Глава 15

Тор Андерсон.

Тень прошлого лежала на мне тяжелым, липким одеялом. Раны, нанесенные временем, не заживали, зияли черными дырами в моей душе, из которых постоянно сочилась боль. Смерть родителей – это был не просто удар, это был катаклизм, который разрушил мой мир, оставив после себя лишь пепел и выжженную землю. В тот ужасный период, хоть какая-то поддержка была, хоть кто-то держал за руку, помогая не упасть в пропасть отчаяния. Сейчас... сейчас все иначе. Джейк, мой лучший друг, но и у него свои проблемы, завалы, сваливать на него еще и свои... невозможно. У меня есть Сэм, Уильям, Дамир, много знакомых, но я... я отгораживаюсь от них стеной, замкнут, недоступен. Единственные, кому я мог довериться, кому открывал свою душу, были мои родители,Джейк... и Дилара. Только они видели меня насквозь, знали о моих страхах, о моей боли.

Дилара... Само имя ее вызывало в груди не просто стук сердца, а яростный, болезненный бунт, неконтролируемую бурю эмоций. Я сглотнул, чувствуя, как горло пересыхает от накатывающего кома. Я не был с ней честен, я предал её, и эта ложь, это предательство, съедали меня изнутри, отравляли каждую клетку моего существа. Злость на себя, на того, кем я был, была такой острой, что хотелось закричать, разрушить все вокруг, лишь бы избавиться от этого жгучего чувства. Я жалел об этом, о том споре, о том ужасном пари, тысячу раз. Каждый день, каждый проклятый день, я проживал это предательство заново, словно искупление, которого не было.

Память услужливо подкинула кадры нашей последней встречи – в нашем любимом парке, под проливным дождем, под раскатами грома, которые, казалось, отзывались в моей собственной душе. Её слова, пропитанные горечью и отчаянием, пронзали меня, как зазубренные ножи:

«Ты чертов трус и предатель!» — каждый слог был обвинением, каждая интонация — оскорблением, которое я заслужил.

«Я бы никогда бы не поступила так с тобой.» — Эта фраза словно раскаленным железом прижигала мою совесть, напоминая о той глубине её чувств, которую я растоптал.

«Каждое "я люблю тебя" от тебя теперь звучит как удар ножом в спину.» — И эта боль... Эта нестерпимая, жгучая боль, которая разрывала меня изнутри, пронзала насквозь, оставляя после себя лишь пустоту и отчаяние. Она была невыносима, непреодолима, и я лишь бессильно сжимал кулаки, пытаясь хоть как-то сдержать эту лавину чувств, стиснув зубы от бессильной ярости к самому себе.

Я не заслуживал её. Она была достойна всего самого лучшего, а я... я был ничтожеством, предателем, трусом, который не смог оценить тот бесценный дар, который был у меня в руках. Она права. Каждое слово её было истиной, жестокой, неизбежной истиной.

С этими мыслями я сжал в руке кулон. Золотистый металл, форма сердца, немного приплюснутая, изящная. Он был отполирован до зеркального блеска, и в лучах заходящего солнца играл всеми оттенками золота. Внутри, на маленькой, закреплённой пластинке, была наша фотография. Мы улыбаемся, обнимаемся, счастливые, беспечные... Дилара сделала этот снимок незаметно, как она часто делала. Этот кулон был символом всего того, что я потерял, всего того, что я разрушил.

Вспоминая ту ужасную ночь, когда она узнала правду, я снова почувствовал жгучую боль. Она швырнула кулон мне в ноги, глаза её были полны боли и презрения.

«Этот кулон был символом нашей любви, но теперь он только напоминает о предательстве. Я больше не хочу его носить.»

Я сглотнул, сжимая челюсти. Я пытался выбросить этот кулон, но не смог. Это единственное, что связывало меня с ней, кроме множества фотографий в галерее моего телефона, которые я пересматривал ночами, в надежде вернуть хотя бы крупицу того, что было утеряно безвозвратно.

Я потерял всё. И с каждым днем становилось всё хуже. Прошлое не отпускало меня. Сегодня – годовщина смерти родителей, два года... два года, как их нет. А я всё ещё не мог принять этот факт. Сегодняшний день должен был быть тихим, полным скорби и воспоминаний. Но мой единственный родственник, мой дядя Марсель, решил устроить мне очередную пытку.

1 час назад.

Я уже собирался выйти из дома, как услышал знакомый звук ключа в замке. Марсель. Его появление остановило меня, словно удар током. Он был пьян, лицо его было красное, глаза — бешеные, налитые кровью. Его злоба была заметна даже сквозь алкогольное опьянение.

— Ты щенок, — процедил он сквозь зубы, каждое слово было пропитано ядом. — Тебе не стоило появляться на свет.

Я знал это. Лучше бы меня и вправду не было.

— Отдай мне документы на компанию отца, — прорычал он, голос его был груб, жесток. — И всё состояние.

— Нет, — ответил я спокойно, стараясь сдержать накатывающую ярость.

— Что ты сказал?! — Марсель зарычал, лицо его стало ещё краснее, весь его вид говорил о накаляющейся ярости.

— Я сказал, что ты ничего не получишь, — повторил я, голос мой был спокоен, но в нём уже сквозила сталь.

— Неблагодарный мусор, — прошипел он, — весь в отца и мать... такой же биомусор! – Эти слова стали последней каплей.

В этот момент я сорвался. Я набросился на него, схватив за шею. Я прижал его к стене, душа моя кипела от бешенства, от ненависти, от боли, которая накопилась за эти долгие годы. Марсель пытался сопротивляться, бормотал что-то невнятное, но я не ослаблял хватки. Я сдавливал его шею, чувствуя, как мои пальцы белеют.

— Ты можешь говорить обо мне что угодно, — прошипел я ему в ухо, голос мой был глух от ярости, — но только не о моих родителях. Или ты умрёшь самой мучительной смертью. Я убью тебя любой ценой. Даже если сяду в тюрьму. Мне уже нечего терять.

Я резко отпустил его. Марсель, с презрением и страхом в глазах, с третьей попытки поднялся на ноги и, пошатываясь, выбежал из дома. Я остался один, в тишине своего дома, один наодин со своей болью, со своим прошлым, и со своим будущим, которое оставалось таким же темным и неопределенным, как и всегда.

* * *

Прошло уже около часа с тех пор, как Марсель ушёл, оставляя за собой шлейф злобы и едкого алкогольного запаха. Я всё ещё сижу, завороженный блеском золотистого кулона, который держу в руках. Металл тёплый, почти живой, словно хранит в себе отголоски её тепла, её прикосновений. После ухода Марселя я, тяжело дыша, направился в кабинет отца, в старую, деревянную тумбочку, ту самую, которую он всегда запирал на ключ. Внутри, среди пожелтевших фотографий и других памятных вещей, лежал этот кулон – единственная оставшаяся связь с Диларой, последнее напоминание о том, что было. Я провожу пальцем по гладкой, отполированной поверхности, чувствуя, как в груди снова поднимается волна боли, смешанная с горечью и отчаянием.

Я глубоко вздыхаю, пытаясь успокоиться. Сижу так, погружённый в раздумья, держа кулон в руках, как некий талисман. Мысли кружатся вихрем, бросая меня из одной крайности в другую.

Что, если бы я не заключил того ужасного пари? Были бы мы вместе? Были бы мы счастливы? Или боль была бы всё равно такой же невыносимой? А может, даже сильнее?

Нет, лучше не ворошить прошлое. Глупость, трусость, предательство – все эти слова словно ядовитые стрелы пронзают меня насквозь. Я чувствую, как ярость к самому себе смешивается с безысходностью и горьким сожалением. Я резко вздыхаю, и, не желая больше мучить себя, аккуратно кладу кулон обратно в тумбочку. Нужно идти к родителям. На кладбище. Сегодня я задержался дольше, чем обычно. Дольше, чем когда-либо. Это чувство вины давит на меня, как тяжёлый, ледяной камень.

* * *

Воздух на кладбище густой, влажный, пахнет прелой листвой и сырой землёй. Тяжёлые тучи висят низко, заслоняя солнце. Старые деревья, как иссиня-чёрные фигуры, стоят неподвижно, их ветви, словно корявые руки, тянутся к небу. Каждый камень, каждое надгробие – холодные и безмолвные свидетели вечности. Тишина здесь глухая, давящая, нарушаемая лишь шорохом ветра в ветвях и стуком моего собственного сердца. Я чувствую, как ощущение безысходности сжимает мне горло, хочется кричать, но голос застревает где-то в глубине.

Я подхожу к памятникам родителей. И тут я вижу её. Дилара. Сердце пропускает удар. Я насторожился. Я решил подойти тихо, стараясь не потревожить её. Шок, удивление, вина, и снова острая, резкая боль пронзают меня насквозь. Вдруг, её тихий, дрожащий голос прорезает глухую тишину кладбища:

— Мне больно даже говорить о Торе... – Она делает паузу, и ее голос срывается. — Но я хочу, чтобы вы знали, что ваш сын... что Тор до сих пор помнит вас... любит вас...

Я сжал кулаки до побеления костяшек. Боль невыносима. Удивление сменяется ошеломлением, затем – приступом острой боли и вины. Что она здесь делает? После всего... Она никогда не приходила сюда после того... после моего предательства. Или всё-таки приходила?

Её слова прерывают поток моих мыслей. Она всё ещё не замечает меня.

— И... даже если я и Тор сейчас не вместе... я надеюсь... надеюсь, что он найдёт ту, с кем сможет отпустить вас, принять вашу потерю, и будет по-настоящему счастлив... Потому что со мной он не смог...

Буря эмоций обрушивается на меня с новой силой. Агония. Сердце разрывается на части. Как она, после всего, что я ей сделал, может желать мне счастья? С кем-то другим? Эта мысль, подобно ножу, вонзается в самое сердце, вызывая нестерпимую боль. Вина, сожаление, отчаяние накатывают волнами, смывая всё на своём пути. Я один на один со своим обманом, со своей трусостью, со своей неспособностью оценить то, что было у меня в руках. Каждый день я расплачиваюсь за свой обман, за каждую свою ложь.

Дилара сидит ещё несколько минут, затем встаёт. Теперь я замечаю букет белых роз, которые она принесла. Она поворачивается, и в этот момент замирает. Испуг, шок отражаются на её лице.

Ярость, бессилие, боль – всё смешивается воедино. Хочется кричать, разрушать, испепелять всё вокруг.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю резко. Голос мой звучит грубо, жестоко.

— Пришла навестить тетю Изабель и дядю Реджинальда... — шепчет она.

А затем молча обходит меня. В первую минуту я стоял, как истукан, складывая пазл. На протяжении года, после расставания с Диларой, кто-то навещал могилы моих родителей. Я замечал цветы, конфеты, свечи... Я сомневался, что это Марсель, ведь его волновали только деньги. Но,все же,я склонялся к мысли, что это он. Но сейчас... сейчас что-то щёлкнуло. Пазл сложился. Моё сердце провалилось.

Всё это время это была Дилара. Дилара.

Сердце сжимается в болезненном спазме. Только сейчас я понимаю, что потерял. Потерял человека, который любил меня по-настоящему.

Я не мог больше стоять на месте. Ускорив шаг, я попытался догнать Дилару. Я увидел её вдалеке, она шла быстро.

— Дилара! — крикнул я ей вслед, голос мой был хриплым от боли и отчаяния. — Стой!

Но она сорвалась на бег. И тогда я тоже сорвался на бег. Я чувствовал, что должен остановить её, поговорить с ней, объясниться, хотя бы попытаться... Хотя бы попытаться исправить то, что я сломал.

Дилара бежала быстро, лёгкими, почти бесшумными шагами, но я всё же успел догнать её. Резко, может быть, слишком резко, я схватил её за руку, чувствуя, как её тело напряглось. Она резко остановилась, врезавшись в меня всем корпусом. В её глазах, обрамлённых густыми ресницами, мелькнуло что-то вроде паники, сменяющейся мгновенной вспышкой ярости. Но всё же, это были её глаза, и они всё ещё были такими красивыми, несмотря на всё.

— Отпусти меня! — прошипела она, слова прорывались сквозь стиснутые зубы, её голос вибрировал от сдерживаемого гнева. Её пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладонь.

Я почувствовал, как моя рука стиснула её слишком сильно, и ослабил хватку, но не отпустил. В моей груди билось бешеное сердце, а в голове лихорадочно крутились слова, которые я должен был сказать. Наконец, я смог выдавить из себя:

— Нет, нам нужно поговорить.

Дилара попыталась вырвать руку, и я почувствовал, как её пальцы скользнули по моей ладони. Она отдёрнула руку с силой, отряхнула её, как от чего-то нечистого, словно моё прикосновение вызвало у неё физическое отвращение. Я сглотнул, чувствуя, как горло пересыхает. Последствия моих ошибок... чему я удивляюсь? Это было неизбежно.

— Мне не о чем с тобой говорить, — отрезала она, голос её был холодным, отстранённым, в нём не осталось и следа той нежности, которую я когда-то знал. Её плечи напряглись, словно она готовилась к бегству.

— Я знаю, — начал я, слова давались мне с трудом, словно я заново учился говорить. Я чувствовал, как покраснело моё лицо, как колотится сердце. — Я облажался. Сильно. Но я хочу это исправить. Дай мне второй шанс. Я стану лучше, ради тебя... Я изменюсь.

Я пытался говорить уверенно, но голос мой всё равно дрожал. Я переживал, как первоклашка, готовящийся к своему первому публичному выступлению. Слова застревали в горле, и я чувствовал, как накатывает волна отчаяния.

— Нет, — перебила она меня, её голос был твёрд, как сталь, не оставляя места для надежды. Её взгляд был ледяным, и я почувствовал, как в груди оседает холодное чувство отчаяния.

— Послушай... — попытался я снова, но она снова прервала меня.

— Ты серьёзно думаешь, что я могу так просто простить тебя и снова довериться? — её голос был полон сарказма, презрения и боли. — Ты дурак, если так думаешь. Ты думаешь, всё так просто? Что достаточно просто сказать "изменюсь", и всё будет как прежде? Ты не понимаешь, что ты разрушил?

Я замолк, чувствуя, как слова, приготовленные мной заранее, теряют всякий смысл. Она права. Всё было не так просто. Я действительно был дураком, думая, что всё можно исправить одним взмахом волшебной палочки.

— Я пообещаю, что стану лучше. Ради тебя. Даже если сейчас ты не подпускаешь меня близко к себе, я добьюсь этого. Пусть это займёт месяцы, годы — я всё равно добьюсь. Я стану тем, кого ты заслуживаешь.

В её глазах мелькнуло что-то, похожее на сомнение, а может, и на жалость. Но оно моментально исчезло, сменившись мрачной решимостью.

— Я больше не та наивная дура, — сказала она, её голос был тихим, но полным горечи. — И нет, Тор, нет больше шансов. Ты всё испортил. Навсегда.

Она грустно улыбнулась – такой красивой, что на мгновение я забыл обо всём, затаив дыхание. В этой улыбке было столько боли, столько усталости...

Она отвернулась и, не оглядываясь, ушла, оставив меня одного наедине с кровоточащим сердцем и гнетущей пустотой. Я смотрел ей вслед, ощущая, как чувство вины и злость на самого себя только усиливаются. Каждая её шаг, уходящий в темноту, казался мне ударом, от которого я не мог оправиться.

Внутри меня бушевали противоречивые эмоции: боль от утраты и гнев на собственную бездействие. Я понимал, что сам виноват в том, что произошло. Мысли о том, что я мог бы сделать иначе, терзали меня, как острые лезвия. Но глубоко внутри, под слоем этой боли и отчаяния, теплилась маленькая, едва заметная искорка надежды.

Я не мог смириться с тем, что всё закончено. Я знал, что у нас была связь, которая не исчезнет просто так. Я всё равно добьюсь её. Я это знаю. Я обязательно добьюсь, несмотря на все преграды и сомнения. Эта искорка надежды стала моим путеводителем в тёмном тоннеле, который я должен пройти, чтобы вернуть её.

——————————————————

Как вам новая обложка книги?🥹Дорогие читатели , я рада сообщить, что создала канал, посвященный моей книге «Шрамы асфальта и сердца». На этом канале вы найдете спойлеры к будущим главам, а также всю необходимую информацию о книге и многое другое🤍

Присоединяемся всее 👇🏻

@jannet_adderli