Глава 3. Шрамы мира

Он снова там. В том проклятом дне, который длится вечность.

Воздух здесь не просто тяжёлый - он вязкий, как свернувшаяся кровь. Пахнет сладковатой гнилью, озоном и паленой плотью. Под ногами чавкает чёрная грязь, но Киран знает: стоит ступить, и она окрасит подошвы в багровый. Всё повторяется с тошнотворной точностью.

— Киран! — зовёт его голос. Голос, который он слышит каждую ночь, стоит только закрыть глаза.

Он оборачивается. Брат стоит в двадцати шагах. Пыльная шинель висит на нем мешком, делая его похожим на ребенка. Лицо перемазано сажей, но глаза... В них плещется такой животный ужас, что у Кирана внутри всё обрывается.

— Что-то не так! — кричит юный маг, поднимая руку, дрожащую от перенапряжения. — Ты чувствуешь? Здесь магия... она жрёт воздух!

Кирана ослепляется резкая вспышка. Белая, выжигающая сетчатку. Тело брата выгибается дугой, слышится хруст ломающихся костей.

— Нет! — Киран рвётся вперёд, но ноги словно вросли в этот кровавый ил. Он кричит, раздирая горло, и ползет, царапая землю ногтями.

Брат падает. Киран добирается до него, хватает за плечи и трясет, пытаясь вернуть жизнь.

— Эй! Дыши! Слышишь меня?! Не смей закрывать глаза!

Но взгляд брата уже стекленеет, отражая серое небо. Из уголков рта, пузырясь, течет розовая пена. Кожа на его шее становится прозрачной, и сквозь нее видно, как вены наливаются ослепляющим светом. Младший брат горит изнутри, и Киран чувствует жар этой агонии на своих руках. — Мне... больно... — шелестит голос. — Киран... помоги...

***

Он проснулся внезапно, как выныривают из ледяной воды. В груди стучало так, будто сердце всё ещё гнало кровь сквозь крики, пепел и звон стали.

В комнате было темно, только полоска раннего света тянулась по полу. Киран медленно сел, опираясь на руки. Рубашка неприятно прилипла к телу мокрая от пота. Его трясло, крупной, унизительной дрожью.

Спустя почти тринадцать лет этот сон оставался с ним, будто гниющая повязка на старой ране. Он снова стоял в том самом месте, где брат, сгорел изнутри от магии. Снова слышал его предсмертный хрип и видел, как лунная пыль серебрит воздух.

Киран посмотрел на свои руки. В темноте ему показалось, что они всё еще в крови брата. Он с остервенением потер ладони друг о друга, но фантомная липкость не исчезала.

«Его нет», — прошептал он в темноту. Слова царапали пересохшее горло. — «Он мертв. Ты не успел. Опять».

Мужчина медленно встал и пошел в уборную. У умывальника он долго смотрел в жестяной таз, боясь поднять глаза.

В зеркале на него смотрел призрак. Те же синие глаза, что были у брата. Черные волосы местами с ранней сединой и шрам под скулой.

Киран одевался медленно, каждое движение причиняло почти физическую боль. Натянул перчатки. Левую - рывком. Правую - с предельной осторожностью, морщась, когда ткань коснулась старого ожога. Кожа там давно зажила, но по ночам она горела, напоминая о том, как он пытался сбить пламя с тела сослуживца голыми руками.

На подоконнике лежал слой пыли. Он не открывал окна четыре дня. Не хотел слышать жизнь, но она всё равно просачивалась. С улицы доносился смех. Смех тех, кто всё ещё верит в чистую победу и знамёна без крови. Ему было двадцать, когда началась война с Ильвесаром. Брату - семнадцать.

Стук в дверь прозвучал как выстрел.

— Капитан! — голос юнца дрожал от волнения. — Вас вызывает командир.

— Принято.

Командир ждал его в том же кабинете, в котором год назад выдали награду за отвагу. Киран тогда не взял её. Просто молча ушёл.

— Завтра выезжаешь с группой магов Академии, — сказал командир, не поднимая глаз. — Прямой приказ от Принца.

— Что требуется?

— Сопровождение, охрана. Выход за пределы столицы. Полевая практика в районе под наблюдением. Маги будут вести отслеживание.

«Практика... Они называют это практикой, а на деле дети будут играть с силой, которая сжигает города», — Киран сжал кулаки так, что кожа на перчатках натянулась до скрипа.

— Его Высочество?

— Нет. Отдал только приказ. Сам появляться не будет.

«Конечно. Зачем наследнику видеть, как выглядят границы после заключённого перемирия?»

***

Ноги сами вынесли его в город. Он шел, не разбирая дороги, просто чтобы заглушить гул в голове.

На площади звенел детский смех. Звук, от которого хотелось закрыть уши. Девочка с деревянным мечом гоняла мальчишку в зеленой куртке. Тот картинно упал, раскинув руки.

— За мир! Смерть врагам Селларии! — взвизгнула девчонка, победно вскидывая палку.

Киран застыл, словно получил удар под дых. Перед глазами поплыло. Он увидел не детей. Он увидел поле под Ильвесаром. Увидел, как «враги Селларии» - такие же мальчишки, как этот, в зеленой куртке, - корчились в грязи, зажимая кишки руками.

Брат тоже так играл. Тоже кричал эти глупые лозунги. Он верил в героические сказки. Киран сжал кулаки. Ногти впились в ладони, но эта боль была смехотворной по сравнению с дырой в груди. Воздух застрял в груди раскаленным комом. Кирану захотелось подойти, вырвать эту палку из детских рук и закричать в лицо: «Это не игра! В ней нет победителей!»

***

Позже, в казарме, он медленно точил клинок. Он был острым. Идеально. Но Киран продолжал будто точил не металл, а свои мысли.

«Мир», — он почти усмехнулся. — «Пять лет войны. Тысячи трупов. А итог не мир, а сделка.»

Селлария и Ильвесар заключили перемирие. Обмен природных ресурсов на кристаллы лунной пыли.

«Торг за длинным столом, пока мы хоронили погибших в братских могилах.»

Лунная пыль. Подарок богов, проклятие солдат. Из кристаллизованной эссенции грибов, растущих в подземных пещерах Ильвесара. Она усиливала магию, делала её быстрее и неуправляемее.

Именно она убила его брата. Перегрузка. Его тело просто не выдержало той силы, которую в него влили командиры ради прорыва обороны.

Киран отложил камень. Взгляд упал на пустую койку справа.

Иногда Киран просыпался ночью и тянулся к пустой койке справа. Привычка.

Иногда он смотрел на новых рекрутов и почти слышал голос брата, как он дурачился с ним на утреннем построении.

Иногда он ловил себя на мысли, что всё ещё хочет вернуться домой. Представлял, как стучит в дверь. Мать открывает, вытирая руки о передник, и смотрит ему за спину, ищет второго сына. И улыбка сползает с её лица, превращаясь в гримасу боли, от которой хочется выть.

Он так и не написал ей. Он так и не вернулся. Он трус. Герой войны, который боится взглянуть в глаза матери.

Клинок вернулся в ножны с тихим щелчком.

«Маги академии...Эти юные, напыщенные ученики, с глазами, полными теорий и правил...» — Он видел таких раньше. Они считали, что знают, как устроен мир. Смотрели на него, как на грубого вояку, в чьих глазах лишь пепел и потери. Они не понимали его. Не могли. Но, возможно, и не должны были.

Он не хотел, чтобы кто-то ещё знал, как пахнет обугленная плоть или как звучит тишина после смертельного крика.

Он не верил в идеалы. Не верил в чистую магию или справедливость, но верил в защиту. В то, что может хотя бы на шаг удержать смерть от чужих плеч.