Глава 14.

«Твои касания»

По дороге Глеб свернул к знакомому цветочному павильону. Он никогда не был поклонником пафосных жестов, но сейчас это казалось единственно верным решением. Простым и ясным, как инженерный чертеж. Внутри, среди тропической экзотики, его взгляд сразу упал на пышные шапки пионов – белых, с едва уловимым румянцем по краям лепестков. Он не спрашивал, не сомневался. Он знал, что это её любимые цветы. Это знание жило где-то глубоко в подкорке, среди обрывков её воспоминаний о бабушкином саду.

С букетом в руке он снова ощущал лёгкую неловкость, но на этот раз она была приятной. Предвкушение.

Дверь в её мастерскую была приоткрыта. Он вошел без стука. Элина стояла у мольберта, разминая в пальцах кусочек угля. Она обернулась, и её глаза перешли с его лица на пионы. Улыбка озарила её уставшее лицо, сделав его мгновенно моложе.

– Глеб! Это... неожиданно. И прекрасно. Спасибо, – она взяла букет, прижала к лицу, вдыхая аромат. – Ты угадал.

– Я просто знал, – честно сказал он, пожимая плечами.

Он огляделся. Мастерская пахла краской, кофе и свежими цветами. Хаотичный творческий беспорядок, который всегда немного резал его организованный глаз, сейчас казался уютным и живым. На столе действительно стояли две полные чашки.

– Кофе еще теплый, – кивнула она к столу, устраивая пионы в высокой вазе. – Садись.

Они пили кофе, разговаривали о пустяках. О том, как она разгрузилась, о его иконе. Напряжение последних дней постепенно растворялось в спокойной, почти домашней атмосфере. Глеб развалился на её потертом диване, закинув руку за голову, и наблюдал, как она двигается по мастерской, поправляя холст, отыскивая нужную кисть.

Внезапно она остановилась и посмотрела на него пристальным, изучающим взглядом, каким смотрят на натуру. В её глазах вспыхнул тот самый огонь творческой одержимости, который он когда-то чувствовал лишь эхом в своей голове.

– Знаешь что? – сказала она, подходя ближе. – Я хочу тебя нарисовать. Вот так. Прямо сейчас.

Глеб насторожился, съежился внутри. Быть объектом пристального изучения, разобранным на линии и пятна? Это было за гранью его зоны комфорта.

– Эля, я не знаю... Из меня хреновая модель. Буду ерзать.

– Именно поэтому. Ты сейчас... настоящий. Расслабленный. Непринужденный. Таким я тебя еще не видела. Пожалуйста? – в её голосе звучала не просьба, а уверенная, горячая мольба художника, увидевшего идеальный сюжет.

Он хотел отказаться. Привести десяток логичных аргументов. Но посмотрел на её глаза – ясные, полные решимости и чего-то еще, чего он не мог определить, – и сдался. Сопротивляться было бесполезно и... не хотелось.

– Хорошо, – вздохнул он с комической покорностью. – Только без сюрпризов. И без клоунского носа.

– Обещаю, – она рассмеялась. – Только... можешь снять футболку? Джинсы остаются, не волнуйся, – поспешно добавила она, заметив его мгновенно настороженный взгляд. – Просто линии... Мне нужны линии твоего тела, плеч. Игра света на коже.

Сердце Глеба учащенно забилось уже не от тревоги. Это было что-то другое. Более острое. Смущенное и польщенное одновременно. Он молча подчинился, снял футболку и отбросил её в сторону. Кожа покрылась мурашками от прохлады и пристального взгляда.

– Да, вот так... Ложись. Как только что. Рука за голову. Совсем не двигайся.

Он лег, стараясь дышать ровно, уставившись в потолок. Он слышал, как шуршат уголь и бумага, как она отходит и подходит ближе, щурится. Он чувствовал каждый её взгляд на своей коже, будто прикосновение. Он видел себя её глазами: бледная кожа, испещренная темными линиями татуировок, рассказывающих истории, которые она уже отчасти знала; упругие мышцы живота и груди, подтянутые не спортзалом, а физической работой с тяжелыми предметами; каштановые кудри, беспорядочно упавшие на лоб; и его собственные карие глаза, пристально смотрящие куда-то внутрь себя.

А потом он посмотрел на неё. Она стояла у мольберта, в её глазах сосредоточенность и огонь. Губы слегка приоткрыты от усилия, на щеке золотилась мушка краски. Ловкий, точный взмах руки, смуглая кисть с зажатым углем. Она была прекрасна. И он внезапно с поразительной ясностью осознал, что лежит полуобнаженный под взглядом девушки, которая не просто видит его тело. Она видела его душу. И ей не было страшно. И ей не было противно.

Элина водила углем по бумаге, и её мир сузился до листа и модели. Сначала она видела только формы: линию плеча, изгиб ключицы, тень под мышкой. Рука работала почти автоматически, перенося на бумагу анатомию. Но чем дольше она смотрела, тем больше анатомия уступала место чему-то другому.

Она видела силу в его плечах, привыкших к кропотливому труду. Тихую, скрытую уязвимость в расслабленной позе. Историю, запечатленную в чернилах на коже – обереги, символы, чьи значения она могла лишь угадывать, но которые странным образом резонировали с ней. Его лицо, обычно такое строгое и сосредоточенное, сейчас было спокойным и задумчивым. Длинные ресницы отбрасывали тени на щеки, а губы, обычно плотно сжатые, были мягкими и расслабленными.

И вдруг её осенило. Волна жара прошла по телу, заставив пальцы слегка дрогнуть. Она отложила уголь и взяла кисть, чтобы начать прорабатывать свет, но не могла оторвать от него взгляд.

«Боже, он же чертовски сексуален...», – пронеслось в голове мыслью, ясной и оглушительной.

Это была не просто констатация факта. Это было открытие. Глубокое, физическое осознание его притягательности. Не как объекта искусства, а как мужчины. Сильного, сложного, харизматичного, с телом, по которому хотелось провести рукой, чтобы ощутить шрамы, татуировки, тепло кожи...

Она заставила себя сделать вдох, взять палитру. Но краски, которые она смешивала, вдруг заиграли новыми оттенками – более теплыми, более чувственными. Она писала быстрее, увереннее, ведомая этим новым, внезапным знанием. Она писала не просто портрет. Она писала его. Человека, который проник в её жизнь самым неожиданным образом и теперь лежал на её диване, доверчивый и беззащитный, абсолютно не подозревая, какую бурю вызвал в ней.

Глеб видел, как меняется её выражение лица, как темнеют её глаза. Он чувствовал сдвиг в энергии комнаты. Воздух стал гуще, насыщеннее. Тишина больше не была творческой – она стала звенящей, наэлектризованной. Он ловил её взгляд и видел в нем уже не просто оценку художника, а нечто более личное, более заинтересованное. И его собственное тело начало отзываться на этот немой диалог. Дыхание стало глубже, кровь заструилась быстрее.

Он не шевелился, боясь спугнуть этот хрупкий, невысказанный момент. Он просто лежал и позволял ей видеть себя. По-настоящему. И впервые за долгие годы ему не хотелось спрятаться. Ему хотелось, чтобы она смотрела.

Он лежал, затаив дыхание, под прицелом ее взгляда. Каждый его мускул был напряжен не от неудобной позы, а от осознания того, что происходит. Это был уже не просто сеанс рисования. Воздух в мастерской сгустился, наполнился невысказанными словами и тихим гулом височных артерий.

Элина отложила палитру. Кисть в ее руке замерла на мгновение, а затем медленно, почти невесомо, коснулась холста. Но ее взгляд был прикован не к картине, а к нему. К темным линиям татуировок, бегущим по его ребрам, к напряжению в мышцах пресса, к капельке пота, скатившейся по виску и исчезнувшей в каштановых завитках у виска.

Одну из этих татуировок на рёбрах он сделал буквально недавно,ту самую схему с точкой посередине. Как начало чего-то нового и знакового в его жизни.

Она сделала шаг вперед. Потом еще один. Звук ее шагов по бетонному полу казался невероятно громким в звенящей тишине. Она остановилась у дивана, заслонив собой свет лампы, и ее фигура превратилась в силуэт.

Глеб не шевелился, лишь глазами следил за ней, сердце колотилось где-то в горле, сбивая ритм.

– Ты... – ее голос был низким, хрипловатым, почти шепотом. – Ты не представляешь, какой ты...

Она не закончила. Ее пальцы, испачканные в ультрамарине и умбре, медленно, давая ему время отпрянуть, протянулись к нему. Но коснулись не его тела. Они остановились в сантиметре от кожи, повисли в воздухе, повторяя контур татуировки в районе его ключиц с загадочной фразой MEMENTO MORI –, которую он сделал себе давным-давно, после одного тяжелого решения.

– Можно? – выдохнула она. Вопрос повис между ними, тяжелый и звенящий.

Глеб замер. Его рациональный ум, всегда все контролирующий, кричал бы еще недавно о нарушении личных границ, о непрофессионализме, о тысяче причин сказать «нет». Но все эти причины рассыпались в прах под давлением чего-то большего. Любопытства. Жажды. Глубокого, животного желания почувствовать ее прикосновение не через эхо в сознании, а по-настоящему.

Он не смог вымолвить ни слова, лишь кивнул, почти незаметно.

Ее пальцы, холодные от краски, коснулись его кожи. Сначала легко, едва ощутимо, словно проверяя реакцию. Потом увереннее, повторяя линии старой татуировки, скользя по коже выше груди, ощущая её текстуру, шрамы и выпуклости чернил.

Он зажмурился, и по телу пробежала волна мурашек. Это было непохоже ни на что. Не медицинский осмотр, не случайная бытовая бестактность. Это было изучение. Почти благоговейное. И невыносимо эротичное.

– Я чувствовала их, – прошептала она, ее пальцы двигались в сторону, к другому, более темному и сложному символу. – Во время той... связи. Я чувствовала их, как шрамы. Но видеть... Видеть – совсем другое дело.

Ее рука легла на его грудь ладонью. Холод краски смешался с жаром его кожи. Он почувствовал, как дрожат ее пальцы. Или это дрожал он?

Он открыл глаза. Она смотрела на свою руку на его теле, а ее губы были приоткрыты от захватывающего дух волнения. Ее щеки горели румянцем.

– Эля, – его собственный голос прозвучал чужим, низким и сдавленным.

Она подняла на него взгляд. В ее светлых глазах бушевала буря – смятение, желание, страх и острая, жгучая необходимость.

Их связь, та самая, проклятая и благословенная, ожила вновь. Но на этот раз это был не поток чужих эмоций, а чистое, незамутненное эхо. Он чувствовал ее трепетное любопытство, ее восхищение, ее страх испортить все. И свое собственное отражение – его напряжение, его подавленную дрожь, его разрешающее молчание – отражалось в ней, усиливаясь и возвращаясь обратно.

Она наклонилась ниже. Ее дыхание смешалось с его дыханием. Пахло кофе и ее духами.

– Я так не могу больше, – прошептала она, и это прозвучало как признание и как приговор. – Я не могу просто рисовать тебя.

И прежде чем он успел что-то сказать, понять, осмыслить, ее губы коснулись его.

Это был не нежный,скорее чувственный поцелуй. Это было столкновение. Голодное, отчаянное, полное того самого невысказанного напряжения, что копилось все эти недели. Ее губы, мягкие и уверенные, двигались против его, а рука все так же лежала на его груди, чувствуя бешеный стук его сердца.

Мир сузился до точки. До гула в ушах, до вкуса ее помады и своего собственного страха, до ощущения ее тела, прижавшегося к его ногам, до запаха масляной краски и пионов.

Глеб ответил ей. Его руки, наконец сорвавшись с оцепенения, поднялись и впились в ее спину, прижимая ее ближе, стирая последние остатки дистанции. Он перевернул ее, поменявшись местами, оказавшись сверху, не разрывая поцелуя. Его татуированные руки обхватили ее лицо, пальцы вцепились в ее волосы, сбивая небрежный пучок.

Она издала тихий, задыхающийся звук – не протеста, а одобрения, – и ее руки обвили его шею, притягивая его еще ближе.

Они цеплялись друг за друга как за единственное спасение в бушующем море, которое сами же и подняли. Магия, наука, боль, страх – все это осталось где-то там, за пределами ковра, залитого вечерним солнцем. Осталось только это. Жажда. Жажда почувствовать, узнать, присвоить друг друга не через трещину в камне, а кожей к коже...

Продолжение следует...