13 глава

Ванесса кусала нижнюю губу до почти болезненного ощущения, впиваясь зубами в нежную кожу, пока домовой эльф слишком туго затягивал ей прическу. Каждый резкий рывок отдавал пронзительной болью, и казалось, что её волосы вот-вот будут вырваны с корнем. Белый корсет с изящными кружевными вставками был затянут ещё сильнее, чем обычно, превращая каждый вдох в пытку. Лёгкие с трудом наполнялись воздухом, а грудная клетка ощущала себя сдавленной, словно в тисках, не давая телу расслабиться ни на мгновение.

— Ай! — тихо, почти неслышно, вскрикнула Нотт, когда эльф особенно резко дернул прядь у самого виска.

— Терпи, Ванесса! — звонко, с нотками стали в голосе, прикрикнула Матушка, сидевшая рядом и контролировавшая каждое движение эльфа. Её взгляд был напряженным и требовательным. — Один жених и так сбежал от союза с тобой, не хватало ещё упустить второй шанс.

Ванесса заметила, как губы матери скривились в отвращении, словно Жаклин Нотт только что проглотила целый кислый лимон. Она резко вздёрнула свой острый подбородок, отворачивая взгляд от дочери, не желая видеть её укор или слабость. В глазах мисс Нотт на мгновение заблестела влага, которую она поспешно и судорожно сморгнула.

Всего два дня назад мама разбудила Ванессу с ошеломительными, ужасными новостями о том, что жених девушки сбежал. Жаклин Нотт никогда не повышала голоса, считая крик проявлением неподобающего поведения для благородной женщины. Однако порой её слова были настолько ядовитыми и гадкими, что любой крик мерк перед их силой. Тогда Матушка безжалостно обвинила Ванессу в побеге Сириуса Блэка.

И Ванесса в прошедшие дни действительно чувствовала себя опустошенной и виноватой. Как ещё могла себя ощущать девушка, от которой сбежал жених накануне помолвки? Она часами плакала, смотря в зеркало, выискивая в себе недостатки, изъяны, которые, как ей казалось, и стали причиной такого позорного исхода. Её внешность, её манеры, её характер — всё подвергалось суровому суду.

Помолвка с младшим из братьев Блэк, Регулусом, стала для неё единственным спасением, последним шансом восстановить попранную честь семьи. Мама убедительно и настойчиво сказала ей «не облажаться», подчеркнув, что Лорд и Леди Блэк даровали их семье второй шанс. Поэтому Ванесса молча терпела невыносимо тугой корсет, давящие, натирающие туфли на каблуках, которые казались созданными для пыток, и неудобную, тяжелую прическу, стягивающую кожу на голове. Она не имела права подвести семью, не имела права на ошибку.

***

Громкие, кричащие заголовки газет, ядовитые сплетни, проносящиеся шепотом за спинами. Весь магический мир бурлил, полнился слухами и злорадством. Наследник Великого и древнего рода Блэк  сбежал из дома, отрекся от семьи, стал предателем крови — слова, которые разлетались быстрее ветра, облетая каждый уголок волшебного мира. Сириус поставил всю свою семью в до жути грязное и позорное положение. Теперь он был объявлен предателем, и ему не приходится слушать едкие светские сплетни чистокровных завистников, для которых этот скандал стал настоящим поводом для ликования. Теперь все это бремя ложилось на тех, кто остался.

Адара смутно помнила первый день после его побега, словно её мозг стёр все резкие детали, оставив лишь туманные, размытые воспоминания. Но она чётко помнила, как Матушка, её лицо исказилось от ярости и отчаяния, рвала на части все попадавшиеся под руку газеты. В каждой из них пестрели многочисленные строчки и громкие, заголовки: «Наследник Блэк сбежал», «Предатель Блэк», «Сириус Блэк сбежал из-под венца». Она помнила, как мама вовсе перестала разговаривать с ней и Регулусом, словно они тоже были частью этого позора. Кожа её обрела серый оттенок, а под глазами залегли, несвойственные её натуре тёмные круги, выдающие внутренне состояние. Дома воцарилось давящее молчание, никто не смел поднимать эту тему, даже шепотом. Сириуса словно никогда и не существовало в этом доме, его имя стало табу.

Адара чувствовала себя подавленно, словно невидимая тяжесть обрушилась на её плечи. Было невыносимо сложно выразить то, что она чувствовала. Все эмоции смешались в единый клубок: злость на его безрассудство, ярость на предательство, глубокая тоска по брату, грусть от разрушенных надежд и искреннее удивление от его поступка. Как он мог?

Она не могла поверить, что Сириус сбежал. Последние слова, которые он ей сказал, эхом отдавались в памяти: «Я люблю тебя, моя милая сестричка. Никогда не забывай этого, хорошо?» Эти слова теперь казались горькой насмешкой. По ночам ей снился брат, и каждый раз он выглядел всё хуже, всё более болезненно, измождённо, но из раза в раз он произносил одну и ту же фразу, словно пытаясь достучаться до неё сквозь сон. Адара словно ощущала его эмоции, его страдание, и её собственную грудь постоянно сжимала невидимая, ледяная рука, мешая дышать.

Она не могла ни с кем поделиться своими переживаниями. Регулус закрылся в себе ещё сильнее, став ещё молчаливее и отстранённее, чем был, и явно не желал обсуждать побег старшего брата. Родители категорически запретили поднимать эту тему, отсекая любую возможность для разговора. Она лишь выходила ночью на улицу, когда кошмары не давали уснуть, и смотрела на мерцающие звёзды. Адара была уверена, что Сириус делает то же самое, где бы он ни был. Ведь звёзды, именно они, были их единственной связующей нитью.

Его побег случился всего за три дня до окончания каникул. Сплетни разлетелись уже к вечеру того же дня, причём многие уже тогда считали причиной несостоявшуюся помолвку. Было неведомо, откуда они знали столь точные детали, но это было неоспоримой правдой, и теперь мир наблюдал за падением Блэков. Лорду и Леди Блэк ничего не оставалось, как отчаянно броситься спасать свою и без того пошатнувшуюся репутацию. Уже на следующий день после побега Сириуса, за завтраком, который проходил в мёртвой тишине, Орион объявил, что в последний день каникул состоится помолвка Регулуса и Ванессы Нотт. Тон его голоса был ровным, чётким, с ледяными нотками, не допускающими никаких возражений. Адара видела, как Регулус вздрогнул, но ему ничего не оставалось, как молча кивнуть. Никаких слов, никаких криков о том, что он совершенно не знаком с этой девушкой, лишь покорный, смиренный кивок.

За этот покорный кивок Матушка позже тихо похвалила его, её ледяной взгляд смягчился на мгновение. Она сказала, что он — достойный обладатель своего рода, настоящий Блэк, способный ставить долг выше личных чувств. Адара тогда бросила взгляд на младшего брата, пытаясь найти хоть что-то в его лице, но в его глазах не читалось абсолютно ничего, кроме привычной, глубокой отстранённости. Словно за этой маской безразличия скрывалась непроницаемая стена. Когда же Адара, обеспокоенная его состоянием, зашла к нему в комнату, Регулус лишь коротко, отрывисто ответил, что это его долг, и так бы случилось в любом случае, с Ванессой или без неё. Его голос был лишён всяких эмоций. Наверное, он был прав, но от этого осознания Адаре становилось не легче.

В этот день поместье Блэк царило необычайное оживление, а воздух был пропитан напряжением и фальшивой вежливостью. Слишком много людей собралось под сводами родового гнезда, настолько, что обширная, обычно просторная гостиная начала казаться непривычно маленькой и душной. Конечно, Лорд и Леди Блэк не созвали весь магический мир, да и многие из-за столь поспешного приглашения просто не смогли приехать, но тем не менее, гостей было предостаточно. Только одна родословная Блэк составляла внушительный список, ведь на такое важное, хоть и спешно организованное, мероприятие прибыли все многочисленные родственники. Адара была уверена, что ещё вчера они сами с упоением обсуждали постыдный побег Сириуса, а уже сегодня с лицемерными улыбками заключали её в свои приторно-душные объятия. О Сириусе не было произнесено ни единого слова; все, по-видимому, боялись поднимать эту тему, ведь Вальбурга сегодня слишком часто метала ледяные, пронзительные взгляды на присутствующих, готовая разорвать любого, кто посмеет упомянуть его имя.

На Адаре было пышное платье глубокого, насыщенного красного оттенка, сшитое из дорогого, струящегося бархата — наряд, идеально подходящий для такого официального события. Плечи были полностью открытыми, изящно обнажая её хрупкие ключицы и открывая взору нитку молочно-белых жемчужин, покоящихся на груди. Матушка берегла это платье для особого случая, и сегодня был именно таков. На самой Леди Блэк было платье ничуть не скромнее, но гораздо более строгое. Того же глубокого красного оттенка, как и у Адары, но прямого покроя, с акцентными, богато расшитыми рукавами и вшитыми в корсет рубинами, мерцающими тусклым огнём. Адара встречала каждого гостя низким, отточенным поклоном, но когда зал уже был наполнен плотной толпой волшебников, их голоса слились в неразличимый гул, она перестала замечать новых прибывших. В этот момент Адара как никогда отчаянно хотела видеть Рабастана. Ей казалось, что только он мог не закрывать глаза на случившееся, мог по-настоящему поинтересоваться её состоянием, не боясь осуждения.

— Привет, самая чудесная девушка, — его хриплый, но наполненный нежностью голос застал её совершенно неожиданно, раздавшись прямо за спиной.

Адара тут же резко обернулась, её сердце ёкнуло, встречаясь с мягкой, искренней улыбкой парня. На нём был безупречно сшитый, дорогой чёрный костюм, который невероятно ему шёл, подчёркивая его статную фигуру. Шоколадные волосы были аккуратно уложены. Он тут же жестом попросил подать ему свою ладонь, что она с радостью сделала, получив в ответ нежные, почти невесомые поцелуи на своей коже.

— Здравствуй, Басти. Я очень рада тебя видеть, — призналась она, склоняя голову на бок, чувствуя, как напряжение немного отпускает.

— Моей душе очень приятно это слышать, — улыбнулся Рабастан, его глаза сияли. — Ты как? Я не решился написать тебе письмо, вдруг Лорд и Леди Блэк были бы против обсуждения этой темы, — добавил он тише, склоняясь к её уху так близко, что его тёплое дыхание мягко обожгло мочку уха, вызывая лёгкую дрожь.

Адара улыбнулась, ведь именно это ей сейчас и было так необходимо – именно он. Мягкий, тёплый Рабастан, который знал тонкости её желаний, знал, что может и должен ей дать в этот сложный момент. Он был её якорем в этом шторме.

— Я странно себя чувствую, Басти, не могу описать словами, — тихо ответила она, чуть заметно покачав головой. — Ты правильно сделал, что не писал мне, родители не поднимают эту тему, даже упоминание о нём под запретом.

Он кивнул, выпрямляясь и аккуратно, утешительно погладил её по плечу, словно пытаясь передать часть своей силы.

— Ванесса, верно? Откуда эта девушка? Я ранее не слышал о ней, — ловко перевёл тему Рабастан, внимательно вглядываясь в чёткий профиль Адары, которая куда-то устремила свой взгляд, погрузившись в размышления.

— Да, Ванесса Нотт. Они жили во Франции много лет, мой папа давний приятель с мистером Ноттом. Она... очень даже неплохая, — Блэк на мгновение запнулась, подбирая слова. — Мы пару раз общались, правда боюсь, что она слишком мягка для Регулуса, не сможет выдержать его холодный нрав, — Блэк пожала плечами, возвращая взгляд к Рабастану, который внимательно слушал её,  кивнув в конце.

— Я не думаю, что Рег подпустит её к себе ближе дозволенного, а даже если и подпустит, то очень не скоро, — задумчиво произнес он.

Адара не нашла что на это ответить, поэтому лишь кивнула, соглашаясь с парнем, её взгляд снова скользнул по залу.

Регулус был слишком холодным, словно глыба льда. Об него нельзя было порезаться, как, возможно, об острую на язык Адару, но он мог оставить глубокий ожог, если кто-то посмеет к нему прикоснуться. Регул был слишком глубокой натурой, невероятно закрытой, настолько, что некоторые его мысли не знали даже самые близкие ему люди, а может, и он сам. Адаре иногда казалось, что младший брат не доверял никому, кроме самого себя, выстроив вокруг своей души неприступную крепость. Проблемы с доверием у него явно имелись, и об этом прекрасно знали его друзья, которые старались не переходить невидимые границы, которые он так тщательно оберегал.

Даже Барти, с которым Блэк-младший делил комнату в Слизерине и находился, по меркам Регулуса, в очень хороших, доверительных взаимоотношениях, никогда не смел переходить ту невидимую, но жирную черту, которую Регулус установил между ними. Он прекрасно понимал, что к некоторым мыслям и чувствам Блэка-младшего просто нет доступа.

— Адара, привет, дорогая, — словно нежный, обволакивающий шёлк, лелейный голос Авроры мягко окутал Адару.

Аврора, легко лавируя сквозь плотную толпу гостей, подошла к подруге, заключая её в такие крепкие объятия, что Адара уткнулась лицом ей в макушку. Она вдохнула знакомый яркий аромат мяты, которым Аврора всегда пахла, смешанный с нотками чего-то сладкого, возможно, ванили или цветов. Запах был приятным, но в груди Адары уже зарождалось непонятное раздражение.

— Привет, Ав, — Адара сдержанно приподняла уголки губ в подобии улыбки, тут же отстраняясь от подруги, чувствуя, как невидимая стена нарастает между ними.

— Рабастан, привет, — кинув короткий, поздоровалась Аврора, получив в ответ вежливое приветствие. — Как ты? Я была в крайнем шоке от новостей, — её голос понизился до доверительного шёпота, хотя вокруг всё равно было слишком шумно, чтобы их могли услышать. — Причиной же стала появившаяся невеста из Франции?

Авроре не стоило вдаваться в подробности, ведь Адара и так прекрасно понимала, о чем шла речь. Весь магический мир обсуждал побег Сириуса, и у Авроры, как и у многих других, очевидно, были свои догадки о его причинах.

Малфой поправила прядь своих белоснежных, почти платиновых волос, заправляя её за ушко. Сегодня её волосы были собраны в высокий, элегантный хвост и украшены изящной заколкой с голубыми камнями, которые отлично подчёркивали насыщенный цвет её глаз. Её наряд, нежно-розовое платье из тончайшего фатина, только усиливал это ощущение хрупкости и невинности.

Адара почувствовала странные, неприятные ощущения в груди. Словно нотки неприязни, едкого раздражения пронзили её, когда Аврора упомянула Сириуса.

— Он не обговаривал со мной причины своего поступка, — сухо ответила Блэк, её голос прозвучал натянуто.

— Это было ожидаемо, он бы никогда не вступил в брак без чувств. В целом, ты и сама это знаешь, — Аврора коротко улыбнулась, поправляя подол своего платья, её глаза при этом блеснули каким-то странным удовлетворением.

Адара приложила неимоверные усилия, чтобы не закатить глаза, совершенно не понимая, откуда в ней проснулись такие сильные отрицательные чувства по отношению к подруге. Она ощущала себя натянутой струной, и каждая фраза Авроры, казалось, лишь усиливала это напряжение.

— Так устроен наш мир, Аврора, — прошипела Адара, чуть наклонившись к ней. — И да, для Сириуса главной была свобода. Поверь, дело не в том, что в роли невесты ему выбрали не тебя.

От таких прямых слов подруги Аврора вскинула свои тонкие,  тут же захлопав ресницами, словно невинная кукла. Она выглядела озадаченной и немного обиженной, словно Адара намеренно исказила её слова. Слишком тонко Адара, кажется, уловила скрытый смысл, который, возможно, даже не был заложен в словах Малфой, но который ей всё же показался очевидным. Аврора лишь пожала своими хрупкими плечами, которые были открыты благодаря спущенным рукавам платья, её поза стала чуть более закрытой.

— Где Реджи? Я его не видела, хотела поздороваться, — натянув фальшивую, но привычную светскую улыбку, быстро перевела тему Аврора, устремляя взгляд в толпу, словно её не задела резкость Адары.

Её глаза быстро нашли Регулуса, который стоял чуть позади своего отца, почти незаметный, но при этом излучающий какую-то особую ауру. На парне был дорогой, идеально сшитый тёмный костюм, с какими-то особенными, почти незаметными вставками из тёмного, мерцающего материала, благодаря которым он выделялся из толпы, выглядел более взрослым и властным.

Малфой успела сделать лишь шаг в сторону Регулуса, как была поймана за запястье своей подругой. Ледяные подушечки пальцев Адары ожгли фарфоровую кожу Авроры, от чего та вздрогнула и нахмурилась, переводя взгляд с руки на Адару. В её глазах читалось недоумение.

— Прекрати играть с моими братьями, Аврора, — сухо, без тени эмоций, произнесла Блэк, смотря своими стальными, пронзительными глазами в самую глубь, словно выворачивая душу Малфой наизнанку, не давая ей шанса спрятаться.

— О чем ты, Адуш? — Аврора вырвала руку, недоумевая глядя на подругу, её голос звучал растерянно.

— Прекрати строить дурочку, — Адара наклонилась ближе, её слова прозвучали ледяным, едва слышным шёпотом, который, тем не менее, пронзил Аврору до костей. — Негоже проявлять внимание к почти помолвленному парню, подруга.

Авроре на секунду показалось, что вместо Адары, около неё стояла какая-то хищная, ядовитая змея, чей шепот обволок разум, парализуя волю. Она сглотнула, делая инстинктивный шаг назад. Адара же выглядела совершенно обычно: ни один мускул на её лице не дрогнул, её взгляд оставался таким же холодным и непреклонным.

— За кого ты меня принимаешь? — фыркнула Малфой, скрещивая руки на груди, пытаясь придать себе уверенности.

— Мы друг друга прекрасно поняли, — Блэк натянула на лицо приторно-слащавую, но совершенно лишённую тепла улыбку, которая заставила Аврору тяжело вздохнуть.

Не сказав больше ни слова, Малфой развернулась и двинулась в противоположную сторону, подальше от ледяного взгляда подруги.

***

Ванесса Нотт ступала на высоких, тонких каблуках по зеркально-гладкому мраморному полу родового поместья Блэк. Вид её был сегодня безупречен, воплощая идеал чистокровной невесты. Матушка, миссис Нотт, вместе с домовым эльфом крутились вокруг неё всё утро, ни на минуту не прекращая усилий, лишь бы каждая деталь её образа была идеально отточена.

Волосы Ванессы были тщательно закручены в пружинистые локоны, которые мягко обрамляли лицо, а передняя часть была элегантно заколота сзади дорогой, инкрустированной жемчугом заколкой. Корсет молочно-карамельного цвета, украшенный тончайшим кружевом, ужасно утягивал талию, и Ванессе он казался откровенным, излишне подчёркивающим её пышные формы, что вызывало у неё дискомфорт и смущение. Юбка, идеально подобранная по цвету к корсету, струилась в пол, состояла из нескольких слоёв лёгкой ткани и была украшена аккуратно вшитым бежевым кружевом, придающим образу воздушность.

Матушка явно очень хотела показать всю красоту своей дочери, чтобы Ванесса выглядела достойно статуса невесты одного из самых древних родов. Туфли были ослепительно белого оттенка, миссис Нотт достала их из своей личной коллекции. Лакированные, с острым, зауженным носком, они беспощадно сжимали пальцы, причиняя ужасную боль, но кого это волновало? Сегодня Ванесса не имела права на слабость, её единственная роль — безупречная невеста. Белые атласные перчатки, доходившие до линии локтя, были единственным аксессуаром, который оказался Ванессе по душе. Их гладкая, прохладная ткань дарила хоть какое-то утешение в этот душный день.

Она натянула на лице скромную, почти приклеенную улыбку, кивая незнакомым лицам, которыми буквально кишел весь зал поместья. Сотни глаз с любопытством, а иногда и с откровенной неприязнью, рассматривали незнакомую девчонку, перешёптываясь, как только она отводила взгляд. Ванессе было ужасно некомфортно от этого навязчивого внимания. Её щеки залились мягким румянцем, то ли от духоты помещения, то ли от стеснения, но благодаря её карамельному оттенку кожи этого, к счастью, никто не замечал.

Её взгляд быстро выхватил Регулуса, стоящего чуть поодаль, около Лорда Блэка. Признаться честно, он очень красив. В целом, Ванесса отметила удивительную, почти пугающую красоту этой семьи ещё как только их увидела. Острые, словно выточенные черты лица, фарфоровая белая кожа, жгучие чёрные кудри, всегда аккуратно уложенные, и глубокие серые глаза, которые порой пугали своей пронзительностью, ведь смотрели прямо в самую глубь души, обнажая всё, что внутри. Но Ванесса понимала, что чем раньше она с этим свыкнется, тем будет лучше.

Сама Нотт не обладала стандартными аристократическими чертами, столь ценимыми в этом обществе: у неё не было белоснежной кожи, не было светлых, выделяющихся глаз, не было идеально чётких, графичных черт лица. Ванессе казалось, что она знатно терялась среди такого общества, ощущая себя неуместной.

Она, подчиняясь внутреннему импульсу, подходит ближе, и тут же сталкивается с пронзительным взглядом Регулуса. Он осматривает её с ног до головы, его взгляд такой холодный, такой отстранённый, что кажется, по коже Ванессы пробегают ледяные мурашки. Сложно было понять, о чём он сейчас думает, ведь его глаза не отражали ровным счётом ничего, кроме ледяного хладнокровия и непроницаемости.

— Здравствуйте, Лорд Блэк, — Ванесса грациозно приподнимает подол платья, присаживаясь в низком реверансе, немного наклоняя корпус вперёд, в знак глубокого уважения к главе рода.

Лорд Блэк одаривает её взглядом, подобным взгляду своего сына — холодным, оценивающим. Похоже, это у них семейное. Но тут же его взгляд смягчается, и он кивает в ответ.

— Здравствуй, Ванесса. Отлично выглядишь, — произносит он своим глубоким, властным голосом.

Нотт искренне, хоть и слегка робко, приподнимает уголки губ. Глаза её сверкают от восхищения и, возможно, небольшой надежды, которую она испытывает от столь редких, но весомых слов мистера Блэка.

— Благодарю, — тихо отвечает она.

Орион Блэк, словно невидимой нитью, кидает взгляд на своего сына, который понимает его без слов. Регулус, с привычной безучастностью, протягивает руку Ванессе. Та коротко улыбается, вкладывая свою ладонь, обтянутую перчаткой, в его. Он оставляет поцелуй на костяшках её пальцев. Его прикосновения она вовсе не ощущает из-за плотной ткани атласных перчаток, но что-то ей подсказывает, что губы у Регулуса всегда холодные, словно лёд. Он чуть тянет её ближе, и Ванесса тут же делает несколько шагов, вставая по левую сторону от Регулуса.

В этот момент она замечает, как к Ориону подходит Леди Блэк. Такая шикарная, статная, безупречно выверенная в каждом движении, что Нотт не скрывает своего восхищения, почтительно глядя на неё. Вальбурга Блэк коротко, но пронзительно кидает взгляд на сына и будущую невестку, никаких улыбок, никакого намёка на тепло, лишь короткий, оценивающий взгляд. Родители Ванессы, мистер и миссис Нотт, подходят и становятся около Лорда и Леди Блэк, образуя внушительную, влиятельную группу.

— Дамы и господа, — голос Ориона Блэка звучит ровно, чётко, наполненный властью, он вовсе не повышает тон, ведь знает, что его и так услышат. Так и происходит. Гости тут же смолкают, прерывая свои оживлённые беседы и устремляя всё своё внимание к мужчине. — Я безмерно благодарен вам за то, что вы пришли в этот день, ведь сегодня очень важное событие для нашего рода. Я с гордостью объявляю о помолвке наследника моего рода, Регулуса Блэка, с Ванессой Нотт. Этот союз укрепит связи между нашими семьями и принесёт процветание нашим древним родам.

Ванесса ощутила, как ей стало дурно от множества глаз, направленных исключительно на неё. Многие девушки смотрели с явной неприязнью, вовсе не понимая, почему именно она, незнакомка из Франции, стоит на этом месте, рядом с таким завидным наследником. Нотт опустила взгляд, чувствуя, как держать плечи расправленными становится невероятно сложно, а ровная, аристократичная осанка вот-вот рухнет под тяжестью всеобщего внимания. Но она была обязана держаться прямо, показывать свою стойкость.

— Союз между Блэками и Ноттами не заключался более ста лет, поэтому для меня большая честь, что мой сын объединяет новый союз, продолжая нашу чистую династию. Это событие станет новой страницей в истории наших родов, залогом их силы и нерушимости, — торжественно завершил Орион.

Орион коротко кивает, словно давая разрешение гостям выдохнуть. И те тут же начинают сдержанно, но дружно хлопать. Их хлопки эхом разносятся по всему залу, создавая гул, который для Ванессы звучит как нарастающий рокот, отдающийся в висках.

Магические узлы. Родовые заклинания, выходящие из кончиков волшебных палочек. Древняя магия, летающая в каждой нотке воздуха.

Помолвка в чистокровных семьях была куда большим, чем просто обмен кольцами и громкие слова обещаний. Она включала в себя не только торжественное объявление, но и сложный магический обряд, уходящий корнями в вековые традиции. Этот ритуал заключался в сплетении старинными заклинаниями двух родов, чья кровь смешивалась в символическом союзе. Невидимые, но ощутимые магические узлы начинали формироваться, связывая пару незримыми, но непреложными цепями. Эти узы вынуждали их обязательно выполнить свой долг, принять ответственность и непременно заключить брак в дальнейшем.

Помолвка всегда имела свой глубокий магический договор, который заключали главы родов. И только им двоим были известны все тонкости и условия, прописанные не только на пергаментных свитках, но и торжественно объявленные для самой Царицы Магии – Великой Силы, наблюдающей за всеми клятвами и обетами.

И если пергаментные документы можно было разорвать, уничтожить или переписать, то узлы, заключённые с согласия Магии, оставались нерушимыми. Лишь малейшая отклонённость от условий договора, и сама Магия Обязательств незамедлительно брала с нарушителя свою расплату. Это могла быть потеря магических способностей, родовое проклятие, поражающее всех потомков, или даже медленная, мучительная смерть для того, кто осмелился пойти против древних заветов. Невидимые нити судьбы, сплетённые в этот день, становились железными цепями, и за их разрыв приходилось платить самую высокую цену.

***

Аврора в этот раз прощалась с отцом на перроне необычайно долго. Мистер Малфой изрядно волновался за дочку, то и дело поглаживая её по плечу, настойчиво повторяя свои последние наставления: «И вот ещё...» Несмотря на то, что папа пытался скрыть свою тревогу за маской привычного ему аристократического спокойствия и невозмутимости, Аврора прекрасно видела истинные эмоции. Светлые глаза мистера Малфоя то и дело тревожно осматривали переполненный перрон, пока его речь была обращена к дочери. Серебряную трость, инкрустированную змеиной головой, он слишком крепко сжимал, так что костяшки пальцев побелели. Он явно волновался за Аврору, особенно в свете последних событий – позорного побега Сириуса Блэка, который мог повлечь за собой непредсказуемые последствия для всего их круга. Его беспокойство было осязаемым, почти физическим.

Абраксас Малфой предпочёл не поднимать эту деликатную тему дома. Хотя, всё-таки, одна попытка была. Он тихо постучался, с мягким приглашением зайдя к дочери в комнату вечером того дня, когда вести о побеге Сириуса Блэка облетели весь магический мир. Им двоим было понятно – и Аврора, и мистер Малфой уже были осведомлены о громких известиях. У Авроры на прикроватной тумбочке лежало множество смятых носовых платочков, рядом также покоился альбом, в котором хранились её колдофотографии с друзьями, счастливые, беззаботные снимки.

Она даже не пыталась скрыть своей печали, ведь что-то внутри неё словно рухнуло. Юное сердце терзалось за Сириуса от беспокойства: что с ним сейчас, где он вообще, и не грозит ли ему опасность. Мистер Малфой тогда присел на самый край кровати дочери, осторожно и ласково спросив: «Ты в порядке, моя дорогая?» В ответ Аврора лишь пожала плечами, шмыгнув носом, не в силах вымолвить ни слова. Казалось, папа собирал слова в своей голове, желая оказать дочери поддержку, найти нужные утешения, но она его опередила, с едва слышной просьбой оставить её одну. С тяжелым сердцем, но без лишних вопросов, он выполнил её желание.

Мистер Малфой не давал дочери никаких прямых наставлений, не запрещал общение с Сириусом. В его мире это было само собой разумеющимся. Для чистокровной волшебницы было и так совершенно понятно, что не стоит водиться с предателем крови, ведь так?

— Да, папуль, я тоже буду скучать, но мы совсем скоро увидимся, — Аврора склоняет голову на бок, её улыбка кажется немного натянутой, но искренней в своей нежности к отцу. Она умела прерывать его длинные речи, не обижая.

Мистер Малфой хрипло смеётся от того, как корректно и грациозно она прервала его, не дав снова пуститься в поток родительских наставлений. Он кивает, обнимая дочь за плечи, и прижимает её к себе на мгновение.

— Будь умницей, моя девочка, — шепчет мистер Малфой, его голос звучит непривычно мягко.

Аврора целует отца в гладко побритую щеку, чувствуя лёгкий запах его одеколона и отстраняется, забирая из его рук свой дорожный чемодан. Младшая Малфой сразу же заскакивает в вагон, ведь по перрону раздаётся уже второй пронзительный свисток, возвещающий о скорость отправлении, и быстро машет ладонью отцу, провожая его взгляд. Это вызывает на его обычно строгих устах лёгкую, почти незаметную улыбку.

Аврора удосуживается поймать взгляд папы, что он спокоен, и на последок крикнув ему сквозь шум перрона, что любит, ныряет вглубь вагона. Вагон кишит множеством учеников, который пытаются найти свободное купе, толкая друг друга своими чемоданами, громко смеясь и приветствуя друзей. Малфой вздергивает к верху острый, точёный подбородок. И причина вовсе не в её высокомерии, это лишь маленькая привычка, которую она неосознанно унаследовала от старшего брата. Девушка осматривает вагон, выискивая нужные лица, и замечает серые глаза, которые буквально врезаются в её взгляд. Это была Адара Хоть и короткий, но глубокий, пронзительный взгляд подруги тут же напоминает об их недавнем, неприятном разговоре.

Будет верно сказать, что Аврору задели слова подруги. Адара всегда была изрядно прямолинейна, порой даже слишком резко. Сложно было сказать, задумалась ли Малфой глубоко о её словах, считала ли их полной правдой, но осадок в её душе они явно оставили, настырно хранясь в голове и вызывая неприятное жжение. Аврора, не желая продолжать зрительный контакт, разрывает его первой, уводя взгляд в противоположную сторону, как раз замечая нужную макушку – непослушные русые волосы Питера Петтигрю.

Она протискивается сквозь галдящую толпу, случайно толкнув чемодан какой-то третьекурсницы и тут же тихо извинившись. Питер стоит к ней спиной, поэтому Малфой накрывает его плечо ладонью, быстро хлопая по нему. Питер оборачивается, хмуря светлые брови в лёгком недовольстве, но заметив Аврору, тут же возвращает их на место, а его лицо озаряет привычная добродушная улыбка.

— Привет, Пит. Как Рождество? Ты не знаешь, где Сириус? — Аврора тут же заваливает парня вопросами, её голос полон нетерпения и скрытого волнения.

Питер усмехается, убирая с лица чёлку, которая постоянно норовила залезть в глаза. За Рождество она заметно отросла и порой мешала обзору, но Питер, поддавшись общей моде, отстригать её не желал.

— И тебе не хворать, Ав. Рождество прошло очень даже неплохо. А Сириус... — Питер отвечал до боли медленно, как казалось Авроре, специально делая паузы между предложениями, словно наслаждаясь её нетерпением. — Сириус во втором вагоне спереди, кажется, они там с Джеймсом и Римусом.

Получив наконец ответ на желанный вопрос, Аврора тут же поспешила вперёд, не дожидаясь продолжения.

— Какая ты меркантильная, Аврора, ужааас! — крикнул ей вслед Питер, усмехаясь себе под нос, зная, что она всё равно его услышит.

— И я тебя люблю, Пити! — приостановившись около двери следующего вагона, ответила Аврора, посылая другу воздушный поцелуй, прежде чем исчезнуть за дверью.

Малфой резко отодвигает дверь купе, которая издаёт неприятный, протяжный скрип. Она сразу же заходит внутрь, и от её внезапного появления парни в купе смолкают, прервав свою беседу. Римус сидел около окна, на его коленях лежала раскрытая книга, кажется, друзья его только что отвлекли от чтения. Джеймс сидел напротив, держа в руках почти пустую коробку с шоколадными лягушками, его очки слегка сползли на нос.

А Сириус... он сидел рядом с Джеймсом, прислонившись к спинке сиденья. Его волосы не были привычно уложены, чёрные кудри свисали до линии подбородка, немного спутанные и растрёпанные. На нём не было привычного дорогого костюма, которые так любила его Матушка, а лишь чёрные джинсы с модными потёртостями и бомбер, на котором было множество ярких граффити, кричащих о бунте и свободе. Он выглядел... по-другому. Более диким, более настоящим, и в его глазах горел огонь, которого Аврора раньше не замечала.

Он склонил голову на бок так, что чёрные кудри упали следом, почти закрыв ему часть лица, и внимательно, слишком пристально осмотрел девушку с ног до головы. В его серых глазах не читалось ничего, кроме холодного выжидания, он совершенно не желал говорить первым, лишь терпеливо дожидаясь слов от неё.

— Парни, привет, — быстро, почти сбивчиво проговорила Аврора, нервно заправляя светлую прядь за ушко, словно этот простой жест мог успокоить колотящееся сердце. — Сириус... — она оборвалась на его имени, оно неожиданно и быстро выскользнуло с её губ, словно обжигая их. В её глазах мелькнула тень давно таившейся тревоги. — Ты как?

— Не в совершенстве, — Блэк хмыкнул, небрежно пожимая плечами, словно произошедшее с ним было досадной мелочью. — Но лучше, чем было. Определённо лучше.

Он лениво обвёл взглядом купе, задержавшись на Римусе с книгой и Джеймсе, жующем последнюю шоколадную лягушку, словно вовсе не был заинтересован в разговоре с Авророй, избегая прямого контакта. Его безразличие кольнуло её сильнее, чем ожидалось.

— Сириус, — голос Авроры зазвучал чуть громче, в нём проскользнули непривычные, хриплые нотки, выдававшие её скрытое волнение. Она старалась держаться прямо, но внутри всё дрожало от отчаяния. — Я могла бы поговорить с папой, он бы нашёл решение. Он поговорил бы с миссис и мистером Блэками, они бы просто заключили помолвку не с той француженкой, а со мной.

Она смотрела прямо в его глаза, пытаясь найти хоть отблеск понимания или благодарности, но видела лишь стальную непроницаемость.

— Может, конечно, ещё можно что-то сделать... — в её голосе звучала мольба, почти неслышная, но острая.

— Ав, — Сириус остановил её речь, его тон был непривычно твёрд, без тени сомнения. Он даже поднял руку, преграждая ей путь. — Я не хочу ничего делать. И сбежал я из дома не из-за любви к тебе, — эти слова он произнёс медленно, чётко, словно вбивая их в её сознание, — а из-за любви к свободе, которую никто не вправе у меня забрать. Никто. Только не обижайся, ладненько?

Малфой смолкла, захлопнув рот, как ей показалось, даже со звуком, оглушительным в тишине купе. В грудь только что словно воткнули ледяную руку, чтобы медленно, мучительно достать до сердца, не вырывать его, лишь больно уколоть, оставив рваную рану. Девушка ощутила себя ужасно, словно её унизили, хотя он говорил о себе, а не о ней, но каждое его слово звучало как личное оскорбление, уничтожающее её последние надежды. Её щёки вспыхнули румянцем, но это был румянец стыда и ярости, а не стеснения.

Джеймс с Римусом в этот момент переглянулись. Джеймс удивлённо вскинул брови, его глаза расширились, выражая неловкость ситуации, пока Люпин лишь пожал плечами, предпочитая спрятать свой взгляд в страницу книги, стараясь быть незаметным свидетелем.

Сложно было описать, что испытывала Аврора в эти мгновения. Гордость словно окутала всё её тело, натягивая кожу, заставляя позвоночник выпрямиться до несвойственного, почти болезненного состояния.

Гордость, порой казалось, что именно она была главной преградой в любых взаимоотношениях Сириуса и Авроры. Ведь тяжело было двум чистокровным аристократам пойти на уступки друг друга, признать свою уязвимость. И даже если Малфой пыталась это сделать, с тяжестью переступая через себя, Блэк сразу же бил её ногой в спину, заставляя упасть перед ним на колени, чего он постоянно добивался от других девчонок, и что ему в душе, наверняка, чертовски нравилось.

— Да, конечно, без проблем, Сириус. Мы же просто друзья, — Аврора натянула на лицо улыбку, тонкую, как лёд на мартовской луже, которая могла показаться странной и неестественной, если к ней приглядеться внимательнее. В её глазах всё ещё горела обида, но губы слушались приказа.

Блэк, кажется, такого ответа вовсе не ожидал. Его равнодушная маска на мгновение дрогнула, и он даже впервые бросил взгляд на лицо Авроры, задержав его. Всё-таки чистокровную красоту волшебниц не сравнить ни с чем, подумал он, сам того не осознавая. Сириус никогда не понимал, что Джеймс находил в Лили Эванс. Нет, конечно, она была симпатичной, спору нет, но разве можно так сходить с ума по ней, когда рядом есть такие, как Аврора или Адара?

У Лили была достаточно необычная внешность среди маглов: рыжие огненные волосы, глубокие зелёные глаза, её щёчки были усыпаны веснушками. Ни о каких грубых, чётких чертах лица и речи не шло, всё очень мягкое, округлое. Потому Сириусу она казалась слишком простой, лишенной той магии и изысканности, к которой он привык. Ни острых скул, ни белой фарфоровой кожи, ни алого, сочного оттенка губ – ничего из того, что он с детства видел вокруг себя. Блэк рос, видя совершенно других девушек. В чистокровном мире волшебников каждому словно дарованы эти аристократические, красивые, порой даже резкие черты лица. Наверное, для маглов они кажутся слишком грубыми или неестественными, но для волшебников это считалось идеалом, символом рода и силы.

Сириус не услышал, что Малфой сказала напоследок, её слова совершенно пролетели мимо его ушей, утонув в шуме собственных мыслей. Он понял, что она ушла, лишь тогда, когда её лицо пропало из его поля зрения, когда нежные голубые глаза, похожие на васильки, перестали смотреть на него, а пышные ресницы – хлопать. Он просто кивнул, возвращаясь к своему внутреннему миру.

— Сириус, совершенно не обязательно, чтобы, отрекаясь от прошлой жизни, отталкивать тех, кто готов принять тебя даже совершенно иным, — Римус устало вздохнул, его пальцы привычно помассировали переносицу. Голос его прозвучал мягко, но с оттенком скрытого укора, словно он уже не раз повторял эти слова.

Сириус задумался. В словах Люпина, возможно, была непоколебимая правда, но признать её вслух, а тем более принять сердцем, было для Блэка неимоверно тяжело. Побег из дома означал не просто физическое отсутствие; он был равносилен полному изгнанию из Рода, вычеркнут из его древних скрижалей, исключён из чопорной светской жизни, которую он так презирал. В его существовании больше не должно было быть места для ненавистного аристократического общества с его лицемерием и душившими традициями. Казалось бы, он достиг своей, на первый взгляд, столь желанной жизни: полной свободы, дерзкой яркости, безудержной громкости и абсолютного отсутствия страха показать себя с той стороны, которая была бы абсолютно неприемлема для наследника такого древнего и уважаемого рода.

Но за этой бравадой скрывался глубокий страх – страх, что нечто, некая невидимая сила или давно забытое чувство, могло вновь затянуть его назад, пробудив в нём желание вернуться. Это желание, если оно и тлело где-то глубоко в его груди, он предпочитал яростно игнорировать, душить его на корню. Сириус сделал выбор: отречься от всего, забыть даже те редкие, но счастливые моменты, которые он испытывал, когда носил гордое звание наследника Рода Блэков. Просто вычеркнуть их из памяти, словно он никогда и не был частью этой семьи, словно та, его прошлая жизнь, была настолько отвратительной и чуждой, что вспоминать её было и вовсе немыслимо. Это было не просто решение – это была жизненная необходимость, единственный способ обезопасить себя от искушения вернуться обратно, в золотую клетку, которую он так яростно покинул.

— Брось, Римус. Я уже изрёк свою истинную правду, и она не изменится, — лениво махнув рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи, произнес Сириус. В его голосе звучала намеренная беззаботность, призванная скрыть внутреннее напряжение.

Он небрежно расстегнул свой бомбер. Затем, будто невзначай, но с явным намерением привлечь внимание друга, Сириус резко поднял вверх край своей чёрной футболки, обнажая подтянутый, очерченный благодаря тренировкам по квиддичу торс. Однако вовсе не спортивное телосложение привлекло взгляд Люпина. Чуть ниже левой груди, прямо над сердцем, крупным, дерзким чёрным шрифтом была вытатуирована надпись: "Liberté". Римус мгновенно узнал это слово, даже до того, как Сириус произнес его значение.

— Что это?.. — Римус нахмурился.

— Моя первая татуировка, — с едва заметной гордостью, но и с некоторой сдержанностью, ответил Сириус. — Сделанная в честь моей главной любви в жизни – Свободы. Той самой Свободы, за которую я заплатил такую цену.

Он медленно провёл большим пальцем по рельефному рисунку, и по его телу пробежала мелкая, почти электрическая дрожь – отголосок пережитых эмоций. Затем, словно оберегая эту новую, хрупкую часть себя, он резко опустил футболку и скрестил руки на груди, создавая некий защитный барьер, показывая, что тема закрыта.

***

Купе слизеринцев кишило разговорами и оживлёнными спорами. Казалось, за эти рождественские каникулы случилось слишком много событий, которые следовало сейчас обсудить по пути в школу, прежде чем они улягутся в водовороте слухов. И хотя все четверо друзей далеко не были сплетниками в общепринятом смысле, в окружении друг друга они любили смаковать последние новости и гипотезы.

В частности, Барти, казалось, сидел, разинув рот, поглощая каждое слово. Ведь несмотря на чистокровное происхождение, он был не так близок к высшему волшебному обществу, как остальные. Его отец, Бартемиус Крауч-старший, придерживался более свободных, почти либеральных правил, нежели закостенелые чистокровные аристократы. И в целом, Барти с каждым годом всё чётче замечал, что отца его никто особо в волшебном мире не любил, а порой и откровенно презирал за его принципиальность и жёсткость в отношении тёмных магов. Обижало ли это Барти? Вовсе нет.

Барти и сам имел с отцом очень натянутые и сложные отношения, полные недопонимания и взаимной неприязни. Именно по этим причинам многие известия высшего общества, особенно о тонкостях брачных контрактов и династических союзов, он узнавал не из гостиных, а из газет, которые читал запоем, пытаясь понять этот мир, в котором его семья, казалось, занимала двойственное положение.

— Рег, — Барти , сидевший на кожаном сиденье купе, поджав под себя ноги, с интересом слушал рассказ Рабастана и Адары о насыщенных каникулах. Конечно, многие личные моменты останутся между этими двумя, но тем не менее, повествование от этого не становилось менее увлекательным. — Я, конечно, понимаю, что ты не любишь тратить энергию на открывание рта, но может, всё-таки, расскажешь хоть о своей невесте? Мы же не будем сидеть здесь, как болванчики, и ждать, пока ты соизволишь проронить слово.

Регулус, до этого отстранённо вглядывавшийся в проносящийся за окном пейзаж, оторвал взгляд и перевёл его на друга. В его серых глазах мелькнула лёгкая растерянность.

— А что рассказать? — Блэк пожал плечами, его голос был ровным, безэмоциональным. — Мы знакомы-то всего пару дней. Что я могу тебе о ней рассказать?

Крауч тут же закатил глаза, издавая тихий, выразительный вздох. Порой с Регулусом было невыносимо общаться. Его лаконичность граничила с абсолютным отсутствием желания делиться хоть чем-то личным. Барти мог бы рассказать один день из жизни Блэка на книгу из трёхсот страниц, пока сам Регулус ничего примечательного в этом не находил.

— И что? Ты от этого слепым стал? — Барти потёр переносицу, пытаясь сдержать раздражение, но любопытство не позволяло ему оторвать глаз от друга. — Ну, она красивая?

Регулус вдруг задумался, и эта неожиданная пауза затянулась. Ванесса, конечно, не была страшной, совершенно нет. Но в её облике не было того аристократического, идеального шарма, к которому он привык. У неё не было белоснежных волос, подобных лунному свету, нежно-голубых глаз, острых, точёных скул или фарфоровой кожи, сияющей холодным блеском. Она была полной противоположностью тому, на что он смотрел с восхищением.

У Ванессы были гладкие волосы цвета молочного шоколада, которые красиво обрамляли её лицо, большие, выразительные карие глаза, способные передавать множество эмоций, и кожа тёплого карамельного оттенка, слегка тронутая солнцем. Блэк даже успел заметить, что на щечках у неё часто образовывались очаровательные ямочки, когда она улыбалась или смеялась, что было достаточно... милым, что ли, в его непривычном для таких эмоций мире. Но была ли она для него красивой? Соответствовала ли его представлениям об идеале?

— Да, она точно не страшная, — спустя слишком долгую паузу ответил Регулус, наконец выходя из задумчивости и замечая, что на него были за это время устремлены уже три пары пристальных глаз, полных ожидания.

Рабастан отчего-то усмехнулся, прикрыв рот ладонью, чтобы скрыть улыбку. У Адары было достаточно странное выражение лица, что-то среднее между едва сдерживаемым смехом и нахмуриванием, а Крауч рассмеялся в полный голос, качая головой.

— Жаль девчонку, — Барти ударил друга кулаком в плечо, но беззлобно, с искренней весёлостью. — Какой же ей всё-таки достался камень в мужья. Надеюсь, она сможет растопить твоё ледяное сердце, Рег.

Регулуса его слова вовсе не тронули, он лишь спокойно наблюдал за реакцией друзей. Он бы даже мог продолжить диалог, если бы кто-то не открыл дверь в купе, прервав их беседу. Слизеринцы тут же обернулись к входной двери. В дверном проёме стояла четверокурсница с Когтеврана.

У неё были золотистые волосы, хотя передние пряди, выкрашенные в розовый, уже немного смылись, придавая им приглушённый, пастельный оттенок. Глаза были голубыми, ярко накрашенными, с толстым слоем туши и подводки. На ней свисала, словно мешок картошки, ярко-фиолетовая кофта, в сочетании с короткой юбкой, которую из-за длины кофты и не сразу заметишь. На руках позвякивало множество разноцветных браслетов, а на ногах красовались ярко-розовые конверсы. Пандора Розье.

Она нахмурилась, как будто вовсе не ожидала здесь увидеть эту слизеринскую компанию.

— Приветик, — робко проговорила она, быстро меняя выражение лица на более приветливое и нелепо махнула рукой в сторону купе. — Я, кажется, ошиблась. Это какой вагон? — она улыбнулась, хотя её улыбка выглядела немного неуместно, слишком широкой для такой ситуации.

— Привет, Пандора, третий с конца, — Адара, привыкшая к такой эксцентричности, перебросила копну кудрявых волос на правое плечо, кидая короткий, но проницательный взгляд на девчонку.

Пандора тут же заглянула внутрь, внимательно осматривая Адару и искренне, тепло улыбаясь ей. В ответ она получила лишь слабое поднятие уголков губ от мисс Блэк, что по слизеринским меркам было проявлением крайней дружелюбности.

— Адара! Не заметила тебя даже. Спасибки. А то, кажется, я перепутала вагоны, Эвчик с друзьями где-то должны меня ждать, — Пандора пожала плечами, качнув головой, и её браслеты зазвенели. — Кстати, Регул, — она резко обернула голову так, что Барти даже вздрогнул от неожиданности её внезапного движения. — Поздравляю с нынешними событиями. На мероприятии было столько народу, что я не успела подойти к тебе лично, чтобы выразить свои пожелания.

— Благодарю, Пандора, — кивнул Регулус, его тон оставался неизменным, но в глазах мелькнуло что-то похожее на вежливое признание.

— Ну ладно, всем пока, ребят, — она вновь махнула рукой, и её розовые конверсы скрылись за дверью, которая тихо захлопнулась.

— Как её не выгнали из вашего идеального аристократичного мира? — заговорил Барти, вновь устремив взгляд на закрытую дверь, его голос был полон неподдельного изумления. — Она кажется... чудаковатой для чистокровной волшебницы. Особенно с этими розовыми волосами и конверсами.

— Во-первых, Барти, у нас не выгоняют, если человек выглядит иначе, чем другие, — изрекла Адара, бросая на него строгий взгляд, словно читая нотацию. — Хотя, возможно, это не совсем у нас, а скорее... не принято, но ладно. Во-вторых, Пандора славная, хоть ты и прав — она немного чудаковатая.

— Поверю тебе на слово, слизеринская принцесса, — хмыкнул Барти, откидываясь на спинку сиденья.

***

Орион Блэк всем своим видом показывал полную незаинтересованность к персоне, что сидела в кресле напротив него в его домашнем кабинете. Каждый его жест, каждый взгляд, каждый мускул на лице выражал скуку и отстранённость, словно присутствие гостя было для него лишь досадной помехой. На полированной деревянной столешнице стола, выполненного из тёмного красного дерева, стоял стакан с янтарной жидкостью — огненным виски, из которого он уже сделал пару глубоких глотков, пытаясь заглушить монотонность вечера. Галстук был небрежно снять и лежал на спинке стула, ведь за целый рабочий день Лорду Блэку он приелся до тошноты, словно удавка на шее. Его взгляд, обычно острый и проницательный, сейчас казался затуманенным, блуждающим по гравюрам на стенах, лишь бы не пересечься со взглядом сидящего напротив.

Атмосфера в кабинете стояла достаточно тягучая, плотная, почти удушающая, несмотря на то что обычно всё поместье наоборот держало в себе холодный, для некоторых неприятный, но всегда свежий воздух. Сейчас же в каждой потайной нише, казалось, скопилась какая-то необъяснимая тяжесть, которая давила на лёгкие.

Орион Блэк сам по себе был очень холодной натурой, подобно граниту. Его истинных эмоций не видел никто, никогда. Часто он скрывал их даже от собственных детей, считая проявление чувств слабостью. И, казалось, был он таким с самого рождения. Орион был таким же холодным, отстранённым подростком, как и Регулус сейчас: очень умным, мыслящим не на свой возраст, но предпочитающим помолчать, лучше послушать кого-то, нежели говорить.

Лишь Вальбурга, его горячо любимая и понимающая жена, могла увидеть истинные эмоции мужа, прочитать их в мельчайших, почти неуловимых деталях. Она знала, когда он в ярости, ведь если присмотреться, то у него начинали едва заметно подрагивать уголки губ. Когда он был уставшим, под глазами образовывались маленькие, почти невидимые для посторонних морщинки. Только ей он позволял заметить на своём лице эти мелкие, но столь красноречивые черты.

А напротив Ориона, в изысканном кожаном кресле, сидел Аларик Яксли, от одного вида которого мистера Блэка сейчас бросало в тошноту. Эта персона невыносимо его раздражала, вызывая глухое, но постоянное неприятие. Конечно, Орион был прекрасно осведомлён о печальных известиях о смерти сына Яксли. И он прекрасно понимал, что это дело рук его дочери. Более того, мистер Блэк сам позволил ей это совершить, ведь если бы он не хотел, чтобы она действовала, Адара никогда бы этого не сделала. И вроде бы этим всё должно было быть кончено, этот неприятный вопрос закрыт, но отчего-то Аларик сейчас вновь сидел в этом кабинете, нарушая покой лорда.

— При всём уважении, мистер Блэк, — голос Яксли дёрнулся, он небрежно дёрнул щекой уже третий раз за прошедшие минуты, выдавая нервозность. — Но я думаю, что мы вдвоём прекрасно понимаем, что смерть моего сына — это не несчастный случай. Однако, вы не учли тот факт, что о положении вашей дочери в курсе и я, — Аларик не поднимал взгляда, прятал его где-то под столом, боясь встретиться с ледяным взором Ориона.

Лорд Блэк чуть нахмурил тёмные, почти чёрные брови, его взгляд был небрежным, но пронзительным, когда он бросил его на собеседника.

— Что ты хочешь этим сказать? — сухо поинтересовался он, и в его голосе прозвучали нотки сдерживаемого льда.

— Что я могу рассказать это! Что ваша дочь будет опозорена и изгнана из общества, — прошипел Аларик, и в его словах сквозила отчаянная смелость, которую, кажется, он набрал из-за смерти сына. Ведь во что превращаются родители, когда умирает их чадо? Они становятся способны на многое. — Я крайне удивлён вашим поступком, мистер Блэк. Ведь не мне вам говорить, что ваша дочь стала просто ничего не стоящей подстилкой?

Орион резко поднял взгляд, его глаза мгновенно налились свинцовой тяжестью и холодным, смертоносным блеском. Уголки его сухих губ дёрнулись, а челюсть он сжал до такой степени, что она заскрипела, выдавая внутреннее напряжение. Волшебная палочка, что до того была в его руках из-за скуки, теперь была грубо сжата, и её кончик тут же был резко направлен в сторону Яксли, источая едва уловимую тёмную ауру.

— Круцио! — холодно, почти бесстрастно произнёс Лорд, вставая со своего места, и его фигура стала ещё более внушительной, угрожающей.

Аларик тут же издал истошный, громкий стон, пытаясь встать на ноги, но вместо этого они словно расплавились под ним, и он безвольно рухнул на колени. Мучительные судороги окатили его тело, он кричал от боли, извиваясь как змея на дорогом ковре кабинета. Кровь в его венах бурлила, словно пламя, обжигая каждый орган и заставляя кричать ещё сильнее, издавая звуки, полные невыносимых страданий. Адская боль. Такая, что Аларик даже хотел умереть, лишь бы перестать это чувствовать. Давление в его организме резко подскочило, ударяя в голову и заставляя пульс неистово частиться. С носа начала капать алая кровь, пачкая белоснежную рубашку.

Лорд Блэк наконец опустил палочку, но боль в теле у Яксли не утихала. Все его кости словно плавились, и он продолжал стонать, ощущая неудержимую дрожь в теле. Мистер Блэк навис над ним словно скала, его тень полностью поглотила съёжившегося мужчину, вызывая у Яксли инстинктивное желание закрыть себя руками. Орион усмехнулся, его губы изогнулись в тонкой, жестокой линии, и он грубо поставил ногу в лакированном ботинке ему на грудь, надавливая. Аларик издал хриплый звук, ощущая, как кислород перестаёт поступать в лёгкие, отчего глаза его расширились в немом ужасе.

— Знай своё место, ублюдок, — холодно, ледяным тоном произнёс Орион, в его голосе не было ни капли сострадания. — Ты и вся твоя семья и пальца моей дочери не стоите. Раз ты не понял, что вопрос о каких-либо договорах расторгнут окончательно, значит, я буду разговаривать с тобой по-другому.

Орион убрал ногу, оставляя на белоснежной рубашке Яксли отчётливый, грязный отпечаток своего ботинка. Тот сразу же закашлял, пытаясь привстать на локтях. Тело его колотило от страха и остаточной боли, его глаза бегали по кабинету, ища спасения, но находили лишь холодный, бесстрастный взгляд Лорда Блэка.

— Обливиэйт!