Глава 11.

«Спички и круассаны»

Прошла неделя. Семь дней самой обычной, на удивление нормальной жизни. Для Глеба это означало возвращение к строгому графику: утренний кофе, работа над реставрацией старинной иконы. Но в этот график вплелись новые, странные и приятные ритуалы.

Его телефон, обычно молчавший часами, теперь периодически вибрировал, выводя на экран короткие сообщения.

· Привет. Этот ультрамарин сводит меня с ума. Хочет быть то синим, то зелёным.· Круассаны переоценены. Слишком сладко. Ты ничего не потерял.· У меня застряла за ухом кисть. Выгляжу как сумасшедший учёный из мультфильма.

Он научился отвечать. Сначала односложно, потом чуть развернутее.

· Это из-за освещения. Попробуй добавить каплю умбры.· Спасибо, что предупредила. Сэкономил деньги.· Фотографию в студию. Для оценки.

Они не говорили о пережитом напрямую. Это было похоже на молчаливое соглашение — дать психике отдохнуть, обжиться в новой, спокойной реальности. Их общение было лёгким, бытовым мостиком, перекинутым между двумя мирами, которые ещё недавно сталкивались с катастрофической силой.

В пятницу Глеб закончил работу раньше. Он стоял перед своим идеально организованным инструментом и поймал себя на мысли, что не знает, что делать с внезапно образовавшимся свободным вечером. Раньше он бы составил отчёт или начал новую статью. Сейчас же его взгляд упал на прислонённую к стене абстракцию Элины — «Обратная связь».

Он действовал почти на автомате. Набрал её номер. Она ответила не сразу, и он уже было собрался положить трубку, решив, что отвлекает её от работы.

— Алло? — её голос прозвучал немного уставшим, но живым. На заднем фоне слышалась лёгкая музыка.

— Элина, привет. Это Глеб. — Он поморщился от собственной формальности. — Ты... занята?

— Занята битвой с ультрамарином. Пока что побеждает он. Что случилось?

— Ничего. Просто... У меня образовалось свободное время. И я подумал... не хочешь ли ты сходить в тот музей? На Остоженку. Я договорился о передаче тех... вещей. Можешь отказаться, если не хочешь туда возвращаться.

На той стороне повисла короткая пауза. Он уже мысленно ругал себя за идею. Конечно, ей не захочется снова погружаться в это.

— Знаешь, а я как раз застряла. Не могу найти нужный ракурс. Смена обстановки — это то, что нужно. — В её голосе послышалось облегчение. — Встречаемся там через час?

— Да, — ответил Глеб, и почувствовал, как в груди странно и тепло ёкнуло. — Через час.

                                     *   *   *

Они шли по знакомым залам особняка, но на этот раз всё было иначе. Не было тревожного гула в ушах, давящего чувства чужой тоски. Был просто старый, немного пыльный музей. Смотрительница, та самая женщина, встретила их с лёгким удивлением, но без лишних вопросов. Глеб кратко и сухо объяснил, что «нашел эти предметы в архивах и считает нужным вернуть их в коллекцию».

Когда он протянул ей контейнер с двумя половинками медальона, его пальцы не дрогнули. Элина стояла рядом и молча смотрела на витрину с кистями и палитрой Марии Александровой. Теперь это была для неё не просто легенда, а почти что родственница, чью боль она носила в себе.

— Спасибо, — тихо сказала смотрительница, принимая контейнер как драгоценность. — Они обрели покой.

Они вышли из особняка на вечернюю улицу, и оба молча вздохнули с облегчением. Цепь, связывавшая их с прошлым, наконец разомкнулась. Ритуал был завершён.

— Голодный? — негромко спросила Элина, надевая перчатки. — Я после битвы с красками всегда хочу есть.

— Я знаю, — улыбнулся Глеб. — Ты в четырнадцать лет после занятий в художественной школе могла съесть целую сковороду жареной картошки.

Она засмеялась, и это был счастливый, свободный звук.

— Боже, да! Мама была в ужасе. Пойдём есть картошку? Я знаю одно аутентичное место, не для туристов.

Место оказалось маленьким и уютным подвальчиком с аккуратными столами и запахом чеснока и зелени. Они заказали драники и салат. Разговор был таким комфортным в компании друг друга. Они избегали глубоких тем, говоря о работе, о глупых заказах, о странных клиентах, о предстоящих выставках и сложных реставрациях. Они делились не болью, а профессиональными историями. И это было потрясающе.

Глеб рассказывал о капризном духовенстве, которое верило, что ему виднее, как чинить оклад 17 века, а Элина — о заказчике, который хотел, чтобы на портрете его кота «было больше космоса в глазах».

Они смеялись. Просто смеялись. Без оглядки, без подтекста.

Когда они вышли на улицу, было уже поздно.

— Мне в ту сторону, — кивнула Элина. — Спасибо. За... за всё. Было хорошо.

— Да, — согласился Глеб. Он почувствовал лёгкую неловкость. Что теперь? Пожать руку как коллеге? Обняться? Он ненавидел эту неопределённость.

Элина, кажется, почувствовала это. Она улыбнулась и сделала шаг вперёд, не для объятий, а чтобы легонько ткнуть его в плечо.

— Не переживай так. Мы же не на деловых переговорах. До завтра, Глеб.

— До завтра, Эля, — ответил он, и это ласковое прозвище сорвалось с языка само собой.

Он смотрел, как она уходит, скрываясь в вечерней толпе, и ловил себя на мысли, что ждёт завтра. Не потому, что боится, что без него ей будет плохо. А потому, что ему просто будет интересно получить от неё новое сообщение.

Он повернулся и пошёл к себе, насвистывая какой-то несложный мотив. В кармане зазвонил телефон. Лиза.

— Ну что, братец? Ты жив? Пропал совсем!

— Жив-здоров, Лизка. — В его голосе звучала непривычная для него самого лёгкость.

— У тебя голос какой-то странный. Ты точно в порядке? Может, я приеду?

— Всё в порядке, — засмеялся он. — Правда. Как раз шёл домой. С девушкой одной тут гулял...

На той стороне повисло ошеломлённое молчание.

— Что?! С кем?! Ты же вообще ни с кем не знакомишься! Ты кто и что ты сделал с моим братом?!

— Длинная история, — улыбнулся Глеб, глядя на огни города. — Как-нибудь расскажу. Обещаю.

Он закончил разговор и продолжил путь. В голове не гудело. В висках не стучало. Была только тихая, спокойная уверенность. Он прошёл через ад чужой боли и вышел из него — другим человеком. Более цельным. Более живым.

И где-то в этом же городе шла домой девушка, которая навсегда изменила его жизнь, даже сама того не ожидая. И теперь ему очень хотелось узнать её получше. Не через трещину в камне. А через улыбку за чашкой кофе, через смех над историей про кота, через лёгкий тычок в плечо.

Самым обычным образом.

                                     *   *   *

Он шёл по вечерним улицам, и городской шум, обычно раздражавший его своим хаосом, сегодня казался симфонией живой, пульсирующей жизни. Свист шин по асфальту, отдалённые голоса, смех из открытых дверей кафе — всё это складывалось в единый, динамичный узор. Он чувствовал себя частью этого узора, а не холодным наблюдателем, отделённым от него стёклами своего безупречного лофта.

В кармане телефон снова завибрировал. Он ожидал новое сообщение от Лизы — шутливое или паническое, — но на экране горело имя «Эля». Улыбка появилась на его лице сама собой.

Спасибо за сегодня. И за картошку. Кажется, я снова тот самый подросток, который может съесть целую сковороду. Осторожно, в следующий раз приглашу тебя на кулинарный поединок.

Он остановился под фонарём, читая сообщение дважды. Текст был простым, но в нём была лёгкость, теплота и... перспектива. «В следующий раз». Эти слова отзывались в нём тихим, радостным эхом.

Его пальцы, обычно такие точные и быстрые за работой, теперь замедлились, подбирая ответ. Он хотел ответить так же легко, но его аналитический ум тут же предложил десятки вариантов, от слишком сухих до излишне пафосных. Он отбросил их все.

Поединок принимается. Но предупреждаю, мои кулинарные навыки ограничиваются варкой пельменей и разогревом готовой еды. Это будет не борьба, а капитуляция с моей стороны.

Он отправил и сразу же представил, как она смеётся, читая это. Это представление было чётким и ярким, но на этот раз — его собственным, рождённым в его сознании, а не навязанным извне.

Ответ пришёл почти мгновенно.

Отлично. Значит, победителю достанется двойная порция. До завтра, Глеб.

«До завтра». Он продолжил путь, и эти два слова отбивали ритм его шагам. Они звучали как самая твёрдая и самая приятная из всех возможных договорённостей.

Дома его встретила знакомая стерильная тишина, но теперь она не давила. Она была просто тишиной. Он включил свет, и его взгляд упал на идеальный порядок на кухне, на разложенные с математической точностью инструменты на рабочем столе. Всё было на своих местах. Всё, кроме него самого. Он изменился, и его пространство вдруг показалось ему чужим, застывшим, как фотография из прошлой жизни.

Он подошёл к холодильнику, достал банку пива и, отпивая, увидел свой отражение в тёмном стекле окна. Тот же самый человек. Но в глазах, обычно таких сосредоточенных и отстранённых, теперь читалось что-то новое — лёгкое недоумение и спокойствие.

Он прошёл в гостиную и остановился перед картиной Элины. «Обратная связь». При дневном свете он разглядывал её как артефакт, анализировал технику, композицию. Сейчас, при мягком свете торшера, он просто смотрел на неё. И видел не хаос и порядок, а диалог. Напряжённый, страстный, но в конечном счёте — продуктивный.

Его телефон лежал на столе рядом. Он больше не был прибором, по которому он ожидал экстренных сообщений о чужой боли. Он был мостом. Добровольным.

Он сел в кресло, откинул голову на подголовник и закрыл глаза. Впервые за долгие недели он не боялся того, что увидит или почувствует, когда останется наедине с собой. Внутри была лишь усталость — приятная, заслуженная усталость после долгого и по-настоящему хорошего дня.

Перед сном он проверил телефон. Никаких новых сообщений. И это было прекрасно. Это означало, что у неё всё было хорошо. Что она спокойна. И он мог быть спокоен за неё.

Он лёг в кровать, и сон накрыл его почти сразу. Глубокий, без сновидений, целительный сон человека, который наконец-то нашёл точку опоры.

А в нескольких километрах от него, в мастерской, залитой лунным светом, Элина дорисовывала последние штрихи на новом холсте. На нём уже угадывались очертания — не абстрактные, а вполне фигуративные. Силуэт мужчины, склонившегося над столом, освещённый мягким светом лампы. Его черты были размыты, словно увиденные сквозь лёгкую дымку или припоминаемые по памяти. Но в самой позе, в наклоне головы читалась такая знакомая ей теперь концентрация и... теплота.

Она отложила кисть, улыбнулась своему отражению в тёмном окне и потянулась. Её взгляд упал на телефон, на последнее сообщение про пельмени. Завтра будет новый день. И она уже ждала его с нетерпением.

Две вселенные, столкнувшиеся в катастрофе, теперь медленно, осторожно, по собственной воле начали выстраивать общую орбиту. И самыми ценными в этом процессе были не яркие вспышки общего прошлого, а эти маленькие, тихие моменты — смех над картошкой, шутки про пельмени, спокойное ожидание завтрашнего дня.

Они нашли друг друга в шторме. Теперь им предстояло научиться плавать в спокойной воде. И, похоже, у них это отлично получалось.

Теперь они пылают сами того не осознавая,как две зажжённые спички...

Продолжение следует...