Глава 18.

                     «Неприкосновенность»

Тишина в лофте была густой, натянутой, как струна. Глеб не спал. Он сидел в кресле у окна, откуда был виден подъезд и подступы к нему, и смотрел на ночной город. На коленях лежал тяжёлый, холодный брелок для ключей — сувенир от Лизы, глупая безделушка в виде кованого медвежонка и большой кухонный нож, сжатый крепко татуированными пальцами. Сейчас это был единственный предмет как оборонительное оружие.

Элина спала беспокойно, её сон был поверхностным, прерывистым. Каждые полчаса она вздрагивала, бормотала что-то несвязное и прижималась к нему, ища защиты даже во сне. Он тихо шептал ей успокаивающие слова, и она, не просыпаясь, затихала.

Его телефон лежал на подлокотнике на беззвучном режиме. Он светился время от времени уведомлениями от Лизы и майора Кириченко. Сообщения были однотипными:

«Проверили адреса. Пока чисто», «Отрабатываем связи. Тишина пока что». Система безопасности молчала. Камеры показывали пустую лестничную клетку и безлюдную улицу.

И эта тишина была хуже любого шума. Глеб чувствовал себя приманкой в ловушке, ожидающей, когда захлопнется капкан.

Около четырёх утра его веки начали слипаться. Кофеин больше не работал. Он уже почти поддался дремоте, как вдруг резкий, вибрирующий щелчок в ушах заставил его вздрогнуть и выпрямиться.

Это было не снаружи. Это было внутри. Знакомое, ненавистное ощущение — тонкая игла тревоги, вонзившаяся прямо в мозг.

Он мгновенно повернулся к кровати. Элина металась во сне, её лицо исказила гримаса ужаса. Она зашептала, слова были неразборчивы, но интонация — молящая, испуганная.

— Нет... отстань... пожалуйста...Не трогай меня!

Он уже был рядом, готовый разбудить её, но замер. Это был не её сон. Это было... эхо. Слабый, искажённый, но безошибочно узнаваемый сигнал. Его присутствие. Тот самый мутный, ядовитый след чужого сознания, который он научился узнавать с первого дня.

Он близко. Очень близко.

Глеб рванулся к планшету, на котором транслировался вид с камер. Экран был чист. Никого. Он переключился на камеру у входа в подъезд. Пусто.

Но внутреннее чувство, эта новая, обострившаяся до болезненности связь с Элиной, кричала об опасности громче любой сигнализации.

И тут он его увидел. Не на экране. В отражении на тёмном стекле окна. Смутное движение в глубине двора, за забором. Тень, отделившаяся от других теней. Высокая, худая фигура в тёмной куртке с капюшоном. Он стоял и смотрел. Прямо на их окно.

Глеб неожиданно напрягся и с силой сжал челюсть. Он не видел лица, но знал. Это был он.

Фигура неподвижно постояла ещё минуту, а затем резко развернулась и скрылась в арке.

Глеб схватил телефон, чтобы снова звонить Кириченко, но в этот момент тишину разорвал оглушительный, пронзительный звонок домофона.

Звук был таким неожиданным и громким в ночной тишине, что Элина вскрикнула и села на кровати, мгновенно протрезвев ото сна.

— Что? Что это? — её глаза были полы ужаса.

Глеб поднял руку,сигнализируя ей молчать. Его взгляд был прикован к панели домофона. На маленьком экранчике было пусто. Никого не было видно. Ощущение, что он уже в подъезде.

Звонок повторился. Длинный, настойчивый, нервный.

А потом в трубке раздался голос. Тихий, сиплый, на грани срыва.

— Элиночка... Детка... Я знаю, что ты там. Открой. Давай поговорим, как взрослые люди.

Элина зажала рот рукой, чтобы не закричать. Её тело затряслось в немой панике.

Глеб молча подошёл к панели, его пальцы сжались в кулаки. Он нажал кнопку разговора.

— Убирайся. Сейчас же. Полиция уже в пути, — его голос прозвучал низко и металлически, без единой нотки страха.

В ответ раздался короткий, сухой, нездоровый смех.

— О, а кто это у нас? Новый ёбарь? Слушай сюда, мудила... Это не твоё дело. Я пришёл за своим. Она моя. Всегда была и всегда будет. Открывай дверь, а то я её сам вынесу. Мне терять нечего.

— Попробуй, — холодно бросил Глеб и отключил связь.

Он тут же набрал номер Кириченко. Тот ответил сразу.

— Он здесь. В моём подъезде. У моей двери. Сейчас будет ломиться, — сквозь зубы проговорил Глеб.

— Держись. Наряд уже на выезде. Буквально пять минут! Не открывай! — в трубке послышались крики, сирена.

Пять минут. Целая вечность.

Глеб обернулся к Элине. Она сидела на кровати, обхватив колени руками, вся белая, с огромными глазами. Он видел, как по её спине пробегает крупная дрожь.

— Глеб... — её голос был беззвучным шёпотом.

В этот момент в дверь постучали. Не громко, почти вежливо.

— Эля... Малыш... Ну выйди ко мне. Давай поговорим. Я же изменился. Я всё понял, — голос за дверью звучал слащаво-угрожающе, срываясь на фальцет. — Не заставляй меня делать плохие вещи...

Элина зажмурилась, слезы потекли по её щекам.

Стук повторился, уже сильнее.

— Открывай, сука! — голос мгновенно сорвался в животный рёв. — Я знаю, ты там! С твоим уёбком! Я вас обоих на куски порву!

И тут же в дверь полоснули чем-то тяжёлым. Раздался оглушительный удар, и прочная металлическая дверь прогнулась внутрь. Замок скрежетал, но выдержал.

Глеб оттолкнул Элину вглубь спальни.

— В ванную! Запрись! — приказал он ей коротко.

Она, не помня себя от страха, побежала, споткнувшись о порог.

Ещё удар. Ещё. Дверь трещала по швам. Каким-то инструментом — ломом, монтировкой, топором — методично, с бешеной силой выламывали его крепость.

Глеб окинул взглядом прихожую. Его взгляд упал на массивную напольную вешалку из стали — тяжёлую, неуклюжую. Он рванул к ней, с силой опрокинул и притащил к двери, уперев её под ручку. Это была жалкая преграда, но она могла дать несколько лишних секунд.

Снаружи послышался дикий, торжествующий смех.

— Я иду к тебе, засранец! Готовься!

Раздался особенно сильный удар, и один из засовов с грохотом отлетел. В щели между дверью и косяком мелькнул глаз, полный безумия и ненависти.

Глеб отскочил назад, сжимая в потной ладони кухонный нож. Его сердце колотилось, но разум был холоден и ясен. Он оценивал расстояние, рассчитывал траекторию. Это была его территория. Его логово. И он не позволит этому психу сделать здесь ни шага.

Он услышал, как с улицы донеслась сирена. Сначала далёкая, потом всё ближе. Надежда ёкнула в груди.

Снаружи тоже её услышали. Удары прекратились. Послышалась дикая, нечленораздельная ругань. Потом — тяжёлые, удаляющиеся шаги по лестнице.

Глеб прислонился к изуродованной двери, слушая, как сирена завывает прямо под окнами, как хлопают двери автомобилей, как кричат голоса.

Он не двигался, пока снаружи не раздался уверенный стук и голос Кириченко:

— Глеб Остапович? Открывайте! Полиция! Всё чисто!

Он с трудом отодвинул вешалку и отщёлкнул уцелевшие замки. На пороге стоял майор Кириченко и двое оперативников с пистолетами наготове. За их спинами в полумраке лестничной клетки было пусто.

— Сбежал через чёрный ход, на улицу, — коротко доложил Кириченко. — Мы его возьмём. Обещаю. Вы ранены?

Глеб покачал головой, отходя от двери, чтобы впустить их. Его руки дрожали от выброса адреналина.

Из глубины квартиры вышла Элина. Она была бледной как полотно, но слёз уже не было. Только пустота и шок на лице. Она молча подошла к Глебу и вцепилась в его руку, ища опору.

Глеб обнял её за плечи, прижимая к себе. Он смотрел на изуродованную дверь, на следы взлома, на лица полицейских.

Призрак из прошлого материализовался, постучался в его дверь и показал своё настоящее лицо. Угроза была более чем реальной.

Но он тоже показал ему кое-что. Что его новая крепость защищает не только от пыли веков и чужой боли. Она защищает самое ценное, что у него теперь было.

И он был готов её защищать. До конца.

Он стоял, ощущая дрожь в её теле, слившуюся с его собственной. Адреналин медленно отступал, оставляя после себя леденящую пустоту и ясность. Он видел всё с гиперреалистичной чёткостью: мелкие деревянные щепки на полу у двери, напряжённые лица оперативников, капли дождя на плече кителя майора Кириченко.

— Он был здесь, — голос Глеба прозвучал глухо, но твёрдо. — Он говорил с нами через домофон. Угрожал. Вы должны его найти.

Кириченко кивнул, его лицо было серьёзным. Он отдал тихие распоряжения одному из оперативников, тот тут же заговорил в рацию, выходя на лестничную клетку. — Я оставлю здесь наряд, — майор повернулся к Глебу. — До утра, как минимум. И прошу вас обоих никуда не выходить. Он явно не в себе. Это не просто угрозы, это... — он поискал слово, — одержимость.

Элина молчала, уткнувшись лицом в плечо Глеба. Её пальцы впились в его футболку так, что костяшки побелели.

Глеб кивнул, его взгляд упал на дверь. Вмятины от лома, сколы краски, торчащие щепки древесины вокруг замка. Это был не просто взлом. Это было послание. Я был здесь. Я могу вернуться.

Он повёл Элину обратно в гостиную, усадил на диван, накрыл пледом, который всё ещё хранил её тепло. Руки его действовали автоматически, пока разум прокручивал последние минуты. Сиплый голос за дверью. Слова, полные патологической уверенности в своём праве. И этот смех... сухой, разорванный, как ток по голому нерву.

Он принёс ей стакан воды. Она взяла его обеими руками, но не пила, просто смотрела на дрожащую поверхность воды.

— Он... он никогда не был таким... таким безумным, — наконец выдохнула она, поднимая на Глеба испуганные глаза. — Раньше это была просто... злость. Презрение. А сейчас... он словно слетел с катушек.

— Неважно, — тихо, но очень чётко сказал Глеб, опускаясь перед ней на колени и беря её холодные руки в свои. — Неважно, кто он там был. Сейчас он — преступник, который пытался вломиться в мой дом. И с ним будут разговаривать на том языке, который он сам выбрал.

За его спиной в прихожей гремели шаги, слышались приглушённые голоса полицейских, устанавливавших временную сигнализацию на повреждённую дверь. Звуки чужого присутствия, которые обычно выводили его из себя, сейчас были единственным, что удерживало реальность от полного распада.

Глеб поймал себя на том, что его левое запястье снова ноет. Старая, чужая боль, которая стала его болью. Но теперь она была не просто эхом. Она была напоминанием. О том, что он может чувствовать. А значит, может и защищать.

Он посмотрел на Элину, на её испуганное, по-детски беспомощное лицо, и в груди что-то перевернулось. Холодная ярость сменилась чем-то другим — тихим, неумолимым решением.

Война, которую он не хотел, пришла к нему на порог. Теперь у него не было выбора. Теперь у него была цель.

Продолжение следует...