Глава 58. Свой подход.

От лица Летти:

С каждым мгновением проведенный рядом с Эмилем, мне становилось всё хуже. Голова кружилась, в глазах всё двоилось, руки, в которых теперь был сомкнуть Эмиль ослабевали.

— Эмиль, прошу, успокойся, — прохрипела я, почти с закрытыми глазами, понимая что если он не успокоится, скоро и меня достигнет учесть Берты.

Эмиль, после того как нашёл мои руки, инстинктивно прижался так сильно, как будто я исчезаю.

— Летти! Не уходи! Останься здесь! Со мной! — Его пальцы вонзились мне в живот. Он так боялся остаться один.

Вспышка черной магии была внезапной, и я, кажется, опешила даже больше, чем сам Эмиль. Он захлебывался в рыданиях, его маленькое тельце сотрясалось от конвульсий, а вокруг него, едва заметные, плясали маленькие черные всполохи. Я крепко прижала его к себе, пытаясь обнять так, чтобы он почувствовал хоть какую-то защиту.

Мой мозг отказывался работать, словно по нему кто-то прошелся тупым топором. Как, черт возьми, успокаивать ребенка, из которого фонтаном бьет... ну, это? В игры сейчас точно не поиграешь. Не до этого.

Я чувствовала себя такой беспомощной, растерянность накатила волной. Я никогда не сталкивалась с такой истерикой, с такой... магией, рвущейся из ребенка.

— Эмиль, — мой голос прозвучал хрипло, едва слышно, — а ты знаешь, как... как котик мурлычет? — Я выдавила из себя первую глупость, что пришла в голову, просто чтобы сказать хоть что-то, прервать его страх. Он продолжал плакать, только сильнее, прижимаясь лицом к моему плечу. — М-может быть, я расскажу тебе сказку? — предложила я, но сама же покачала головой. Сейчас не до сказок.

Его черная магия, пульсирующая с каждым всхлипом, просачивалась сквозь меня, словно ледяной туман. Меня мутило, голова болела так, будто внутри что-то сжималось, и каждая клеточка тела ныла от истощения.

Мой разум, еще минуту назад отчаянно ищущий выход, теперь был как ватный, затуманенный этой жуткой энергией. Ни одна из привычных уловок – ни шутки, ни попытки отвлечь – не приходила в голову.

И тут, сквозь пелену отчаяния и подступающей тошноты, пробилась одна-единственная мысль. Чужая, мягкая, почти неуместная, но она была единственной, что возникла в этой неработающей голове. Я прижала Эмиля еще крепче, чувствуя, как по венам растекается слабость.

— Эмиль... а ты... ты любишь баллады? — Мой голос был таким тонким, таким неуверенным, что я едва узнала его.

И вот тогда произошло нечто неожиданное. Его всхлипы вдруг стали тише, прерывистее. Он поднял голову от моего плеча, и его заплаканные глаза, полные страха и еще чего-то неуловимого, уставились на меня.

— Что это? — прошептал он, и это был первый осмысленный звук, который я услышала от него за последние минуты.

Мое сердце вздрогнуло от облегчения. Шанс. Крошечный, но шанс.

— Это... это песня-история, — начала я, стараясь говорить максимально спокойно, хотя внутри все еще дрожало. — Моя мама пела мне их, когда я была маленькой. Перед сном. Обычно это была испанская баллада. Знаешь, это такие длинные песни, которые рассказывают какую-нибудь историю: про любовь, про героев, про приключения. Они... они очень мелодичные и часто повторяются, чтобы легко было слушать. Они успокаивают...

— Угу, — прошептал Эмиль, и я едва расслышала этот звук сквозь его последний, глубокий всхлип. Он прижался ко мне, и черные всполохи вокруг него слегка потускнели.

Я закрыла глаза, пытаясь собрать остатки сил. Голова гудела, а перед глазами плыли цветные пятна. Мой мозг отчаянно цеплялся за воспоминания, пытаясь вытащить из глубин памяти мелодию, слова, ритм. Строчки маминой баллады казались такими далекими, такими призрачными. Нужно было вспомнить. Нужно было попытаться.

Я сделала глубокий вдох, стараясь успокоить дрожь в голосе, и, прижав Эмиля еще крепче, почти беззвучно, начала:

— По рассказам деда, — Слова вырвались неловко, голос сиплый, чуть дрожащий. Я тяжело вздохнула, пытаясь поймать мелодию. — Есть одна легенда, — Продолжала я, чуть увереннее, но все еще неумело.

— О шальной цыганке, что луну молила, — Ритм был сбивчивым, словно я шла в темноте, спотыкаясь. — До рассвета средь гор.

— О любви цыгана, о прекрасной свадьбе, — Мой голос чуть выровнялся, обретая какой-то намек на мелодичность, хотя я чувствовала, как иногда «промахиваюсь» мимо нужного тона. Эмиль слушал. — О семье с давних пор.

— «Это в моей власти, дело страсти», — отвечала Луна, — Я старалась держать ритм, несмотря на почти полную потерю сил. Закрыв глаза, я представляла мамино лицо. — «Но для счастья ты отдать должна мне, то дитя, что будет первенцем у тебя»

—  «Это твоя жертва для любви цыгана, и мечта для меня» — Мои легкие горели, но я не могла остановиться.

— О Луна в звездном небе, ищешь тщетно любовь, — Я продолжала, чувствуя, как слова формируются в подобие песни. — Хочешь матерью стать?

— Расскажи мне, поведай: для чего, для чего тебе это дитя? — Мой голос был тихим, местами едва слышным шепотом, но каким-то чудом он все равно рифмовал слова. — Это же сын лунный! — Я сделала последний, измученный вдох.

Когда я наконец открыла глаза и опустила взгляд, я увидела, как на мне уже спит Эмиль. Его маленькое личико было расслабленным, мокрые от слез щеки прижаты к моей одежде, а дыхание ровное и тихое. Магии вокруг него не было. Он просто спал.

Я устало вздохнула, чувствуя, как воздух с шипением выходит из легких. На смену ей пришла полная, изнуряющая пустота и удивительное спокойствие.

И тут раздался тихий, почти неразличимый шорох. Я подняла взгляд, и за стволом ближайшего дерева, которое до этого казалось просто частью пейзажа, показалась чья-то голова. Эдмунд. Его глаза были прищурены от полусна, но на губах играла легкая, почти невидимая усмешка.

— Ну, я, конечно, не знаток испанских баллад, — протянул он, его голос был сонным, но с отчетливой иронией, — но если ты когда-нибудь захочешь петь на публике, Летти, лучше найди себе аккомпанемент, который заглушит это пение.

Я почувствовала, как во мне что-то вспыхнуло, несмотря на всю усталость.

— Ах ты ж...! — огрызнулась я, не договорив, слишком измученная, чтобы придумывать что-то более язвительное.

Эдмунд тихо хмыкнул, и я увидела, как он медленно переползает с одной стороны дерева на другую, чтобы оказаться ближе и сесть, прислонившись спиной к стволу напротив меня. Он был сонным, но выглядел более расслабленно, чем я его видела весь последний день. Его черные волосы были взъерошены, как гнездо птицы, на нем была лишь легкая расстегнутая рубашка. Как ближе мы подошли в Калормену, климат становился теплее и комфортнее, поэтому ночи были не холодными.

— Ну ладно, ладно, — пробормотал он, прикрывая глаза. — Для человека, который, кажется, никогда не пел, да еще и при такой... гм... аудитории, это было не так уж и плохо. Даже... успокаивающе. Он же уснул.

Я лишь хмыкнула в ответ, не в силах придумать достойное возражение.

— А ты что, испанский знаешь? — спросил он чуть позже, открыв глаза и вопросительно взглянув на меня.

— Я тебе больше скажу, — приподняв бровь я повернулась в его сторону, — Я знаю испанский, немецкий, французский, и латынь.

Эдмунд фыркнул, улыбнувшись, помотал головой.

— Ну надо же, — пробормотал он, прищурившись. — Смотри-ка, какая у нас умница. Непременно надо было похвастаться.

Я лишь тихо усмехнулась.

— А ты? — задала я ответный вопрос.

— Что я?

— Ты знаешь языки кроме сарказма? — тихо язвила я.

На его лице расплылась полуулыбка.

— Вообще...Эм, — он немного медлил, будто придумывая на ходу что мне ответить, — Мне...мне нравится латынь.

Я одобрительно кивнула.

— Ненавидит.

Мы с Эдмундом одновременно переглянулись, и повернулись к источнику звука — спящая на одном боку Сьюзен, неподалеку лежащая рядом с Эдмундом.

— Что? — переспросила я, недоумевая о чем она несет.

Сьюзен, переворачиваясь на другой бок, зажмурилась.

— Эдмунд ненавидит латынь.

Я не смогла сдержаться. Тихий, но искренний смешок вырвался из моей груди, разгоняя остатки напряжения. Мне стало так смешно, не от злости, а от всей нелепости ситуации и его попытки произвести впечатление. Эдмунд слегка смутился, его щеки чуть порозовели, но увидев мою улыбку, он робко улыбнулся в ответ.

— Спокойной ночи, — тихо пробормотал он, поднимаясь.

Я кивнула, все еще улыбаясь. Он аккуратно отошел и снова устроился на своем прежнем месте за деревом, где лишь выпирали его плечи.

TGK: NarniaVel