12

Тэхён никуда не поехал. После завтрака он поднялся к себе в кабинет, а через полчаса к нему приехал Юнги. Они закрылись внутри и не выходили почти до обеда. Чонгук всё это время просидел в библиотеке: тишина там была хоть каким-то убежищем, и, возможно, он бы просидел там до вечера, если бы коридор внезапно не наполнился громкими голосами.

Как и обещал Тэхён, привезли пианино. На этот раз совсем другое, чем то, что было до неё: иное звучание, иной цвет, иной вес. Тэхён выбрал чёрную, иностранную марку, название которой Чонгук не смог бы прочитать даже при всём желании.

Нам Гиль, управляющий дома, несколько раз пыхтя вместе с работниками, пытался протащить составляющие инструмента через главный вход. Они уже почти дотащили его до старого места в центре холла, когда Тэхён вышел из кабинета и почти не глядя, сделал несколько коротких замечаний. После этого никто больше не спорил. Пианино перенесли в гостиную, где теперь стало намного меньше места, чем раньше.  

Чонгук всё это время наблюдал за тем, как его ставят у стены, и почему-то чувствовал, что эта чёрная громада теперь связана с ним куда сильнее, чем он хотел бы признать.

— Но госпоже так нравилось играть в холле, — выдохнул Нам Гиль, когда все разбрелись по делам.

— Той... что была здесь, когда я приехал? — осторожно уточнил Чонгук.

Можно было и догадаться, что раз уж пианино стояло в самом сердце дома, значит его клавиши оживляли чужие пальцы. Кем она приходилась Тэхёну, Чонгук так и не смог узнать, но внутри упорно шевелилось чувство, что она в его жизни занимала отнюдь не маленькую роль.

— Вчерашнее пианино, которое ты сломал, было памятью о её покойном отце. Нам с трудом удалось выкупить его у коллекционера. Господин Ким даже заплатил ему около двухсот тысяч чонов. Немаленькая сумма, но оно того стоило... — он на секунду замолчал, будто бы глубоко о чём-то задумался. — Вы с друг другом почти не знакомы, но я почти уверен, что тебе не составит труда с ней сблизиться. По природе своей она слишком замкнутая, обычно с неё и слова не вытянешь, но на пианино играет так красиво, что когда слушаешь, невольно забываешь о всех проблемах, — тон его сменился с мягкого на раздражённый. — Господин Ким так бахвалился твоим талантом... но за все эти дни, что ты играл, я и близко не почувствовал того трепета, что всегда был у госпожи... Играешь ты с душой или нет, не моё конечно дело, но раз уж наш господин души в тебе не чает, мог бы хоть раз для него постараться... 

Чонгуку внезапно стало стыдно за свои действия. Если бы он только знал об этом с самого начала... да он бы пальцем не тронул инструмент. Он поднял голову и встретился с прожигающим до нутра взглядом Нам Гиля. 

— И всё же неблагодарный, ты парень... не понимаю, как только господин Ким спустил тебе это с рук, — бросил тот, едва повернув голову. — Раньше он не был таким терпеливым...

Чонгук даже не нашёлся что сказать. Только смотрел, как Нам Гиль разворачивается и уходит к кухне. Он стыдливо провёл пальцами по лакированной поверхности нового пианино, и в её блеске проступило его собственное отражение растерянного лица. 

Не имея ни малейшего желания оставаться внизу, он поднялся на второй этаж и, даже не постучав, толкнул дверь в кабинет Тэхёна. Тот сидел за столом, по уши погребённый в документах. Сколько бы времени ни прошло, Чонгук всё ещё не мог привыкнуть к тому, как странно и непривычно выглядел Тэхён без кителя, в самой простой и повседневной одежде. Он скользнул по нему взглядом и заметил как в руках мужчины тлеет сигарета. Тэхён потушил её сразу же, как только заметил его присутствие. 

— Ты должен быть внизу, — спокойно произнёс он.

— Хотел извиниться, — сказал Чонгук, чуть тише. — За пианино. Я не знал, что оно кому-то принадлежало... 

Тэхён бросил на него короткий взгляд:

— Забудь об этом. 

— Но управляющий сказал... что...

— Он говорит слишком много, не думай об этом, лучше иди ко мне.

И Чонгук послушно подошёл к нему ближе. 

— Всё, что тебе нужно знать, так это то, что я тебя люблю. 

Не торопясь ни на мгновение, Тэхён поднялся из кресла. Он подошёл ближе и без права на отступление, притянул Чонгука к себе: одна ладонь легла ему на спину, а другая поднялась выше, скользнув от шеи к затылку. Пальцы едва ощутимо сжались в его волосах, заставляя парня выдохнуть. И прежде чем Чонгук успел что-то сказать, Тэхён коротко, почти невесомо, поцеловал его в висок.

— Как тебе новое пианино? — тихо спросил он.

— Выглядит дороже прошлого.

— Так и есть. Сыграешь для меня... на прощание? — спросил Тэхён так тихо, будто боялся его спугнуть. Голос его звучал непривычно мягко, почти шёпотом, и в этих нескольких словах Чонгук уловил больше тепла, чем за всё время, что провёл рядом с ним. Он по-прежнему не понимал, откуда у Тэхёна эта странная, болезненная зависимость от его игры. Но чувствовал её каждой клеткой своего тела. Будто все те мелодии, которые он так бесчувственно вытягивал из клавиш, заполняли в нём пустоту, вытаскивали его из ледяного мрака... 

Иногда Чонгуку казалось, что Тэхён был готов пойти на всё: на любое безумие, на любую жестокость, даже на смерть, лишь бы снова услышать, как под его пальцами оживают клавиши. И длилось это с самого их первого взгляда, той самой встречи, когда всё изначально было обречено на провал. 

— Конечно, — выдохнул он, дрогнувшим голосом.

Тэхён чуть усмехнулся, и провёл ладонью по его щеке. От этого прикосновения по Чонгуку разом пробежали мурашки. Они вышли из кабинета почти одновременно и когда дошли до лестницы, Тэхён позволил себе скользнуть пальцами по его спине. С каждым шагом расстояние между ними сокращалось, их так сильно тянуло друг к другу, что всё остальное меркло. Этот дом, стены, их прошлые ссоры и обещания, Чонгук почти забыл, что ненавидел его: все чувства словно притупились из-за одного только взгляда, одного прикосновения, одного слова и он мог поклясться богом, что всё это было так глупо, так неправильно... и так неизбежно. 

В гостиной уже никого не было, и, остановившись у нового инструмента, Тэхён задержал взгляд на гладком корпусе пианино.

— Только не ломай это, — бросил он с насмешкой, даже не пытаясь скрыть издёвку. — Вряд ли кто-то станет заказывать тебе новое.

— Очень смешно, — пробормотал Чонгук и подошёл ближе, стараясь не показать, как внутри у него всё сжимается.

Он опустился на банкетку. Пальцы дрожали, и он изо всех сил пытался не смотреть на Тэхёна, но тот, разумеется, не отходил. Он стоял совсем рядом, опершись ладонью о край инструмента, нависая над ним так близко, что его дыхание коснулось шеи Чонгука. От этого по спине Чонгука пробежали мурашки, и сердце больно ударилось о грудную клетку.

— Ну же, сыграй, — тихо повторил он. — Что-нибудь... для меня.

— Рахманинова? — не удержался парень, бросив маленькое, колючее поддразнивание, прекрасно зная, как сильно Тэхён ненавидит его музыку.

— Нет. Его мы и так слушаем каждый день. Сыграй то, что хотел бы сыграть для меня.

Чонгук затих. Для него он бы сыграл многое: всё, что умел, всё, на что хватило бы сердца. Но от одной только мысли, что Тэхён будет слушать, смотреть, становилось не по себе. Он был готов поклясться, что учитывая его страсть к музыке, подполковник Ким прослушал всю классику до дыр. Чонгук нервно скользнул пальцами по крышке пианино, пока наконец, не решился с выбором. 

— Есть одна мелодия, — наконец произнёс он. — Но я не знаю её имени. Я ещё её никогда не играл... никому.

Тэхён чуть приподнял бровь, не ожидая услышать такого откровения. Чонгук, чувствуя на себе этот взгляд, неловко сглотнул и продолжил, не зная, куда деть руки:

— Отец... — он сделал короткую паузу, будто пытаясь подобрать слова, — приносил пластинки, — «с юга» — пронеслось у него в мыслях, но произнести такое было бы глупо, опасно. — Они были без обложек, и он всегда прятал их на заднем дворе. Иногда ставил мне послушать... пока мама не видела. Она говорила, что за такие песни нас могут расстрелять.

Тэхён только натянуто улыбнулся. 

— И всё-таки... ты запомнил её, — вылетело из его уст неожиданно мягко. 

Чонгук ожидал, что он вспыхнет или высмеет его, ведь ни один нормальный человек в их стране даже подумать не мог о том, чтобы признаться в любви к зарубежной музыке.

— Так просто её не забудешь, — выдохнул он. — Она очень красивая. 

Они встретились взглядом. 

— Тогда сыграй мне её, — произнёс Тэхён и медленно опустился рядом, на ту же банкетку. Так близко, что ткань их рукавов едва заметно соприкоснулась.

Чонгук растерянно вскинул бровями. 

— Правда можно?

/ Richter: On the Nature of Daylight /

Тэхён только кивнул головой, и пока он не передумал, настроив пианино на свой лад, Чонгук приступил к игре. Новые клавиши почти ничем не отличались от старых, но звук от них исходил куда приятнее. Первые ноты прозвучали с такой нежностью, что Тэхён непроизвольно замер. Чонгук играл с несвойственной ему осторожностью, будто касался не клавиш вовсе, а живого сердца... своего... и его. Их обоих.

Каждая последующая нота врезалась вслух с такой силой, что её невозможно было не прочувствовать. Тэхён никогда бы и не посмел думать, что на свете есть такие красивые мелодии. Слишком красивые, чтобы быть дозволенными. Но всё было наяву. Прямо сейчас он сидел возле Чонгука, вблизи, а не в дали, и слушал, не понимая, как всего лишь одно прикосновение к клавишам может так отчётливо передавать все чувства, о которых нельзя говорить вслух. И боль, и нежность, страх и всепоглощающую любовь... Всё в груди смешалось болезненным комом и оттого становилось невыносимо. От каждого звука, он чувствовал, как что-то внутри него рушится, ломается...оголяется. 

Чонгук никогда не признавался ему в любви вслух, но сейчас, он уверен, эта мелодия и была его признанием. Не выдержав, Тэхён потянулся к нему за поцелуем. Он провел ладонью по его плечу, затем с тем же трепетом скользнул по шее. Чонгук чуть вздрогнул, но не отстранился. Он всё ещё касался клавиш, хотя музыка уже давно стихла. В гостиной остался только небольшой гул. 

Тэхён тем временем наклонился ещё ближе, и наконец, коснулся манящих губ. Он целовал его с такой осторожностью, с какой Чонгук только что признался в своих чувствах. Сердце в груди болезненно сжалось, и рука парня медленно соскользнула с клавиш, оставив после себя незаконченный аккорд. Тэхён прижал его сильнее, чем прежде, будто хотел вписать этот поцелуй в собственную память, прожечь им всё остальное. В попытке запомнить её вкус, если вдруг забудет её звук.

Когда они, наконец, оторвались друг от друга, он коротко поцеловал его в висок:

— За такую музыку, — тихо произнёс он в самое ухо, — нас бы точно расстреляли.

Чонгук улыбнулся. Главное ведь, что Тэхёну понравилось, а всё остальное ерунда. Смерти он уже давно не боится, но жизни без него и представить не может. 

— Ну и пусть стреляют. 

2

/ Kai Engel The End of the Endless /

Чонгук не имел ни малейшего представления, что именно творилось в голове подполковника Кима, но в том, что между ними зародилась любовь, он не сомневался. С ним он чувствовал себя на редкость защищённым, и с ним же он ощущал ту редкую уязвимость, которую прежде испытывал только в детстве. Тэхён спас его от смертельной казни ценой собственной жизни, а позже и от Гамбита, и хотя Чонгук до сих пор не догадывался об истинной причине, в нём жило твёрдое, почти пугающее знание: ради Тэхёна он бы бросился даже в самое жаркое пламя, сгореть дотла в болезненных муках, оставшись пеплом в его воспоминаниях. 

Он простил ему всё. И обиды, накопленные с их первой встречи, и смерть родителей, и муки, через которые прошла его мать, и унижения, что выжигали душу. Вся его жизнь лишившись смысла в одночасье, теперь обрела его снова, и он цеплялся за неё как только мог. И теперь, когда он смирился со своей участью... когда впервые позволил себе думать о будущем, даже если оно было привязано к чужой воле... когда начал верить, что сможет жить в этой холодной, безжалостной реальности, Тэхён был отправлен на границу в самый разгар войны... 

— О чём думаешь? — мягкий голос выдернул Чонгука из мыслей.

Они лежали на кровати, распахнув все окна, чтобы пустить в комнату прохладный ветер. Волосы Тэхёна слегка растрепались, и от этого вся его строгость будто бы улетучилась. 

— О вас, — Чонгук едва заметно повёл плечами, привычным жестом выдавая своё волнение. — И о том, что будет с вами, если южане узнают правду...

Тэхён тихо рассмеялся,. Он повернулся на бок, опершись локтем о подушку, и какое-то время просто рассматривал Чонгука.

— Разве не ты говорил, что будешь только рад, если я умру в муках?

— Это было до того как... — Чонгук запнулся, сказать ему было нечего. 

Тэхён, кажется, и не ждал чего-то большего. Одним ловким движением он взъерошил ему волосы и наконец встал с кровати, чтобы закрыть окна. Не хватало, чтобы Чонгук простудился, когда он отбудет из дома. 

Он натянул брюки, а затем подобрал с пола рубашку, чтобы одеться, когда Чонгук застал его врасплох своим вопросом:

— Можно узнать, откуда у вас эти шрамы на спине? — задавая его, он выглядел таким неловким, будто бы и в самом деле обо всём догадывался. 

— Получил в наказание, — лишь коротко бросил Ким. 

Чонгук невольно приподнялся на локтях. Ему было так интересно о нём узнать, что не удержавшись, он задал ещё один вопрос:

— За что?

Они встретились взглядами.

— За то, что ослушался приказа, — Тэхён произнёс это так тщетно, что было понятно: больше он ничего не скажет. 

Чонгуку до боли хотелось узнать — кто осмелился поднять на него руку, за что именно он получил такое наказание, почему шрамы были такими глубокими... причиняют ли они ему боль даже сейчас, но слова так и застряли в горле. Больше он не стал донимать его вопросами. В груди всё сжалось. Он смотрел на него ещё несколько секунд, пытаясь прочесть по его лицу хоть что-то, но выражение Тэхёна оставалось таким спокойным, словно сама тема не стоила и гроша внимания.  Чонгук так и просидел бы на кровати, если бы не коротки поцелуй куда-то в плечо от подполковника. 

— Я ничего про вас не знаю, — заключил парень, посмотрев ему прямо в глаза. 

Тэхён чуть растерялся, но виду не подал. На его лице показалась ухмылка, обычно проскальзывающая, когда он чувствовал себя не в своей тарелке. До этого дня никто и никогда не интересовался его личной жизнью, не видел в нём личности. Он почти привык исполнять самые грязные приказы Лидера, чтобы защитить семью, привык к ненавистному им прозвищу «Северный бес», привык слышать о себе, как об убийце, привык даже к ненависти, но к любви... к тому, что кто-то смотрит на него так бережно, так внимательнo, так по-настоящему...

к этому он, наверное, никогда не сможет привыкнуть.

— Ты думаешь, я умышленно скрываю от тебя свою жизнь... но, Чонгук, дело не в этом. Дело в том, что я давно разучился о ней говорить. Всё, что у меня было, всегда отнимали. Я рос в доме, где непринято говорить о своих чувствах. Отец никогда не поднимал на меня руку, но верил, что раз я его сын, я обязан подчиняться. Он не был жестоким в привычном понимании этого слова, он просто верил, что мы должны быть сильными. А сила, по его мнению, не терпит чувств. Меня начали готовить к армии раньше, чем я научился правильно держать карандаш. Тогда мне казалось, что так живут все. Что все отцы используют детей как политических пешек, — он замолчал и Чонгук тут же пожалел, что заставил его рассказать о себе. —  Ну... раз уж ты хочешь знать обо мне всё, то давай по порядку, — он сел поудобнее. — Я знаю несколько языков — это единственное, что отец во мне поощрял. Благодаря этому я часто покидаю страну, сопровождая Лидера. Я стал военным из-за старшего брата. Он всегда был для меня примером. Когда мне исполнилось восемнадцать, я выступил в Гамбите от лица нашей партии, чтобы заслужить прощение у правительства.

Чонгук нахмурился. Он никогда не сможет понять председателя партии, что бездумно отправил своего сына в такое место, как Гамбит. Будь он на месте подполковника Кима, наверное, почувствовал бы самое огромное разочарование в своей жизни. Впрочем, ему никогда не побывать на его месте... 

Тэхён между тем сжал его руку в своей, и Чонгук в страхе пропустить что-то важное, прислушался: 

— Сейчас мы в загородном доме. Я провожу здесь только лето. Домов у меня... шесть. Два здесь, один в Кэсоне, один в Нампхо и два в Вонсане. Звучит роскошно, но на деле это просто места, куда я езжу работать. До твоего появления в нашей казарме было две немецких овчарок. Их подарил мне Лидер, но в прошлом году обе погибли на минном поле, когда пытались вытащить младшего брата Хосока. Любовь к музыке мне досталась от матери. Она играла много — чаще всего Рахманинова. Я слушал его часами, иногда до изнеможения. Может, поэтому с тех пор я не выношу его наслух, — он задумался о том, не пропустил ли ещё чего-то важного, но жизнь у него была до того скучная, что добавить оказалось нечего. — Для первого раза думаю хватит. 

Но Чонгуку было мало. Слишком мало.

Он пытался представить Тэхёна маленьким, упрямым ребёнком, с этим же хмурым взглядом, который сейчас умел прожигать до костей. Но в голове не складывалось ничего. Мысль о том, что подполковник когда-то бегал босиком по двору или спал, уткнувшись в плечо матери, казалась чем-то невозможным. Не выходило из головы и то, что он знал несколько языков... и когда только успел их всех выучить?

— А это? — тихо спросил он, взглядом указав на чёрные кожаные перчатки, лежащие на тумбочке. — Для чего они?

Он ожидал чего угодно, любой истины и уже было почти обрадовался, увидев, как Тэхён мельком на них посмотрел... но Тэхён бросив на них ленивый взгляд, только слабо улыбнулся. В следующее мгновение Чонгук оказался прижат спиной к матрасу. Рука Тэхёна накрыла его запястья одной ловкой хваткой; вторая скользнула по бедру вверх. Он наклонился так близко, что Чонгук почувствовал лёгкий запах табака, которое всегда ощущал только рядом с ним.

— Если хочешь услышать ответ... — прошептал он прямо в ухо, проводя губами по его коже.

У парня по спине пробежали сладкие мурашки.

— ...придётся постараться.

Чонгук отпустил глаза от самого большого разочарования в своей жизни... и сразу же пожалел об этом. Тэхён был настолько возбуждён, что его член выпирал даже сквозь плотную ткань брюк. От одного этого вида, сердце в груди невольно ёкнуло. О перчатках он больше и слышать не хотел.  

— Я в следующий раз послушаю, — только и сказал он, пытаясь вывернуться, но всё его барахтанье закончилось лишь тем, что колени чуть разъехались ещё шире.

Тэхён уловил его растерянность едва ли заметно, почти лениво качнул бёдрами вперёд, и Чонгук смог почувствовать всё через ткань. 

— Следующего раза может и не быть, — целуя его, произнёс он таким бархатистым голосом, от которого у Чонгука всегда кружилась голова.

Тэхён медленно оторвался от его губ и Чонгук выдохнул. Грудь сжалась, дыхание сбилось и прежде чем он успел вернуть себе воздух, горячие губы Тэхёна уже скользнули к его шее. Мимолётное прикосновение его губ к коже обжигало сильнее, чем любой поцелуй. Тэхён провёл кончиком носа вдоль ключиц и от его горячего дыхания, у Чонгука пробежал жар по позвоночнику. Тело отвечало быстрее, чем он успел понять, что с ним происходит.

Не выдержав, он подался бёдрами вперёд и обхватил ладонью затылок Тэхёна, притягивая его ближе, почти отчаянно.

— Мне кажется, я схожу с ума, — прошептал он. Наверное так оно и было. — Из-за вас. 

— Я тоже, — остановившись, ответил Тэхён. 

Они снова прильнули друг к другу, в этот раз куда нежнее, чем в прошлый, и сомкнули губы в жарком, почти обжигающим до нутра поцелуе, и Чонгук почувствовал, как тело вспыхивает от одного только прикосновения Тэхёна. Он скользнул ладонью под его рубашку и провёл пальцами по спине, где под кожей проступали шрамы. Каждый рубец отзывался под его рукой чем-то колющим, и в груди поднялась щемящая горечь.

Он поддался вперёд и рассеянно коснулся губами скулы, двигаясь вниз к шее, где кожа была теплее всего. Руки сами нашли дорогу к ремню и ловко освободили ремень. Чонгук почти не испытывал стыда или смущения. Всё происходило так естественно, словно именно так и должно было быть.

Как бы ему не хотелось признаваться, но Тэхён всегда(всегда!) пытался сделать ему приятно, и теперь ему тоже хотелось доставить ему такое же удовольствие, поэтому ни чуть не раздумывая, он стянул с него брюки вместе с боксерами и осторожно обхватил ладонью напряжённый член, проводя по нему медленно сверху вниз, снова и снова. Тэхён выдохнул коротким, прерывистым стоном, и это только подстегнуло его продолжить.

 Он хотел, чтобы Тэхён чувствовал себя так же хорошо, как он заставил чувствовать его прошлой ночью. Эта мысль была почти интимнее самого прикосновения. Чонгук опустился ниже, коснулся его языком и смутившись лишь на долю секунды, начал медленно облизывать его головку. Чуть погодя он накрыл губами толщину, и изо всех сил стараясь не позволить зубам поцарапать основание, начал медленно покачивать головой. 

Не выдержав, Тэхён схватил его за волосы на затылке, и через мгновение его бёдра начали неторопливо подаваться вперёд, требуя глубины, которой Чонгук почти жаждал ему дать.

— Только не прикуси, — хрипло предупредил он.

Тэхён смотрел на него сверху вниз так, что его привычно тяжёлый взгляд, заставлял парня чувствовать себя одновременно желанным и беззащитным. Чонгук в такие моменты острее чувствовал его желание обладать им, он ощущал это по тому, как тяжело Тэхён дышал, как напрягались его мышцы. И Чонгук, глядя на него, чувствовал тоже самое: внизу живота поднимались смесь страха, предвкушения и странной готовности отдаться ему полностью. Воображение, в котором он появлялся беспомощным, прижатым к матрасу, пугало и возбуждало одновременно. 

Они встретились взглядом, и Тэхён натянуто улыбнулся, думая о том, как же ему повезло. Повезло его встретить. Стоило его губам обхватить чувствительную головку, все мысли разлетелись. Тэхён чуть подался вперёд, и Чонгуку пришлось раскрыть рот шире, терпя растяжение, которое было на грани неприятного. А когда Тэхён надавил глубже, к самому корню языка, к горлу подступила тошнота и ему пришлось отпрянуть. Щёки мгновенно вспыхнули от неловкости. Он и подумать не мог, что это окажется настолько тяжело. Но подполковник в прошлый раз делал это с таким блаженным лицом, будто происходящее приносило ему настоящее удовольствие, будто вкус Чонгука был для него чем-то безумно приятным.

Не дав замереть ему в смущении, Тэхён уложил его на кровать.

— Попробуем в следующий раз, — прошептал он, коротко коснувшись его губ. 

Чонгук не успел даже ответить, как оказался под ним. Тэхён развёл его ноги и выдавил из тюбика смазку прямо на свой член, а затем медленно вошёл в него на всю длину. Боль была обжигающей, резкой, но терпимой — совсем не такой, как в первый раз. Чонгук снова прикусил губу до крови, пытаясь не закричать, и Тэхён тут же облизал её. Он двигался плавно, без лишней спешки, и от непривычной нежности, у Чонгука внизу всё стягивалось в тугой узел. Прежде чем он успел спохватиться, с губ сорвались первые рваные стоны, такие настоящие, что у Тэхёна тут же изменилось дыхание, и толчки стали быстрее. Чонгук поддался на встречу, и почти вплотную прижался к Тэхёну, чтобы чувствовать его всем своим телом... 

Мысль, что возможно эта ночь станет их последней оставляла за собой осадок. Завтра Тэхён должен отбыть в главный центр, и кто знает когда он сможет вернуться обратно... К глазам подступили слёзы, но Чонгук постарался успокоить себя, чтобы не портить обоим настроение. Тэхён двигался глубже, и каждый толчок отдавался в животе горячей, пульсирующей волной. Он наклонился ниже, почти прижимаясь лбом к его щеке, и его  дыхание обожгло парню кожу. Эта близость лишала рассудка. Чонгук чувствовал, как Тэхён сдерживает себя, он допустил мысль, что каждый его толчок мог бы быть сильнее, жёстче, но Тэхён будто боялся причинить ему боль.

— Чонгук... — прошептал он.

У парня перехватило дыхание. Он выгнулся навстречу, невольно подставляясь под следующий толчок, от которого внизу всё болезненно сжалось.

— Ещё... — вылетело из его уст. 

Тэхён словно только этого и ждал. Его движения стали интенсивнее, и Чонгук каждый раз едва удерживался, чтобы не застонать слишком громко. Каждую секунду он чувствовал, как натягиваются мышцы у него на бедрах, как дрожат руки, как внизу собирается тяжёлая, почти болезненная волна. Тэхён поймал его бедра ладонями и притянул ближе, прижимая его к себе так, что Чонгуку стало трудно дышать. Он задрожал, сжимая простыню пальцами, и на секунду ему показалось, что больше не удержится.

— Посмотри на меня, — тихо приказал Тэхён.

Чонгук едва поднял глаза, ощущая как приближается к разрядке. Он кончил резко, почти болезненно, выгибаясь под ним. Дыхание сбилось в рваный ритм, из груди вырвался стон. Тэхён прижал его ещё крепче, и почти не отпуская, через мгновение излился вслед за ним. 

Несколько секунд они просто лежали. Тэхён склонился и провёл губами вдоль его челюсти, чуть касаясь кожи.

— Я люблю тебя, — прошептал он.

И от этих слов внутри Чонгука всё перевернулось. Не выдержав, он прижался к нему всем телом и наконец позволил себе заплакать. Отпускать его совсем не хотелось...  

3

/ Patrick Hamilton Hamilton: Serendipity /

— С пяти лет? — переспросил Ким.

Чонгук лишь пожал плечами. Говорить об этом он никогда не любил. Но если Тэхён позволил заглянуть в свой мир хоть на дюйм, то теперь по негласному правилу он должен был открыть часть и своего.

— Мама настояла, — лишь ответил он. — Папа хотел отправить меня в футбольный клуб, но я оказался слишком слабым по всем физическим параметрам. У меня был слишком маленький рост, и наверное, вес тоже... Они ругались всё лето, а в сентябре мама отказалась от всех моих кружков, чтобы я занимался только пианино.

Тэхён задумчиво нырнул в карман за упаковкой сигарет. 

— Мне нравится твоя игра, — произнёс он. — И... жаль, что ты так отчаянно пытаешься этот талант задушить.

Чонгук сдержался от того, чтобы закатить глаза. Какой же прок от этого таланта, если теперь он не мог сыграть нормально даже одну композицию? Да, он играет для Тэхёна и в последнее время намного чаще, чем прежде, но делает это с такой бездушностью, что порой и сам от неё пугается. 

— Я ненавижу пианино, — впервые признался он в том, в чём раньше никому и никогда не признавался. — Когда папа уезжал в командировки, мама оставалась одна... слишком одна. Она теряла себя без него. Всё время тревожилась, ходила по дому, будто что-то искала. И... держалась за меня так, как будто я мог заполнить его отсутствие. Чтобы хоть как-то отвлечь её, я по детской глупости попросил маму научить играть меня на пианино и это пианино стало для неё способом удержать меня рядом, — он выдавил из себя улыбку. — Я никогда не задерживался в школе и сразу же возвращался домой. Пока другие дети играли друг с другом, я сидел и тыкал на клавиши, чтобы угодить ей. Я пытался играть красиво... чтобы ей стало легче. Я всё время думал, что если сыграю лучше, то она перестанет быть такой одинокой, и даже не заметил, как это чертово пианино стало моим проклятьем, а сейчас ... 

«Сейчас я вынужден играть снова, чтобы заглушить одиночество... Но только уже для другого человека...» — подумалось ему, но вслух он говорить ничего не стал. 

— Если ты настолько это ненавидишь, можешь больше не играть, — невозмутимо ответил Тэхён, кажется, впервые уступив ему в чём-то. — Но... ту мелодию я бы хотел услышать ещё раз.

Они встретились взглядом, и от карих глаз напротив, Чонгуку стало не по себе. 

— Сыграю, — выдавил он, смущённо опуская взгляд. — В качестве... презента. Когда вы вернётесь.

Ну вот, и опять они вернулись к тому с чего начали. От одной только мысли, что сегодня станет их последним днём, внутри становилось невыносимо тяжко. Тэхён, уловив его состояние, медленно накрыл его руку своей.

— Вряд ли это надолго, — будто читая его мысли, ответил он. — К тому же, эта война, как ты сам говорил, нас почти не касается.

«Почти»...

— Но наш Лидер не глуп, чтобы упустить такую возможность. Все уже давно поняли, зачем вас отправляют на границу. После Гамбита... — начал было Чонгук, но Тэхён не дал ему договорить:

— Ты тут ни при чём, — твёрдо сказал он. Так твёрдо, что было даже обидно.

— Но...

— Чонгук, меня отправили туда из-за моей семьи, а не тебя. Отец и Сон Кан уже не первый год планируют избавиться от Лидера. После Гамбита в котором мне пришлось участвовать, они не могут простить унижения нашего рода. 

Чонгук даже и не знал, что сказать. О Тэхёне и его семье он почти ничего не знал, и никогда не имел возможности узнать об этом получше. 

— Государственный переворот равносилен измене, — напомнил он. — Если Лидер узнает...

— Он уже знает, — спокойно договорил вместо него Ким. — И он ждёт, когда мы допустим ошибку. Именно поэтому меня отправляют на границу. Это — наказание. Для моего отца.

Чонгук даже и не знал что сказать. Он опустил взгляд на их переплетённые пальцы, и сердце болезненно сжалось. «Наказывает отца... но бьёт по нему»... За Тэхёна ему стало обидно вдвойне. 

— А ребята с казармы часто хвастались, что вы с Лидером в близких отношениях, — сказал он с лёгким разочарованием. 

— Мы познакомились, когда мне исполнилось восемнадцать... как тебе сейчас, — ответил Тэхён. — Я служил под его началом почти десять лет. Как только получил звание подполковника, добровольно вызвался на север, пока меня не закрепили в государственной безопасности.

Чонгуку слабо верилось, что Лидер для Тэхёна был обычным наставником. Нет, за этим пряталось что-то большее. Чонгук задумчиво опустил взгляд на пол. Он едва ли продержался бы и года, а Тэхён служил под началом этого человека десять лет... Десять лет рядом с человеком с самым суровым нравом. Даже представить было страшно, через что ему пришлось пройти. 

Не имея смысла или желания говорить о нём, Тэхён перевёл разговор на другую тему. Они обсуждали языки, которые он знал, изменения в законах, о местах, где им довелось быть... и при этом не о чём конкретном. Между ними находилось много общего. Например, два года назад весной они оба оказались на Кэсоне, а ещё три года назад — на юге страны: Чонгук поехал туда с группой на олимпиаду от школы, а Тэхён пытался найти дезертиров. Разница в возрасте чувствовалась каждый раз, когда речь заходила о прошлом. Чонгук тщетно понимал, что он младше, и всё же рядом с ним совсем не чувствовал себя маленьким, разве что слегка уязвимым. Возраст подполковника вызывал в нём одновременно тревогу и странное притяжение. 

К концу дня они так погрузились друг в друга, что не сразу заметили Нам Гиля. Тот стоял у дверей, слегка склонив голову, вежливо ожидая, пока Тэхён обратит на него внимание и решился заговорить только после кивка хозяина:

— Ужин готов, господин, — лаконично произнёс он.

— Скоро будем, — бросил Тэхён, вставая, и Чонгуку пришлось последовать его примеру. 

Как только они достигли лестничного проема, Нам Гиль посмотрев на Чонгука чуть нахмурился, и уже через секунду обратился к хозяину дома, с такой почтительностью, словно ничего и не было: 

— Знаю, вы сказали не беспокоить вас до завтра... — начал он осторожно. — Но сегодня несколько раз звонили с главного дома. Это была ваша мать. С её слов, госпоже сегодня утром стало дурно, в обед она отказалась от еды, а к вечеру потеряла сознание. Я подумал, что стоит вам сообщить об этом...

Тэхён замер. Чонгук почти уткнулся в его спину. Он никогда не видел его таким обеспокоенным и растерянным, как сейчас. 

— С ней всё в порядке? — спросил Тэхён. 

— Никто ничего не знает. Все ждут семейного врача, но он запаздывает из-за метели.

Тэхён вздохнул с некоторым раздражением, и Чонгуку не составило труда, понять, что на ужин тот не останется. Сказать ему что-то он попросту не решился, и только молчаливо отступил назад.

— Поужинай без меня, — мягко обратился к нему Ким, и тем самым вызвал самое что ни есть огромное разочарование. — Я скоро вернусь.

Чонгук кивнул головой, чувствуя нутром, что это обещание он не сдержит, и видятся они в последний раз... И где-то глубоко внутри появилась досада.