29. Ты ударил меня так сильно, что я увидела звёзды

Повинуясь приказу отца, я вышла на крыльцо, и меня тут же взял под руку его человек. Высокий, бессловесный, закутанный во все черное, как смерть, – он повел меня по дубовой аллее к воротам, сразу за которыми меня ждала машина отца. Уже давно стемнело. Луна плясала на оголенных ветвях деревьев, призрачное лунное сияние освещало мне путь. Меня знобило, но вряд ли от холода. Скорее от осознания того, что иллюзия, в которой я жила так долго, наконец растаяла, развеялась как дым. И еще от предчувствия неминуемой беды, нависшей надо мной.

Беды или даже смерти.

Отец абсолютно не контролировал себя – это было очевидно всем в комнате, и Тому тоже. Но он не уберег меня. Даже после всего, что между нами произошло, он, не думая, швырнул меня отцу. Обменял на последние слова своей мамы. Одни ее слова для него дороже, чем вся моя жизнь.

Водитель отца молча распахнул передо мной дверь машины. Его лицо было незнакомым: я не припоминала, чтобы видела его раньше.

В салоне оказалось холодно и пахло сигаретным дымом. Я закрыла глаза и нарисовала в воображении умиротворенный летний лес, пронизанный насквозь лучами… Мою семью, ужинающую в саду на закате… Последнее Рождество, когда весь дом был увешан гирляндами и пропах выпечкой… Том, сжавший мою руку и умоляющий меня остаться, иначе ему не жить… То, как он ласкал меня, повторяя мое имя.

Я открыла глаза и резко села прямо. Нащупала в кармане упаковку с таблеткой, вынула ее и вскрыла блистер. Положила таблетку на ладонь: она была похожа на маленькую жемчужину, отливающую смертельной белизной.

Какой же дурой нужно быть, чтобы воображать, будто бы примирение возможно. Будто бы вечер мог закончиться спокойным разговором. Или что Том мог бы сражаться за меня, как сражался за свою мать. Что он мог бы спасти меня сегодня – как я спасла его прошлой ночью. Нужно быть такой дурой, как Уиллоу Хардинг. Наивной и мечтательной, смешной и нелепой, влюбленной по уши идиоткой.

В душу хлынули отчаяние и злость. На себя, на отца, Тома и на всех, кто подбрасывал дрова в костер этой войны. Я положила таблетку на язык: она была сладкой. Рот наполнился слюной, и я проглотила ее. Вот и все.

Мотор пришел в движение, и я увидела моего отца, быстро шагавшего к машине. Он резко распахнул дверь и сел со мной рядом, на заднее сиденье. Машина тут же тронулась с места и помчала вперед сквозь мглу ночи.

— Ты все рассказал им? — спросила я.

— Естественно. Ведь это то, чего хотели твои друзья.

— Они не мои друзья.

Отец только хмыкнул, медленно обращая ко мне лицо.

— Ты правда хочешь убедить меня, что ты жертва Каулитцев, при этом будучи одета как регентша и разговаривая со мной командным тоном? Ты правда считаешь меня за идиота? Да я бы скорее принял тебя за хозяйку дома, чем за похищенную, затравленную овечку! Ты вступила в сговор с этими псами…

— Нет!

— Ты вынудила меня рисковать жизнью, лишь бы дать обожаемому Тому то, что он хочет! Хотя и дурак бы понял, что никто тебя там не держал!

— Да, я хотела, чтобы ты приехал, но не для того, чтобы подставить тебя, а для того, чтобы ты и Каулитцы наконец поговорили! Как люди!

— Не лги мне! — Отец размахнулся и снова ударил меня по лицу.

Я вжалась в угол салона. Гнев затмил рассудок. Пальцы сами собой сжались в кулаки.

— Ты спала только с ним или со всеми? Как ты добилась к себе такого отношения, отвечай! Молчишь? Я же все равно узнаю, с кем ты там путалась.

— Да, папочка, я спала с каждым из них, — бросила ему в лицо я, чувствуя прилив ужасной злости. — Уиллоу Хардинг, твоя кровь и плоть, стала шлюхой для Каулитцев.

Он приказал водителю остановить машину, потом выволок меня наружу за волосы.

— Повтори? — взревел он.

— Ты все слышал, — прохрипела я, дурея от боли.

— Бог видит, я пытался сделать из тебя человека, Уиллоу, но змея внутри тебя победила. Видит Бог, я был терпелив, но любому терпению есть предел!

Он шагнул ко мне и влепил еще одну пощечину, такую тяжелую, словно меня ударили доской. Я не смогла устоять и упала на землю, ноги подкосились, перед глазами разлился сумрак.

— Встань, — приказал отец. — Прекрати валяться на земле, как подстилка. Встань на ноги, как Хардинг.

Я поднялась, хотя это оказалось непростой задачей. Все тело словно одеревенело, словно перестало быть моим. Хотелось разрыдаться. Но я выпрямила спину и храбро посмотрела отцу в глаза.

— Когда собака виновата, она опускает взгляд, — проговорил мой отец, наступая. — Змея же будет смотреть тебе прямо в глаза. Ты сама вынудила меня. Ты – аспид, который вонзает ядовитые зубы в руку того, кто кормил и растил его…

— Неправда! — выкрикнула я. — Я только хотела остановить войну!

Отец размахнулся и ударил меня снова. Я упала ничком в месиво травы и мелких веток. Сучья оцарапали лицо. Он склонился надо мной, перевернул на спину и впечатал в мое лицо сжатый кулак.

«Папа, скажи Рейчел, что я люблю ее!», — хотела прокричать я, но изо рта выходил только воздух. В голове пульсировала невыносимая боль, которая была сильнее любой боли, что может вынести человек.

— Надеюсь, этот урок ты усвоишь, Уиллоу. Видит Бог, что больше не осталось иных способов изгнать из тебя порок…

Сквозь всполохи гаснущего сознания до меня наконец дошло, что он избивает меня и не намерен останавливаться. Безжалостно и страшно, как закоренелый маньяк. Что все, что он хотел сделать с Каулитцами, но не смог, он сейчас сделает со мной. Нос хрустнул, глаза заплыли и перестали видеть. Мои руки, ладони, пальцы, которыми я пыталась прикрыть голову, превратились в месиво под подошвами его ботинок. Рот наполнился кровью и рвотой…

В ту секунду мне захотелось стать ангелом возмездия, который копьем безжалостно пронзает виновных. Чьи крылья шире неба и чернее самой черной ночи. Чьи глаза мечут молнии, а руки не знают жалости. Кто улыбается, когда его копье настигает жертву, и смеется, когда она падает замертво. Я бы уничтожила своего отца, я бы сделала это…

Отец закурил, когда закончил. Я перестала видеть, но почувствовала запах сигаретного дыма. Было трудно дышать, а во рту появился тот самый вкус, от которого любого вывернуло бы наизнанку, – вкус земли. Грибная влага, гниль, известь, горечь, смерть – и все это на моих губах, на моем языке, в моем горле.

Отец поднял меня на руки и отнес в машину. Ожил мотор. Я не чувствовала тела. Сознание то гасло, то возвращалось ко мне снова: словно ребенок щелкал выключателем.

— А теперь слушай меня внимательно, если хочешь жить. Сейчас я отвезу тебя в госпиталь. Сделай выводы и впредь веди себя как Хардинг, а не как гаденыш. И как только ты сможешь говорить, ты скажешь, что это сделали Каулитцы. Что это Том избил тебя в этом лесу. Поняла? Иначе ты вернешься в этот лес, и уже навсегда.