуличный: рядом со своими родными он холодный и делает немыслимые вещи, но со мной он ведёт себя так, будто я должна бегать за ним, как собака. Он не сможет исправить свою ошибку, отправляя мне эти бессмысленные письма. В бешенстве и слезах, я скомкала письмо и, с невыносимой болью в сердце, выбросила его в мусорку. Я позволила своему горю и обиде поглотить себя, сознавая, что прощение - это гораздо больше, чем я сейчас способна дать.

Слезы глушили меня все это время, и вдруг на секунду мне показалось, что Том стоял рядом, что обнимал и пытался объясниться. Хотя чувства к нему должны были давно пропасть... и пропали.

***Мое возвращение домой решили отпраздновать с размахом. Родня по отцовской и материнской линии, кузены и кузины, с которыми я не горела желанием увидеться. Гора подарков для меня, которые мне не хотелось открывать. Роскошный ужин, огромный стол, скатерти из египетского хлопка, дорогое вино – праздник, на который я предпочла бы не приходить.

Вызванные на дом визажист и парикмахер уложили мои волосы, покрыли лицо толстым слоем косметики и завили ресницы. Маникюрша нарастила мне ногти взамен сломанных и сделала безупречный французский маникюр. Швее пришлось перешивать купленное для меня платье: оно висело на мне мешком.

Я не могла отделаться от мысли, что я – покойник, которого некростилисты украшают перед похоронами. Накладывают косметику и маскируют те места, где сшивали кожу. Чтобы родным, провожающим мертвеца в последний путь, не пришлось волноваться и испытывать неприятные эмоции. Чтобы последнее, что они увидели, была безупречная пудра, красивые локоны и пышные кружева.

А ведь Уиллоу и в самом деле больше нет. Она умерла в том лесу, среди мха и папоротников. Лисы съели то, что осталось. Трава проросла сквозь кости. И ни одни письма и красивые слова или стихи не помогли мне увидеть искру в жизни. В глазнице черепа поселилась маленькая ядовитая змея. Она похожа на шнурок из металлических нитей, но капли ее яда хватит, чтобы убить войско…

***

Если бы отец мог испепелять взглядом, я бы первая превратилась в уголь.

Рейчел охнула, когда увидела меня спускающейся по лестнице в гостиную.

На мгновение умолкли гости, когда узнали во мне Уиллоу, которая в детстве была кудрявой и рыжеволосой бестией, потом с Божьей помощью волосы сами собой распрямились и приобрели чистый золотистый оттенок, а теперь, не иначе как под влиянием депрессии, бедняжка выкрасила их в цвет воронова крыла. Да еще и платье надела в тон – угольно-черный сатин, холодный и невесомый, как сумерки.

Когда всех пригласили к столу, я поняла, что совсем не хочу есть. За все то время, что я находилась в больнице, организм отвык от еды. Врачи перед выпиской настаивали, что мне нужно начинать есть и без питания я не смогу поправиться, однако от одного запаха еды меня выворачивало наизнанку.

Но еще больше меня мутило от людей. От их раздражающей суеты и бессмысленных разговоров.

— Каулитцы пожалеют! Они заплатят! Бог их проклянет! Они не уйдут безнаказанными! — клокотала сидящая рядом с отцом моя двоюродная тетка Шинейд.

Сколько себя помню, она никогда не отличалась тактом, а суетливостью напоминала курицу, которой только отрубили голову: все эти прыжки, беготня, хлопанье крыльями кого угодно могли свести с ума. И черт бы с ней, но разговор подхватили другие. На головы Каулитцев посыпались проклятия и пожелания сдохнуть в муках. Даже малютка Агнес вытерла пальчики о платье и объявила: «Каулитцам – смерть». И почему-то именно ее слова – слова ребенка, который еще в куклы играет, – привели меня в ужас. Ведь она не понимает, о чем говорит. Что ей рисует ее воображение в эту минуту? Монстров? Инопланетян с плотоядной дырой вместо рта? А что, если они люди, Агнес?

Я смотрела в тарелку, не решаясь поднять глаза. Отец сидел напротив, и одно его присутствие приводило меня в ужас. Один его взгляд мог заставить меня панически бежать из гостиной прочь.

— Мы не знаем, кто сделал это, — вмешался в разговор Сэм. — И пока Уиллоу снова не заговорит, нельзя делать выводы.

— Кто же еще мог сделать это? — возразил мой отец. — Тем более у нас есть свидетельства того, что Том Каулитц в ту ночь был замечен недалеко от того места, где нашли Уиллоу. Не так ли, Сэм?

Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Как потеют ладони и кишки сжимаются в один тугой узел. Отец лгал, бессовестно и с совершенно ровным лицом. И просил Сэма подыграть ему на радость гостям.

Я вскинула на Сэма глаза и увидела, что он смотрит на меня. Его взгляд был прикован ко мне, и он пытался рассмотреть во мне что-то. Правду. Правду о том, что случилось той ночью.

— Сэм? – повторил мой отец. — Я говорю о тех документах, что вы дали мне сегодняшним утром.

— О каких документах? — спросил Сэм, и по его голосу я поняла, что он раздражен. Верней, он в ярости от того, что отец пытался сделать из него идиота. Не было никаких бумаг. Не было никаких доказательств того, что это был Том Каулитц. Не было ничего, кроме непомерного желания моего отца в очередной раз посмеяться надо мной.

Я поднялась из-за стола, едва сдерживая слезы. Мне нельзя плакать, иначе я не смогу остановиться. Иначе мое сердце не выдержит всей этой несправедливости и разорвется. Я вышла из гостиной, хотя отец окликнул меня, и его оклик был отнюдь не ласковым. В ту секунду меня настигла мысль, что он не успокоится, пока не уничтожит меня. Что я буду служить или ему, или царству червей. Что я буду играть по его правилам или…

Или моя игра закончится раньше времени.

Я быстро вышла в сад и огляделась. Обволакивающее покрывало сумерек уже легло на землю. На кобальтово-синем небе созрела первая звезда. Ветер тронул прядь моих волос, как флиртующий парень, которому не терпится сделать меня своей. Мир был безумно красив в эту тихую меланхоличную минуту. И внезапно я ощутила себя лишней в этом мире. Ошибка, нелепость, брак. Овца, полюбившая волка. Хардинг, не пожелавшая воевать с Каулитцами.