Глава 18

Японский город пропитывал их тишиной и спокойствием. Для Николь это затишье стало преддверием главной битвы за собственное, неприкрытое лицо. За то, кто она внутри и как принимает мир вокруг.

Крупнейшее модное издание попросило у Даллас личное эссе. Не интервью, а скорее настоящую исповедь. Она согласилась с условием: никаких правок и ретуши. Это была хорошая возможность.

— Ты уверена, что хочешь открыть все шлюзы? — спросил Шарль, глядя, как она почти не наносит макияж, подчёркивая свою настоящую фактуру. Это она делала всегда, когда нужно было быть честной с собой. Её форма брони.

— Именно. Мы боролись за право на свою правду. Теперь пришло время ею поделиться. Мир пресытился пластиковыми картинками. Пора показать подлинную красоту со всеми шрамами, морщинками и живым дыханием, — надевая мелкие серёжки говорила Николь. — Пожелай удачи.

— Удачи, Николь.

Она ушла, поцеловав его на прощание, в приполнятом настроении. Казалось, что даже самые смелые или неприятные вопросы не смогут испортить его.

Беседа проходила в традиционном чайном домике. Журналистка Ванесса Торн начала осторожно:

— Что дало вам смелость начать этот разговор?

— Опыт жизни в роскошной бутафории. Я была «идеальным аксессуаром», «тактическим ходом». В какой-то момент я перестала видеть себя в зеркале. Увидела продукт. Бездушный. Я хочу быть голосом. Пусть тихим. Но своим.

— Это рискованно. Индустрия любит предсказуемые образы.

— Те, кто любил меня за глянцевую оболочку не моя целевая аудитория. Они уйдут. Настоящая связь рождается только в правде. Пусть неудобной. Пусть скомканной.

Затем последовал главный вопрос:

— Правда ли, что в основе ваших отношений с Шарлем Леклером изначально лежал контракт?

Николь не отвела взгляда. Улыбка все так же заряда лицо.

— Отчасти это правда. Смотря с какой стороны посмотреть. В начале отношений не было столь сильных чувств, как сейчас. Можно ли это считать за обман? Мы знали, что выходом в свет неумолимо привлечём внимание, и растение сами, насколько это обман. Мы такие же люди, как и все. Просто к нам всегда прикован внимание. Если бы встречались тайно, это так же бы заметили и вызвало так же много обсуждений. Не будь я или Шарль знаменит, нам бы было проще выйти и прогуляться по улице. Никто бы не обращал внимание. Возможно в начале мы приукрасили все свои чувства, но лишь для своей защиты. И это позволило сблизиться ещё больше. Ещё в Мельбурне мне внутренний голос говорил, что скорее всего мы будем вместе. Это было ясно, так как нам вместе находится комфортно.

— Что изменилось сейчас? Почему вы решили рассказать?

— Мы изменились. Мы прошли через все, как через болезнь. И поняли: настоящая сила не в безупречном фасаде, а в смелости показать свои шрамы. Истинная красота в готовности сказать: «Да, я такой. И я не прошу прощения за то, что я живой».

— И что теперь?

— Теперь я пишу свою пьесу. Со всеми её несовершенствами и тихими победами. Жить её без грима, без утверждённого сценария — это и есть самое захватывающее приключение.

Запись длилась больше нескольких часов. Свет. Звук. Вопросы перерастали в обсуждение изнанки мира спорта и моды. Позже Шарль ждал её у стены.

— Ты была невероятна. Как будто с тебя сняли последний, самый прочный слой.

— Я просто перестала играть. Перестала пытаться соответствовать. Это невероятно легко. И страшно.

Николь посмотрела на мужчину с последней тенью сомнения.

— Ты не против? Что я вынесла нашу историю на всеобщее обозрение?

— Нет.

Вечером социальные сети взорвались. Но не скандалом.

Это было цунами облегчения.

Фотография, сопровождавшая эссе — Николь крупным планом, без грима, в льняном платье, с раслабленным лицом, на котором читались усталость и новый покой, словно она облетела мир.

Николь сидела на полу, листая сообщения. Она чувствовала, как огромное бремя, необходимость быть идеальной, таяла, растворяясь в этом потоке.

Она сняла маску. И мир, вопреки всем страхам, вздохнул в унисон с ней. В этом совместном дыхании была новая красота. Красота подлинности.