Глава 25. Эрик

«Мне страшно с Тобою встречаться. Страшнее — Тебя не встречать»

Александр Блок

Алекса захотела все-таки досмотреть сериал, а когда я ей рассказал, что есть продолжение, но уже от лица другого персонажа, она решила, что мы должны посмотреть и его тоже, но уже с бутылкой пива.

После алкоголя ее истерику как рукой сняло и она стала более расслабленной и спокойной. Словно кошка, улеглась у меня под боком и положила голову на плечо, не хватает, чтобы она еще мурлыкала.

Я никогда не думал, что смогу вот так проводить свой досуг. Нет, я не жалуюсь, наоборот, мне, на удивление, спокойно на душе. Давно не было такого чувства опустошенности, когда мое тело расслаблено на сто процентов и я чувствую удовлетворение даже без секса. Неужели я способен на такую жизнь: без убийств, денег и плотских утех? Но искоренять деньги и секс не стоит. Мое тело даже не просит взять маленькую силой или как-то заставить ее это сделать, когда же с остальными девушками все было по-другому. Некоторые сами прыгали, некоторым приходилось покупать выпивку, но моими любимыми оставались проститутки. Их не нужно было уламывать. Заплатил за определенное количество времени и делай, что душе угодно. А что изменилось сейчас?

Смотря на девушку, как она внимательно смотрит, слушает, хихикает на смешных моментах, переживает за героев: весь этот спектр эмоций для меня такой завораживающий. Я готов целыми днями смотреть на то, как Алекса реагирует на все, будь то смех или грусть. Мне нравится понимать и видеть, что она настоящая. Не пытается разыгрывать сцены, не строит из себя милую недотрогу, потому что она по натуре своей недотрога. Алекса просто боится, ведь совсем недавно вышла в этот свет практически в одиночку, я просто подтолкнул ее. Меня берет гордость за нее, что столь тепличный человек вырвался без гроша в кармане, надеясь на лучшее. И я хочу дать ей это лучшее. Чтобы она не плакала и не переживала, что ее кто-то найдет, не нервничала, когда с кем-то разговаривает, не заикалась, когда пытается отстоять свою точку зрения.

Алекса Брук — холст, на котором ее родители пытались что-то рисовать по законам и правилам мафии, выводя ровные линии, но я покажу ей, что линии бывают не только ровные и одного цвета.

Если маленькая помогла мне разглядеть мир со светлой стороны, я обязан научить ее социализироваться в этом мире.

— Ты бы хотела куда-нибудь сходить завтра? — Отвлекаю я Алексу от просмотра сериала.

Она приподнимается на локте, ставя бутылку с пивом на стол.

— Куда сходить? — склоняет та голову набок, щурясь.

Когда она так делает, то это означает, что девушка уже под градусом, но не настолько, чтобы творить всякую ересь.

— Наверняка здесь есть музеи, выставки, — перечисляю я, что первое приходит в голову. — Не дома же тухнуть.

Алекса тянется к телефону, лежащему на столе, включает и заходит в Safari.

— Что насчет музея Ван Гога? — Показывает она мне фото здания.

Я пролистываю пару фоток, но натыкаюсь на другой музей.

— А если этот?

Девушка разворачивает телефон экраном к себе, но следом ее глаза расширяются от удивления.

— Нет! Ни за что!

Я начинаю смеяться, а она пролистывает фото с музеем секса, который находится рядом с кварталом Красных фонарей.

— Почему нет? Там и Красные фонари неподалеку, ты же вроде знаешь про все это. — Я замечаю, как Алекса отводит взгляд. — Я имею в виду, что твоя мама заправляет стриптиз-клубом, в котором ты часто была.

Блядь, с каждым моим словом это звучит все хуже и хуже.

— Дело в том, что я терпеть не могу обнаженные тела, — бубнит она, перебирая пальцами. — Я не могу смотреть на голое тело и трогать его.

— Поэтому ты остановила меня в тот раз?

Она робко кивает, а я беру ее за запястье, наблюдая за реакцией.

— Если я сам буду направлять тебя, чтобы прикоснуться к голой коже, ты не будешь вырываться?

— Не знаю. Я никогда так не делала.

Я аккуратно притягиваю руку маленькой к себе, завожу под свою футболку и холодные костяшки пальцев соприкасаются с моей разгоряченной кожей. Алекса не вырывается, но жмурится и морщит нос.

Продолжая наблюдать за ней, я поднимаю ее руку выше, отчего футболка задирается и мой торс оголяется перед девушкой. Алекса продолжает не смотреть, хотя глаза уже открыла, но смотрит куда угодно, только не на меня.

— Посмотри на меня, здесь нет ничего страшного.

Но в ответ я получаю отрицание.

— Ты боишься или не хочешь?

— Боюсь, — жмется она, но позволяет управлять ее рукой.

— Просто попробуй, если не понравится, то я остановлюсь.

Алекса поворачивается на меня, фокусирует взгляд на моем торсе и замирает. Ее глаза пробегаются по каждой моей татуировке, которые доступны ее глазу.

Так удивительно и странно. Никто так пристально и боязно не разглядывал меня, словно какую-то статую. Когда она видела тату на руках, то относилась к ним не так, как на животе.

— Тебе было больно бить здесь?

Теперь она сама водит пальцами по коже, очерчивая стаю воронов на боку, пока по моему телу пробегают мурашки от такого трепетного прикосновения.

— Терпимо.

Девушка продолжает водить пальцем по контуру черепа, окутанных розами, по змее, а потом доходит до букв на груди. Кажется, она уже и забыла, что трогает мое тело, ее внимание сейчас нацелено лишь на рисунки, которыми я усыпан.

— Что за буквы? — Поднимает она глаза на меня. — Они что-то значат?

— Это арабский, в переводе значит: «Будь собой».

— А почему арабский?

— Моя мама родом из Палестины, когда началось восстание против Израиля, то она сбежала из страны. С отцом она познакомилась в Чикаго.

— Значит, ты не из Калифорнии?

— Нет. Родился в Чикаго, но потом мы переехали в Японию из-за работы отца. Прожили там два года и вернулись обратно, вскоре мама заболела. Отцовских денег не хватало на ее лечение, нам помогал папин друг из Японии, но даже его деньги не победили опухоль. Мама умерла, когда мне было пять или восемь лет, я плохо ее помню и все, что от нее осталось для меня — записка, которую она написала перед своей смертью. Я уже умел читать, но фраза, которую мама написала на арабском, мне пришлось перевести с помощью отца. Она-то как раз и значила фразу «Будь собой», по крайней мере, это единственное, что я запомнил из ее письма. Не помню, что случилось потом, наверное, отец ее выбросил или спрятал куда-то, чтобы я не нашел ее и не убивался по матери.

— У тебя даже фотографий не осталось?

— Ничего не осталось. Даже если бы я захотел что-то вспомнить, то не думаю, что моя травма позволила бы. — Я указываю на свой шрам на голове.

Я замечаю, как интерес Алексы возрос в масштабных размерах, но вместе с этим в ее глазах читается грусть и апатия. Словно она сама только что прожила все то, что я ей рассказал.

Мне не сложно делиться о своей жизни, но не всем я могу этим делиться. Об этом знали Тим и Адриан, потому что именно отец Адриана помогал нам в те сложные времена, и именно его отец был хорошим другом моего отца. Теперь о моем прошлом знает и Алекса, но она не сочувствует мне, скорее впитывает эту боль и пропускает через себя, как губка, которую намочили в воде, а потом выжали. Не помню, чтобы Адриан в детские годы сочувствовал мне, он был ужасным ребенком и вырос ужасным человеком, но вот Тим... Когда я рассказал ему свою историю в баре, я видел, как он плакал. Парень пытался скрыть это, но я не дал. Сказал, что если он чувствует эту боль, то пусть покажет, пусть сочувствует перед моими глазами, но не где-то за моей спиной в одиночестве прокручивая все это. И он показал. Алекса же не плачет и не сочувствует, она проживает это также, как и я: без слез, но с терзаниями в душе. Она лишь тяжело вздыхает, прикладывая уже всю ладонь на мою грудь, на самое сердце.

— Видимо, ты очень любил свою маму, — улыбается она с грустью в глазах.

— Не помню.

Я действительно не помню, любил ли я ее. Наверное, да.

— Ты не убрала руку, — возвращаюсь я к начальной точке.

Алекса обращает внимание на ладонь, которая до сих пор лежит на груди, а потом убирает ее, сжимая в кулак.

— Это было не так страшно, — хмыкает она в растерянности.

— Ты можешь снова это сделать.

Я снимаю футболку, чтобы ей было удобнее прикасаться ко мне и на удивление, девушка не отворачивается, а разглядывает еще больше татуировок.

Алекса протягивает руку к торсу, прикасается к нему пальцем и ведет вверх, снова к груди, но уже не рассматривает татуировки, она смотрит мне в глаза.

— Это... так странно...

— Что странно?

— Вот так трогать кого-то. Вроде какой-то интим, а с другой стороны, я пытаюсь перебороть свой страх.

— Это плохо или хорошо?

Я выпрямляюсь в спине, чтобы быть намного ближе к девушке. Мое тело практически прижимает ее хрупкое к дивану.

— Хорошо, — шепчет она в ответ.

И мы оба знаем, к чему приведет этот ответ.

Мои губы впиваются в губы Алексы и она отвечает мне, обвивая за шею своими холодными руками. Она постоянно ледяная, словно труп или пробыла на морозе слишком долго, но сейчас меня это не сильно волнует. Я прижимаюсь к ней лишь сильнее, а она поддается мне, выгибаясь в спине.

Мои руки сжимают ее талию, а потом ныряют под футболку маленькой, отчего та вздрагивает. Поцелуями спускаюсь к ее хрупкой шее, оставляя влажные следы и перехожу на ключицы, иногда поглядывая на Алексу исподлобья, но она жмурит глаза и тяжело дышит. Я поднимаюсь выше, к ее груди и аккуратно сжимаю ее. Она снова вздрагивает, закусывая нижнюю губу.

— Ты можешь остановить меня, — хриплю я.

— Н-нет, — заикается она, продолжая жмуриться.

Я не стану настаивать, но если она просит не останавливаться, то мне лишь остается исполнить ее желание.

С девственницами мне не приходилось занимать сексом, потому что с ними много мороки, но с Алексой я хочу это делать. Хочу направлять ее, обучать и помогать.

Я медленно поднимаю ее футболку, снимаю ту через голову и теперь вижу перед собой обнаженную грудь Алексы. Она поджимает к себе плечи, чтобы хоть как-то скрыть грудь, но я не даю ей этого сделать. Аккуратно останавливаю ее, поглаживая по плечам.

— Ты напряжена. Расслабься, я не сделаю тебе больно.

Если ты сама не попросишь.

Через силу она опускает плечи, открывает глаза, но смотрит в сторону, не решаясь посмотреть на меня и на все мои действия.

Пальцами провожу от ее плеч до груди, задевая оттопыренные соски. Я начинаю целовать ее грудь, проводя языком по соску и до моих ушей доносится первый стон. Спускаюсь ниже, оставляя след от языка, пока не дохожу до резинки ее шорт. Подняв взгляд, Алекса сразу же отводит свой, а я посмеиваюсь, умиляясь ее реакции.

Я снимаю с нее шорты, но оставляю на ней нижнее белье, чтобы дать привыкнуть. Целую ее внутреннюю часть бедер, покусываю, иногда проводя языком по местам укусов.

— Ты точно этого хочешь? — смотрю я на нее.

Она смущенно кивает.

Теперь я стягиваю оставшийся элемент одежды, запрокидываю ее ноги на свои плечи и целую сначала лобок, спускаясь поцелуями ниже, пока не дохожу губами до клитора. Я провожу по нему языком, Алекса снова стонет, запрокидывая голову, а ногами пытается сжать мою голову. Взяв ту под коленки, я чуть приподнимаю ее ноги и теперь подключаю язык, смотря на девушку. Стоны тихие, их практически не слышно, потому что Алекса стесняется и прикрывает лицо рукой, но продолжает доводить дело до конца.

Я не стал ее заставлять смотреть на меня, не стал лишний раз трогать, чтобы не спугнуть. Для начала ей нужно почувствовать то, чего желала.

Мой средний палец погружается в ее лоно и Алекса вскрикивает, хватая меня за руку.

— Вытащить?

— Н-нет... Просто это было неожиданно, и я испугалась, прости...

— Не извиняйся.

Целую ее бедро и погружаю палец глубже. Она протяжно стонет, ослабив хватку на запястье, а потом и вовсе убирает руки. Я довожу ее до оргазма языком и пальцем, слушая стоны, которые разливаются по всей комнате. Пытаюсь делать все аккуратно и медленно, чтобы не причинить ей боль или дискомфорт. Это ее первый раз, мне нужно сделать все, чтобы она потом не жалела об этом.

Когда девушка привыкла, я добавил второй палец, но после него Алекса кончила, съезжая с дивана вниз. Она тянется к футболке, но из-за слабости сдается на половине пути и просто опускает руку. Я ей помогаю: надеваю нижнее белье, шорты и футболку. 

Она стала вести себя так, будто ничего не произошло. Попросила снова включить сериал и досмотреть вместе с ней. Может, ей не понравилось или же она стесняется, я не стал ее расспрашивать и загружать. Через час маленькая уже спала, пока в моей голове крутилось лишь одно: сделал ли я все правильно?