Глава 3: Диагноз: Материнский инстинкт

***

Аптечка первой помощи в доме МакКоллов располагалась не в ванной, а в большом пластиковом контейнере под кухонной раковиной. Для Мелиссы это был не просто набор бинтов и пластырей, а расширенный инструментарий полевого хирурга: шовный материал, антисептики, набор для удаления осколков, даже портативный пульсоксиметр. После того как Скотт «начал заниматься лакроссом», содержимое контейнера стало обновляться с тревожной регулярностью.

И вот теперь в нём появились новые предметы. Небольшие ножницы с тупыми концами, чтобы подстригать что-то очень твёрдое и осторожно. Специальный лосьон без отдушек — Джессика жаловалась, что от обычного у неё «зудела кожа». И рулон сверхпрочного хирургического пластыря, который держался даже на постоянно влажной от ледяного душа коже.

Мелисса сидела на кухонном полу, поправляя запасы, и её взгляд скользнул по этим новым приобретениям. Её пальцы сами собой потянулись к маленькому шраму на ребре — напоминанию о ночи, когда Скотт, задыхаясь и с горящими глазами, чуть не разнёс свою комнату. Он сказал потом, что это была паническая атака. Она сделала вид, что поверила.

А теперь Джессика.

Её девочка, её ураган в джинсах, которая в двенадцать лет залезала на крышу гаража, чтобы «потрогать облака», а в пятнадцать сбежала из дома на мотоцикле отца. Та Джессика исчезла. На её месте была тень. Слишком собранная, слишком тихая. Она двигалась с кошачьей осторожностью, будто боялась что-то разбить. А её глаза… В них горел тот же сдерживаемый огонь, что и у Скотта, но закалённый в каком-то другом, более жёстком горне. И боль. Глубокая, хроническая боль, которую не могли объяснить ни «перелёт», ни «акклиматизация».

В ту ночь Мелисса проснулась от звука. Глухого, ритмичного стука, доносящегося из ванной на втором этаже. Не скрип трубы. Слишком… органичный.

Она поднялась по лестнице, сердце колотясь где-то в горле. Дверь в ванную была приоткрыта, оттуда лился свет и… слышалось тяжёлое, прерывистое дыхание.

Мелисса заглянула внутрь.

Джессика стояла спиной к двери, в спортивном бра и шортах, склонившись над раковиной. Её спина была покрыта тонкой сеточкой старых, едва видимых шрамов — не царапин, а именно *шрамов*, как от глубоких порезов, которые зажили с невероятной, почти невозможной скоростью. Но не это заставило кровь застыть в жилах Мелиссы.

Джессика методично, с силой, била костяшками пальцев о кафельную плитку на стене. Раз. Два. Три. Кожа на её руках была в синяках и содрана, но она не останавливалась. Её отражение в зеркале было искажено гримасой концентрации и страдания.

— Джессика! — имя вырвалось у Мелиссы само собой.

Джессика вздрогнула и резко обернулась, мгновенно спрятав руки за спину. Её глаза широко распахнулись — чисто зелёные, человеческие, но в них бушевала паника дикого зверя, загнанного в угол.

— Мама! Ты… ты не должна была…

— Что ты делаешь? — Мелисса вошла в ванную, её голос дрожал от ужаса и гнева. — Ты… ты причиняешь себе боль?

— Это не боль. Это контроль, — выпалила Джессика, и голос её сорвался на хрип.

— **Это сумасшествие!** — Мелисса шагнула вперёд, протянула руку, чтобы взять её за запястье. Джессика отпрянула, как от огня.

— Не трогай меня! — это было почти рычание. — Мама, пожалуйста. Просто уйди. Забудь, что видела.

«Забудь». Точно так же, как Скотт умолял её «не лезть». Точно так же, как он смотрел на неё полными ужаса глазами, когда она находила в его вещах порванную, испачканную землёй и чем-то тёмным одежду.

Мелисса опустила руку. Она сделала глубокий вдох, переводя взгляд с искалеченных рук дочери на её лицо. Врач в ней отступал, уступая место матери.

— Я не могу забыть, — тихо, но неумолимо сказала она. — Я вижу, Джесс. Я вижу всё. Истерики Скотта, которые он называет «астмой». Его странные способности… слишком быстрые рефлексы, слишком быстрое заживление. А теперь ты. Ты вся… в тишине и в синяках. Вы оба носитесь с каким-то ужасным секретом, и он явно калечит вас.

Джессика закрыла глаза, её тело содрогнулось. — Это не твоя война, мама. Чем меньше ты знаешь, тем в большей безопасности.

— Безопасности? — Мелисса засмеялась, и в смехе прозвучала истерика. — Вы думаете, я в безопасности, когда мои дети превращаются… в кого? В что? Вы думаете, незнание остановит меня, когда однажды мне позвонят из морга или из отделения неотложной помощи? Нет. Незнание сделает меня беспомощной. И это хуже.

В этот момент в дверном проёме появился Скотт. Он стоял бледный, в одних боксёрках, его взгляд метнулся от матери к сестре, и он всё понял без слов.

— Мам… — начал он.

— Молчи, — оборвала его Мелисса, не отрывая взгляда от Джессики. — Ты уже врал мне достаточно. Теперь говорит она.

Джессика посмотрела на брата. В её взгляде была ярость, укор («Я же говорила!»), но под ним — та же самая животная, сестринская защита. Она обернулась к матери.

— Хорошо. Хорошо, — прошептала она. — Ты права. Это… это калечит. Но знание калечит ещё сильнее. Есть вещи, мама, после которых нельзя жить прежней жизнью. Мы… мы не хотим, чтобы этот мир коснулся тебя.

— Он уже касается! — выкрикнула Мелисса, и слёзы наконец вырвались наружу. — Каждый раз, когда я вижу новый синяк. Каждый раз, когда ты смотришь на меня, как на хрупкую вазу, которую вот-вот разобьют. Это мой мир. Вы — мой мир. И я не буду сидеть сложа руки, пока он рушится!

Наступила тяжёлая тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Джессики и тихими всхлипами Мелиссы.

Скотт осторожно шагнул вперёб, встал между ними, но не как барьер, а как мост. — Мама… то, что с нами… это опасно. По-настоящему. Но… знание тоже может быть защитой. Ограниченной. Избирательной. — Он посмотрел на сестру, умоляя понять. — Мы не можем полностью её исключить. Но мы можем… дать ей противогаз, а не тащить в самую гущу газовой атаки.

Джессика сжала губы. Для неё любой доступ мамы к правде был угрозой. Но она видела — Мелисса не отступит. Это упрямство она унаследовала именно от неё.

— Я не буду задавать вопросов, на которые вы не готовы ответить, — тихо сказала Мелисса, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Её голос приобрёл ту же сталь, что была в её руках во время сложнейших операций. — Но я больше не приму отмазок про астму и укачивание. Если ты ранена, Джессика, ты приходишь ко мне, и я обработаю рану. Не молчишь и не бьёшь себя об стену. Если с тобой что-то происходит, Скотт, ты говоришь «мама, мне нужна помощь», а не прячешься в лесу. Вы поняли?

Это был не вопрос. Это был ультиматум. Ультиматум любящего, напуганного человека, который отказывался быть беспомощным зрителем.

Джессика медленно, будто каждое движение давалось с огромным трудом, кивнула. Это была не капитуляция. Это был новый вид договора. Хрупкий, опасный. Но другого выхода не было.

Мелисса МакКолл не знала, в какую бездну смотрели её дети. Но она твёрдо решила стоять на краю этой бездны вместе с ними, готовая протянуть руку, чтобы вытащить их обратно. И это знание — что мама теперь *в курсе*, даже не зная деталей, — поселило в Джессике новый, странный страх. Страх не за себя, а за ту, чью невинность они больше не могли защитить.