13

/ Touched Japancakes /

Тэхён не вернулся. Ни через час, ни через два, ни даже на следующее утро.

Чонгук отказался от ужина, а теперь и от завтрака. За всю ночь он не смог сомкнуть глаз, тщетно пытаясь выбросить из головы мысли о том, кем же приходилась ему Со Хи.  Вряд ли она была ему родной сестрой — их мало что объединяло внешне: черты её лица были намного мягче, а волосы и глаза светлее. Может быть, кузиной? Но тогда зачем слугам относиться к ней, как к полноправной хозяйке этого дома, а не просто гостье? 

Со Хи занимала в его мыслях тревожно много места. Слишком спокойной, слишком уместной она выглядела, слишком неожиданным и нежеланным было её появление. А ещё это обеспокоенное, почти виноватое выражение на лице Тэхёна... Чонгуку даже думать об этом не хотелось.

В глубине души он сомневался, ведь ни один разумный человек в этом мире на вряд ли будет способен привести любовника в дом, где проживает с женой. Но, увы, сомнения с каждым часом лишь усиливались, а пугающие догадки почти подтверждались, и с ног до головы его накрыла удушающая волна ревности.

Ему нестерпимо хотелось вытрясти из Тэхёна всю правду, узнать, что их связывает. А вдруг, не дай бог, у него уже есть семья на стороне, и он, Чонгук, разрушил её, пусть и совсем не по своей воле?

Но даже навязчивые мысли о таинственной Со Хи быстро отошли на второй план, и теперь, когда Тэхён ушёл, большую часть мыслей занимал страх, что возможно вчерашний день превратился в последнее, мимолетное мгновение, и больше он никогда его не увидит. Чонгук проклинал себя. Проклинал за то, что потратил их редкие дни на пустые ссоры, за то, что в своих молитвах желал Тэхёну мучительной смерти, посылал проклятья и, мучаясь от собственной боли, заставлял Тэхёна страдать вместе с собой.

А теперь, оставшись в его загородном доме, совсем один (не считая слуг, которые и говорить-то с ним не желали), Чонгук был готов лезть на стену. Ему жутко не хватало глупых, но таких нужных шуток, которые обычно отпускал Хо Юль, бесконечных замечаний от Джун Хо... И понятливого Чимина тоже...  Он так сильно скучал по ним, но больше всего ему не хватало Хана. Чонгук до сих пор таскал с собой его армейский жетон, и доставал в самые тяжелые времена. Если бы только он не оставил его одного... Нет... Если бы только в ту ночь ему удалось перебежать на юг... 

В грудь Чонгука закралась невыносимая грусть, и, сам того не понимая, он расплакался прямо посреди бела дня. Вскоре глаза его покраснели, и слёз почти не осталось, но он продолжал шмыгать носом, не зная, куда себя деть от тоски.

Он снова один.

У него нет родителей, к которым он мог бы вернуться... они погибли. Нет рядом и друзей, которые могли бы его поддержать, и он понятия не имеет, где их искать. У него всегда был подполковник. Но теперь нет и его. Тэхён ушёл, даже не соизволив попрощаться, что буквально кричало о том, что Чонгук ничего для него не значит.

Потому что любой другой на его месте вернулся бы.Любой другой душу бы продал за то, чтобы быть вместе с человеком, которого любит.

Утратив почти все силы вместе со слезами, Чонгук к концу дня попросту свалился на кровать. Он не покидал комнату ровно три дня, отказываясь от любой еды, что ему предлагал управляющий, и вышел наружу только к утру четверга. О том, что творилось в его опустошённой голове, никто не знал, но Тэхён перед уходом, словно предчувствуя кризис, успел предупредить Нам Гиля, чтобы тот всегда был начеку.

Чонгук начал следовать бессмысленной рутине: утром он доедал весь завтрак, затем поднимался в библиотеку, где проводил ещё полдня, и после сытого обеда спускался вниз, на занятия. 

Нужно отдать должное, он больше не пытался донимать их отвратительной на слух какофонией, и играл совсем не так, как раньше. Теперь он играл одну и ту же, неизвестную всем мелодию (Gnossiennes 1-3 (1890): No. 1, Эрик Сати). Она состояла всего из нескольких нот, и звучала так траурно, что в душе зарождалась утробная скорбь. Чонгук играл её, когда слуги убирались во дворе, играл, когда они готовили ужин, и ещё раз перед сном. 

Выглядел он ужасно и взгляд его давно потерял тот блеск, с которым он появился в этом доме изначально: не было больше ни ненависти, ни страстной влюблённости, ни прежнего огня. Не было ничего, кроме унылой пустоты.... Вся его жизнь превратилась в серую рутину, где изо дня в день ему приходилось повторять всё по кругу: завтрак в кухне, полдня в библиотеке, остаток дня за пианино. 

Но Чонгук не жаловался. Ему бы только найти занятие, чтобы измотать тело и заглушить мозг до возвращения Тэхёна. К счастью, унижаться в очередной раз не пришлось: Нам Гиль сжалившись, позволил ему отправиться с ним на рыбалку к местному побережью, где в водах водилась крупная рыба. Рыбалка стала его отдушиной. Ранним утром они разбрасывали сети и ловушки, возвращались на завтрак, а сразу после пианино, минуя душную библиотеку, снова шли к реке. Так продолжалось около двух недель, и Чонгук понемногу начал приходить в чувства. Свобода, хоть и мнимая, вместе со свежим воздухом доставляла ему огромное счастье. Ему нравилось, как уличный воздух холодит его лёгкие, нравилось смотреть на бескрайние, уходящие за горизонт поля, на тёмные леса по ту сторону реки. Нравилось представлять, как он гуляет в той чаще вместе с...

Чонгук осекся. После того дня он старался изо всех сил о нём не думать, разве что в самые тоскливые моменты, когда боль становилась невыносимой. В такие дни, как этот, он занимал себя самыми разными делами и мыслями, лишь бы не им. Но, конечно, давалось ему это с неимоверным трудом, потому что свою жизнь без него представить он тоже не мог.

***

/ Starry Night Jordan Critz /

С тех пор, как Тэхён отправился на границу, прошло больше трёх недель. В доме сегодня царил настоящий переполох в связи с возвращением Со Хи. Обычно хмурый и сдержанный Нам Гиль сейчас выглядел непривычно радостным, буквально светясь от предвкушения долгожданной встречи.

Чонгук старался им не мешать. Он сидел в своей комнате, погружённый в мучительные размышления, пока не увидел из окна подъезжающую машину.

От одной только мысли, что теперь ему придётся ужинать не в одиночестве, а в её обществе, становилось физически дурно. Чонгук не знал, о чём с ней говорить, поскольку не знал о ней ровным счётом ничего. И, что самое важное, он не хотел знать. Если его подозрения были верны... и она жена или невеста Тэхёна, то он не то что ужинать с ней, а даже дышать рядом права не имел. 

Не в силах сдержать лихорадочного любопытства, он снова посмотрел в окно и увидел, как распахнулась дверь машины. Со Хи медленно вышла наружу, и её бледное лицо растянулось в широкой улыбке при виде управляющего домом. То, что произошло дальше, стало для Чонгука неожиданностью. Она с лёгкостью бросила кожаные перчатки через спущенное окно обратно в салон и, не медля ни секунды, бросилась в объятия Нам Гиля.

Кажется, это было ничуть не этично, и совершенно не позволительно, и любая другая девушка на её месте вряд ли бы позволила случиться такой фамильярности, соблюдая дистанцию и приличия. Но Со Хи не была любой другой. Она была особенной. Чонгук это понял ещё при их первой, мимолётной встрече.

— Не стой столбом, спускайся вниз! — прокричал ему Дон Хи, неся её чемоданы. — Не пристало госпоже ждать кого-то вроде тебя, чтобы поздороваться.

Резонно. Слова Дон Хи больно ударили по самолюбию и от этой явной демонстрации её превосходства Чонгук сильно растерялся. Он с трудом вышел из комнаты, и прежде чем показаться ей на глаза, неуверенно начал поправлять на себе одежду. 

К тому времени, когда он спустился, они как раз вошли в дом. 

— А где же моё пианино? — раздосадованно спросила она, и Чонгук тут же понял, что ничего хорошего от этой встречи ждать не стоит.

Нам Гиль бросил в его сторону короткий взгляд, и, помолчав секунду-другую, почему-то решил солгать:

— Господин Ким приказал сменить его на новое, — сообщил он с нарочитой бодростью. — Уверяю вас, эта звучит куда лучше прежней. Вам понравится.

Уголки губ Со Хи опустились. Должно быть, старое пианино действительно служило для неё драгоценной памятью об отце. Чонгук невольно поник вместе с ней, ощущая укол сочувствия. Он не знал, когда ему стоит с ней поздороваться и что вообще сказать. А она, занятая мыслями о пианино, не пыталась заговорить первой, и минута ожидания впервые показалась ему вечностью. Плечи его опустились, брови машинально нахмурились от напряжения, когда по холлу наконец снова послышался её голос, слишком красивый для этой мрачной обстановки:

— Чонгук? — слуги помогли ей стянуть дорогую шубу. Она повернулась к нему, и на её лице не было ни тени надменности, только искренняя, доброжелательная улыбка. — В прошлый раз нам не удалось познакомиться ближе. Ты уж прости, что я так себя повела.

 Чонгук, никак не ожидая извинений, запоздало и неловко протянул руку, чтобы пожать её в ответ.

 — Я Со Хи. Мы с Тэхёном близкие друзья, — добавила она, и её тёплый взгляд заставил Чонгука почувствовать, что вся его ревность была, возможно, напрасной.

Близкие друзья... значит... Чонгук не сразу осознал смысл только что услышанного. Не жена, не невеста, как ему подумалось изначально, а всего лишь подруга? И он все эти три недели изводил себя, проклинал и сжигал совершенно зря? По телу пробежала волна облегчения, настолько сильная, что он едва не пошатнулся.

— Я должна была приехать ещё на прошлой неделе, но дороги так сильно замело снегом, что пришлось добираться на поезде, — пояснила Со Хи, просунув руку в сумку и достала оттуда стопку плотных конвертов. — Держи, это от него.

Прежде чем взять их, Чонгук неловко, почти потрясённо взглянул на неё. Со Хи приподняла письма в воздухе, как бы предлагая взять их быстрее. 

Тэхён писал ему? Все это время, пока Чонгук считал себя брошенным и забытым, он помнил о нем и писал?

В следующее мгновение сердце в его груди невыносимо сжалось. Он подскочил к Со Хи, буквально вырвав конверты из её пальцев.

— С-спасибо... — только и смог из себя выдавить он, и она в ответ улыбнулась. 

Больше не видя смысла задерживаться и уж тем более испытывать терпение парня, который сейчас выглядел так, будто готов расплакаться, Со Хи развернулась и пошла прочь, в сторону гостиной.

— Новое пианино, говорите?  

Чонгук будучи благодарным, поднялся по лестнице вверх, и тут же скрылся в комнате. Подумать только! Всё это время Тэхён действительно не забывал о нём и в качестве неоспоримого доказательства этой истины он сейчас держал в руках стопку писем. 

/ Autumn Leaves Virginio Aiello /

Чонгук отошёл от двери и не в силе ждать, опустился на пол. Руки его дрожали. Он лихорадочно пробежался взглядом по каждой строчке: взглянул на официальные штампы и печати, изучил обратные адреса военной части, имя отправителя и даты отправки. Самое первое было написано десятого декабря, спустя всего несколько дней после его отъезда. Он осторожно разорвал край, достал оттуда письмо, и принялся его читать:

"Чонгук, 

Ты уж прости, что уехал, даже не попрощавшись. Не думай, что я хотел сделать тебе больно, я просто не смог вернуться. Всё случилось слишком быстро: на рассвете пришёл приказ выдвинуться на границу. Южане нанесли ответный удар по японским наблюдательным пунктам, и командование решило, что мы должны укрепить позиции как можно раньше. 

Я всегда умел сохранять спокойствие,  но стоило нам переступить границу, как всё внутри перевернулось. Я никогда не думал, что это окажется таким тяжелым испытанием — знать, что ты остался там один, и что я могу лишиться тебя в любую секунду, не успев даже услышать твой голос. С того дня, как ты появился в моей жизни, всё во мне изменилось. Я больше не принадлежу себе. Я не умею думать, не касаясь тебя мысленно. Даже сейчас я ловлю себя на том, что представляю твои теплые, непокорные руки, твой запах, твой взгляд, и всё это вызывает во мне неутолимую тоску.

Я не успел сказать тебе напрямую, поскольку думал, что у нас в запасе остался ещё день, но так как не получилось, напишу сейчас. Мне очень хотелось бы, чтобы ты ни в коем случае не винил себя за то, что между нами случилось. Всё, что было, было правильно. Я понимаю, что ты ждёшь объяснений на счёт Со Хи, но мне нужно возвращаться к работе. Здесь жизнь протекает совсем другим ритмом, и у меня почти нет свободного времени, поэтому я вынужден на этом с тобой попрощаться. 

До скорой встречи, Чонгук.

Т."

Чонгук никогда не испытывал такой жгучей грусти, как сейчас. Одного письма хватило, чтобы его разнесло в пух и прах. В горле появился ком, и ему мгновенно стало за себя стыдно. Всё это время Тэхён думал о нём, а Чонгук имел наглость на него обижаться. Он посмотрел на оставшиеся письма, долго думая, стоит ли открывать их сейчас(уж сильно ему хотелось растянуть это удовольствие, ведь кто знает, когда он сможет прочитать следующие), и так и не решившись вскрыть конверты, он отложил их в тумбочку. 

2

С приходом Со Хи в доме всё изменилось. Обычно несговорчивые и притихшие слуги, привыкшие запираться у себя по комнатам, теперь сновали по коридорам. В тот же вечер они переставили всю мебель, протёрли каждый уголок сильнейшим раствором, вылизали весь пол и перестирали все вещи, не оставив в воздухе ни пылинки. От запаха чистящих средств Чонгуку приходилось несладко — нос заложило, и всю последующую неделю он был вынужден коротать время в заснеженном дворе, подальше от удушающей свежести. Вопреки его нарастающей тревоге, с самой Со Хи они почти не встречались.

Она просыпалась слишком поздно, не раньше десяти утра, и спускалась к завтраку лишь к половине одиннадцатого. Позже к ней приезжала какая-то женщина, и они запирались у неё в комнате до самого вечера. От ужина Со Хи часто отказывалась, или предпочитала есть у себя в комнате, а спать ложилась ближе к часу ночи. Режим её дня сильно отличался от того, чему привык Чонгук. Он почти не понимал, почему она кажется такой утомлённой по утрам и почему её еда всегда была такой пресной и избирательной, но списывал это на замашки аристократов.

Сам он по старой армейской привычке, вставал в пять утра, но спускался завтракать к семи, чтобы избежать лишних встреч. А для того, чтобы не потерять сноровку, с сегодняшнего дня и вовсе решил заняться изнурительной пробежкой по территории, пытаясь физической болью заглушить внутреннюю пустоту.

На пианино он больше не играл. Не мог позволить себе такую наглость и фамильярность в присутствии Со Хи. Чонгук и сам не знал, почему: то ли потому, что боялся выглядеть бездарным перед ней, то ли не хотел признавать свою вину, играя на инструменте, который так дорог её памяти. Но в одном был уверен точно: сыграй он на ней, всё равно никто ему ничего не скажет. 

Как же ему не хватало Тэхёна. Чонгук скучал по нему с такой силой, что был готов сбежать из этого дома, чтобы только встретиться с ним. Узнать, всё ли с ним в порядке, и когда он вернётся?

Чонгуку было сложно признаться себе в этом, но от Тэхёна он получил куда больше заботы и ласки, чем от родной матери или командира Кима... пусть и странно выраженной, почти собственнической. С Тэхёном он почти не думал ни о чём, ему и не нужно было. Он был готов прожить в золочёной клетке всю жизнь, но только вместе с ним. А теперь выходит, что он и так живёт в клетке, но без него, и это было так невыносимо...

— Мы тоже по нему скучаем, — мягкий голос Со Хи вывел его из мыслей. 

Она присела на соседнее, более низкое кресло, и одним жестом выпроводила служанку, что её сопровождала. Чонгук не мог не заметить, как нервно она сжимала кольцо на пальце.

— Тэхёна сложно назвать хорошим. У него тяжёлый характер, он немного разбалован и, в силу военного воспитания, не всегда может знать, где заканчиваются личные границы, — она улыбнулась. — Но я надеюсь, тебе это не помешало увидеть в нём то, чего не замечают другие? 

Чонгук и не знал, что ответить. Уж слишком мало ему удалось узнать о подполковнике. 

— Вы про его доброту? — неуверенно уточнил он.

— Про сочувствие. Он склонен думать, что ответственен за чужие жизни, даже если имеет с ними лишь косвенную связь. И я, и ты, Чонгук, живём здесь благодаря его милости. Он не бросает своих, — она посмотрела на него с интересом. — Сколько тебе лет?

— Восемнадцать. 

— И почему ты перестал играть на пианино?

Чонгук стыдливо опустил взгляд в пол, ощущая себя маленьким мальчиком, пойманным на лжи.

— Я не хотел вам мешать, — лишь сказал он, так и не найдя в себе сил рассказать правду. 

Вблизи Со Хи выглядела ещё прекраснее, чем издалека. У неё были густые, чёрные волосы, безупречная, фарфоровая кожа и тончайшие, аристократичные черты лица. Вероятно, она с полным правом могла назвать себя самой красивой женщиной в стране, и никто не смог бы это оспорить. Чонгук невольно представил их вместе: Со Хи и Тэхёна. И поразился тому, какая потрясающая пара из них могла бы получиться и какой прекрасный ребёнок мог бы у них родиться. Всё это казалось бесконечно странным и совершенно неубедительным. Ему с трудом верилось, что она приходилась Тэхёну всего лишь близкой подругой.

Во первых, Нам Гиль назвал её "госпожой" и "хозяйкой" этого дома, во вторых близкие подруги, даже самые близкие, не могут жить в доме в полном отсутствии хозяина, командуя слугами и устанавливая в нём порядки. И в третьих, он всё никак не мог забыть это мгновенно побледневшее выражение лица Тэхёна, когда тот услышал, что ей стало плохо...

— Почему ты должен мне мешать? — спросила она. 

Ему вдруг стало нестерпимо, до тошноты захотелось исчезнуть. А что если его догадки были верны? И Со Хи на самом деле больше чем просто подруга, больше, чем... невеста? Он глубоко вдохнул.

— Можно спросить? — голос чуть дрогнул, выдав всё волнение. Она кивнула, ожидающе склонив голову. — Что вас с ним связывает на самом деле?

Пальцы Со Хи судорожно сжались на подлокотнике кресла, и Чонгук не мог не заметить, как её идеальная маска, наконец, раскололась. Она явно была растеряна, и эта маленькая заминка перевернула весь его мир.

— Он спас мне жизнь, — прозвучал ответ.

Но этого было катастрофически мало. Это объясняло благодарность, но не право хозяйки в его доме.

— Вы любите его? — Чонгук не смог сдержать напора.

Её безупречное самообладание разбилось: плечи опустились, а сама она вся напряглась. От той уверенной, невозмутимой женщины, которую он видел в холле, сейчас не осталось ни следа. В одно мгновение она потеряла весь свой вес, превратившись из госпожи в измученную женщину.

— Боюсь, что да... — ответила она, посмотрев ему прямо в глаза .

Сердце в груди пропустило удар. Он знал об этом. Знал ведь, с самого начала. Догадывался! И всё же, услышать это вслух, оказалось намного больнее, чем он ожидал. 

— Я.. Я... — Чонгук не мог подобрать слов, сжимая кулаки. — Я помешал вам? Я разрушил ваши отношения?

— Что ты! Совсем нет! — воскликнула Со Хи, почти тревожно-громко, как будто она испугалась, что он может взять на себя вину. — Ты ни в чём не виноват, милый. Мои чувства к нему всегда были безответными. Как я и говорила, Тэхён спас меня из жалости, а теперь вынужден нести за меня ответственность. Не передать словами, как я ему благодарна.

Всё это время она любила его, а он просто позволял ей любить себя из чувства долга. Чувство вины мгновенно сменилось ошеломляющей жалостью. Чонгук и не знал что сказать... 

— Видишь ли, когда мне исполнилось восемь, моего отца, высокопоставленного члена политбюро, объявили предателем народа. Нас постигла чистка: почти всю нашу семью, включая бабушек и тёть, убили в одну ночь, а нас, детей, отправили в лагерь перевоспитания. Оттуда меня и еще нескольких девушек отобрали в специальную группу. Нам приходилось несладко: еду и одежду нужно было заслужить. Взрослые следили за каждым нашим шагом, а если не дай боже, кто-то из нас нарушал порядок, то они избивали нас кнутом, даже хуже, чем скотину. Как только девочкам исполнялось тринадцать, их начинали обучать разным вещам... Обучали не только манерам и языкам, но и тому, как ублажать мужчин. Это называлось "служением Родине". К шестнадцати годам мы уже развлекали высокопоставленных чиновников и иностранных гостей. И понемногу наш воспитатель, избирал самых умелых для нового Лидера. Впрочем, слухи уже давно расползлись по всей стране, ты наверняка об этом уже слышал... 

Чонгук многое слышал, но никогда не обсуждал об этом вслух. Даже представить страшно, через что ей пришлось пройти. Но Со Хи выглядела такой спокойной, что он невольно поражался её хладнокровности. 

— Чтобы не попасть к нему, мне пришлось солгать, что я уже беременна. Сама до сих пор поражаюсь своей глупости, но что уж поделать. Из страха и не о таком солжёшь. В итоге всё так завертелось, что когда они узнали о моей выдуманной "беременности", я оказалась в шагу от расстрела. Мне сильно повезло, что мы с Тэхёном были знакомы с раннего детства. Наши матери были близкими подругами, — пояснила она. — В то время после Гамбита он стал служить под прямым начальством Лидера, и был вынужден приходить к нам вместе с другими политиками, как высокопоставленный военный чиновник. В одну из встреч, я ему обо всём рассказала, как старому другу... Но даже подумать не могла, что он сможет как-то помочь мне. А когда, меня отвели в допросную, то совсем расклеилась. Я почти была уверена, что на этом и кончится моя беспросветная жизнь. Сидела и плакала, как сумасшедшая. 

Чонгуку невольно вспомнил себя. Он ведь тоже почти свыкся со смертельной казнью, когда услышал, что кто-то едет из государственной безопасности... 

— А он пришёл как ни в чём не бывало, — продолжила Со Хи. — Распустил всю охрану и просто забрал меня, будто я всё выдумала, и проблема совсем пустяковая. До сих пор поражаюсь его спокойствию.

Со Хи улыбнулась, и её улыбка передалась Чонгуку. 

— Тэхён не такой, как все, — прошептала она. 

— Я почти ничего о нём не знаю, — пожал плечами парень. — Значит, в молодости он был таким же заносчивым и надменным?

— Хуже, чем ты можешь себе представить.

— Например?

— До того, как мой отец стал врагом народа, мы владели огромным состоянием, поэтому я знаю многих аристократов и все их повадки тоже, — пояснила она. — Не то чтобы они высокомерные... Скорее всего, это заложено в их воспитании. Они просто не видят в нас равных. Но Тэхён... это совсем другой уровень. Обычно он сдержан и несговорчив, но унижать кого-то ему всегда доставляло жестокое удовольствие. В особенности самих же богачей. И в Гамбит он пошёл, чтобы в нём участвовали не только заключенные или военные из низших сословий, а сыновья чиновников тоже. Мысль, что он сможет как-то насолить им, сломать их, пусть даже ценой собственной жизни, подталкивала его на самые безумные поступки. Я уж молчу, сколько людей по его прихоти и капризу пострадало, было измучено, или отправлено в самые гиблые места. Он не терпит, когда кто-то не признаёт его превосходства. Вот например, когда нам исполнилось шесть лет, у нашего садовника была любимая певчая птица, которую он держал в старой клетке. Тэхён просто не мог этого вынести... чтобы кто-то другой так ценил что-то, что принадлежит не ему... для него это всегда казалось хуже пытки. Он дождался ухода садовника, открыл клетку и выпустил птицу в окно. А когда та не смогла улететь далеко, то схватил кочергу и сбил её прямо на землю. В детстве после этого случая, я сильно его боялась, помню, даже спросила зачем же он так с ней поступил. На что он ответил, что просто хотел увидеть, как будет плакать садовник. Он может быть жестоким, но, только с теми, к кому особых чувств не испытывает. Его сложно понять, но думаю, у тебя получится...

Чонгук ничего не ответил. Понять Тэхёна ему, наверное, уже никогда не получится. 

3

/ Troika Ilya Beshevli /

Разговор с Со Хи неожиданно затянулся до поздней ночи, поэтому когда они разошлись, Чонгуку понадобилось ещё некоторое время, чтобы переварить полученную информацию. Мозг работал лихорадочно, расставляя по местам все факты: во первых, между ними с Со Хи всё же ничего не было. Во вторых, Тэхён изрядно ненавидит высокопоставленных чиновников, а значит Лидера ненавидит ещё больше, и в-третьих, все его ограничения, унижения и собственнические замашки не были проявлением безразличия и уж тем более жестокостью, а являлись знаком извращённой, болезненной привязанности и страха его потерять.

Стрелки часов коснулись почти двух часов ночи, когда во дворе послышался шум. Чонгук не сразу понял, что происходит. Глаза от сна с трудом разлепились, и он, нащупав ступнями холодный пол, лениво поднялся с кровати. У главного входа показалось две чёрные машины, чьи фары ярко освещали главную аллею, через секунду двери раскрылись, и оттуда вышло несколько людей в черных мундирах. Прежде Чонгуку доводилось видеть такую форму на Тэхёне, когда тот начал служить под прямым командованием Лидера, и следовательно, ему не составило труда догадаться, по чьему приказу прибыли сюда эти военные. 

— Отойди от окна, пока они тебя не увидели, — раздался позади шепот Нам Гиля, а когда Чонгук обернулся, чтобы спросить в чём дело, мужчина бросил на него предостерегающий взгляд. — Одевайся и немедленно иди к запасному выходу. Если вдруг спросят, кто ты, скажешь, что младший брат госпожи. Тебе ясно?

Чонгук только кивнул головой и бегло натянул первую попавшуюся под руку одежду. Он почти ничего не понимал, да и пытаться что-то понять в такой неразберихе было невозможно. Ноги послушно повели его к выходу, через узкую, скрипучую лестничную площадку для слуг, когда военные уже начали подыматься наверх через центральный холл. Судя по отрывистым и тяжёлым шагам, их было много. Достаточно для того, чтобы перебить всех.. Нет...

Чонгук постарался отмахнуть от себя эту мысль. Но не вышло. Как только он добрался до кухни, где и находился запасной выход, и уже было потянулся к запору, когда сверху послышался резкий хлопок, похожий на удар или выстрел. Чонгуку пришлось метнуться вверх, дабы разобраться в чём дело. Он почти добежал до лестницы, ведущей обратно в холл, когда на проеме, снова появился Нам Гиль. Выглядел он бледным и испуганным.

— Я сказал тебе идти к запасному выходу! — предельно тихо прошипел Нам Гиль, хватая Чонгука за плечо.

— Но госпожа Ким... — растерянно произнес Чонгук в ответ. 

— Ты ей ничем не поможешь!

Что значит ничем не поможет? 

Чонгук ничего не понимал. Живот скрутило от страха. Сверху послышался пронзительный женский вскрик, больше похожий на вопль, и они оба замерли. Парень снова инстинктивно дернулся вперёд, к источнику звука, но Нам Гиль силой, используя весь свой вес, оттолкнул его обратно к кухне.

— Тебя здесь не должны видеть! — почти взмолился он. — Беги отсюда! Ты ведь всегда мечтал об этом!

— Не ценой чужой жизни! — всё же настоял Чонгук. — Я никуда не пойду, пока ей грозит опасность.

Он рывком протолкнул Нам Гиля в сторону, не обращая внимания на его сдавленный стон, и сорвался с места. Он бежал по лестнице вверх так быстро, как только позволяли его ноги. Не описать словами, как ему было страшно, но этот страх был приглушён нестерпимой мыслью, что если с Со Хи что-нибудь случится, он никогда, ни за что себе этого не простит. И словно сам злой рок, или Бог, прочитав его мысли, решил поиздеваться над ним: из комнаты наверху прозвучал громкий выстрел, и колени Чонгука резко подогнулись от звука. Он всё ещё не оправился после Гамбита. 

Точно. Гамбит. 

Перед глазами моментально возникли отрывки воспоминании, которые он так тщетно пытался стереть месяцами: кровь. Море крови. Кровь, въевшаяся в одежду, в кожу, в память. Люди. Сначала живые, их перекошенные от страха лица, крики, а потом мёртвые. Десятки тел, израненных, истерзанных, зловонных...

Смерть словно следовала за ним повсюду. Как же он мог забыть об этом? Она отбирает самых близких ему людей: мать, товарищей в лагере, исключением даже не становятся самые добрые, как Со Хи. Её она тоже забрала? 

Глаза запеленали слёзы, но он смахнул их рукой, и кое-как встав на дрожащих ногах, рванул в сторону её спальни. Следующее, что он увидел, как трое мужчин в чёрных мундирах отчаянно пытались выхватить пистолет из её судорожно сжатых рук. На полу, в луже крови, уже валялось бездыханное тело одного из нападавших. Со Хи боролась из всех сил. 

Slipping into Chaos Power-Haus, Joni Fuller

Не раздумывая ни секунды, Чонгук влетел внутрь, чтобы помочь ей, и когда напоролся на самого высокого из оставшихся, тот от неожиданности выстрелил куда-то в сторону. Чонгук, как учил его Хо Юль, ударил несколько раз локтем в солнечное сплетение, затем куда-то в грудь, тот захлёбываясь воздухом, согнулся по полам, но через короткое время придя в себя, смазано ударил его по лицу, разбив ему нос. 

Прозвучал ещё один выстрел, но Со Хи не сдавалась. Она била наотмашь, с дикой силой, тяжёлой рукояткой пистолета по лицу второго солдата, пока тот не рухнул, закрывая голову руками. И чуть погодя к ним присоединился запыхавшийся Нам Гиль, вооружившись тяжелой чугунной кочергой. Он бросился на помощь Со Хи, пытаясь оттеснить третьего солдата.

— Чонгук, беги! — отчаянно, срывая голос, прокричала она, когда в комнату ворвалось ещё несколько человек, перекрывая все шаги отступления. — Они пришли за тобой!

Но выход уже был наглухо загорожен, а силы почти иссякли. Прозвучал ещё один выстрел, и пытавшийся высвободить Со Хи, Нам Гиль, рухнул на пол. Со Хи увидев его пронзительно вскрикнула, но было уже слишком поздно. Она яростно кинулась вперёд, чтобы достать пистолет, но один из мужчин хладнокровно пнул её сапогом прямо по голени. Со Хи споткнулась, и издав болезненный стон, упала на пол.

— Они вам ничего не сделали! — истошно закричал Чонгук. Он и сам не знал, откуда в нём взялась такая слепая храбрость перед лицом людей, которые только что убили Нам Гиля. — Отпустите её! Она ни при чём!

Но никто его не слушал. Мужчина, пропустив мимо ушей все его слова, пнул её прямо по животу, затем безразлично заехал носком ботинка прямо по голове, в область глаза, и от пульсирующей боли она зажмурилась, издавая сдавленный стон. Наблюдать за этим Чонгуку было невыносимо. Он вспомнил свою маму, как долго военные над ней измывались, как жестоко они её избивали. В груди появилась горечь. Ничего не изменилось! Прошло столько лет, он вырос из восьмилетнего ребенка в совершеннолетнего мужчину, но до сих пор не мог никого защитить. Он остался таким же беспомощным пленником, каким был тогда.

— Не трогайте её, умоляю! — надрывно взмолился он. Но его будто бы не слышали. 

Мужчина продолжал её пинать, пока она пыталась прикрыть своё и без того хрупкое тело дрожащими, бессильными руками. Никто не заслужил к себе такого отношения. Очередная попытка Чонгука броситься к ней обернулась крахом, и к тому моменту, когда военный поднес к её голове ствол, обездвиженный он, оказался зажат в чужой хватке. Ему оставалось только безмолвно молить о пощаде, чувствуя, как от страха пульсировало в висках, как обильно кровоточил его нос. 

— Пожалуйста, не убивайте её! — прокричал он. — Я сделаю всё, что вы скажете! Заберите меня, можете пытать сколько хотите, но только не убивайте её!

Военный, державший ствол у виска Со Хи, медленно обернулся к нему лицом, которое выражало лишь абсолютное безразличие. 

— Приказ Лидера, — лишь хладнокровно ответил он. — Ничего не могу поделать, парень.

Чонгук судорожно задержал дыхание. Взгляд невольно упал вниз, на Со Хи, и в ту секунду, когда он посмотрел на нее, из её глаз потекли слезы. В тот же миг раздался оглушительный выстрел. 

Они убили её. 

Так жестоко... Чонгук несколько раз моргнул, чтобы убедиться не приснился ли ему кошмар, но Со Хи лежала там. Напротив него. На ковре. Её чёрные волосы разметались, и в прошлом  живое и прекрасное лицо, теперь стало ужасающе неподвижным. Она больше не улыбалась, и уже никогда не улыбнётся. Чонгук рухнул бы на колени, если бы его не держали.

Как же теперь ему себя простить? Нет, хуже. Гораздо хуже. Простит ли его Тэхён? Ведь он так дорожил ею...

Чонгук не мог шевелиться. Но зрачки то и дело судорожно бегали по комнате. Кровь расползалась по полу, и от одного только вида к горлу снова подступила тошнота. Военный, словно обращаясь с мешком, резко схватил её за волосы и оттащил от входа, без всякой церемонии опрокинул её тело. И в ту секунду, когда Со Хи оказалась лежащей на спине, полуобнажённая в разорванной ночной сорочке, Чонгук увидел, как из под тонкой тканью выпирал живот. Неужто... она была беременна? Не выдумано беременна, как она лгала в прошлом, а по-настоящему.

В голове пронеслись слова Нам Гиля, сказанные Тэхёну в тот вечер:

«Госпоже сегодня утром стало дурно, в обед она отказалась от еды, а к вечеру потеряла сознание.»

А затем словно по щелчку: 

«Всё так завертелось, что когда все узнали о моей "беременности", я была в шагу от расстрела. А он пришёл как ни в чём не бывало, распустил всю охрану и забрал меня, будто я всё выдумала и проблема совсем пустяковая...»

Чонгук поднял глаза на военного.

«Приказ Лидера. Ничего не могу поделать, парень. »

В это было так тяжело поверить, но если она была беременна на самом деле, да еще и, вероятно, от сына политика, вероятно это стало политической катастрофой для Лидера. Это объясняло всё: всю эту бойню, весь этот ужас...

— Вставай! — приказал ему мужчина. — У нас не так много времени. 

Чонгук не сразу понял, что мужчина обращается именно к нему. Всё вокруг двигалось рывками. Разбросанные вещи. Тени от силуэтов. Тело Со Хи, на которое он по-прежнему смотрел, не мигая. Как же ему хотелось лечь рядом, дрожащими пальцами закрыть ей глаза, безмолвно попросить прощения за то, что не смог спасти, но чьи-то руки резко подхватили его под локти и дёрнули вверх. Мысли рванными лоскутами, пробивали изнутри череп, и ему с трудом удалось удержаться на дрожащих ногах. Чужие пальцы вцепились в ткани его рубашки, с силой потащили к дверям. Запах пороха резал горло. Взгляд невольно упал на пол и он снова увидел кровь — густую, тёплую, такую похожую на ту, что уже много дней снится ему ночами. 

Гамбит.

Чонгуку так хотелось верить, что он оставил это там, среди серых стен и мёртвых людей. Но смерть никогда его не отпускала. Она только ждала следующей встречи.

Они прошли к коридору. Ноги цеплялись за пороги. Позади скрипнуло тело Нам Гиля, когда его перетягивали куда-то под стену. Ему хотелось закрыть уши, чтобы ничего не слышать, закрыть глаза, чтобы не видеть, в лучшем случае стереть себе память. 

Военные переговаривались короткими отрывистыми фразами. Его снова толкнули вперёд, и он, почти не сопротивляясь, спустился вниз. Тело слушалось чужих рук лучше, чем его собственных, разбитых мыслей. На лестничной площадке один из солдат резко развернул его лицом вниз, прижимая к стене. Чонгук не успел даже вдохнуть, когда внезапно понял, что вот он... его конец. Его сейчас убьют. Здесь. Как собаку.

И в ту же секунду внутри него что-то надломилось окончательно. Пока военный удерживал его за плечи, прижимая к стене, Чонгук, увидев под собственными ногами складной нож, покачнувшись вперед, незаметно подобрал его. Должно быть, уронил Нам Гиль, когда пытался перегородить ему путь. 

Они убили Со Хи. И её тело, носившее в себе ребенка, лежит сейчас наверху. Чонгук почувствовал, как мир под ним снова качнулся. Разум затопила невыносимая, жгучая несправедливость. Они убили Со Хи. Убили её. Как же они могли убить её? Как же... 

Когда мужчина обернулся к выходу, отдавая приказ кому-то на улице, Чонгук, не думая, рванулся вперед, и вонзил нож прямо ему в грудь. Так пусть же и его тоже убьют! Он не станет жалеть, если умрет здесь, отомстив хотя бы за одного.  Военный даже не успел выдохнуть — только хрипнул, хватаясь за кровь, что мгновенно потекла сквозь пальцы. Чонгук толкнул его плечом, чтобы тот не повалился на него, и отступил назад.  И пока остальные солдаты не схватились за оружие, он инстинктивно метнулся в бок, цепляя стену плечом, и боль полоснула по коже. Он пробежал через узкий коридор, повернул к кухне, где был запасной выход. 

 Позади раздался чей-то крик. Послышалось несколько выстрелов. Пули били в стены, срывая штукатурку, но Чонгук всё бежал. Он даже не понял, как вылетел на кухню. На полу валялась чья-то сумка, разорванный фартук, разбитые тарелки.

Запах газовой плиты смешивался с запахом крови, и его чуть не вырвало.

Он раскрыл двери, и в лицо ударил холодный ветер. Воздух резал горло, лёгкие скручивало от боли, и стоило ему переступить порог, как впереди появился один из военных, нацелив на него пистолет. 

— Ты действительно думал, что мы не знали про служебный выход? — спросил он с усмешкой. — Какой же ты наивный всё-таки парень.

Чонгук чуть затормозил. Оглянувшись, он увидел, как за военным стояла вторая машина, и ещё двое вооруженных солдат, которые блокировали путь к воротам. С ножом в руке, весь в чужой крови и пороховой гари, он стоял как вкопанный.

Выхода не было. Ни на свободу, ни к смерти, которую он хотел заслужить...