Глава 19.

Вечерние сумерки 24 декабря 2013 года. Окраина Галифакса. Великобритания В тот момент, когда миссис Крам упала в счастливый обморок, еще не понимая, что в новом году появится на свет наследник Крам; еще не зная, что Гарри Поттер, некогда лучший друг, с которым она так некрасиво поступила, все-таки решил вернуться домой и стать счастливым; еще не имея понятия, что Эвальд Кригер - сильный боевой маг, опасный соперник и ледяной человек, останется лишь легендой; не подозревая, что у Гарри все же нашлись силы простить и отпустить тех, кто действительно в этом нуждался... мужчина неопределенного возраста шел по промышленной окраине Галифакса. В окутанной снежными хлопьями фигуре вряд ли можно было признать того, кто ровно пятнадцать лет назад аппарировал отсюда в никуда. В болотной зелени глаз нынешнего гостя не было холода Эвальда, равно как и ярких красок жизнелюбивого Гарри. В серебре его висков запуталась плата за собственную жизнь и, как ему хотелось верить, трудное счастье. В достаточно высоком, сильном мужчине мало кто мог признать вернувшегося домой мага-резонатора. Пока все европейские газеты шумели по поводу первого в истории главы ЕСМБ, чье истинное лицо и имя стали известны общественности, усталый человек, былой герой и просто молодой мужчина, забывший на долгие годы о своем истинном возрасте, шел к убежищу летучей мыши, где, как выяснилось, много лет назад оставил свое сердце. Подойдя к маленькому домику в конце улицы, он тяжело вздохнул, даже не пытаясь представить, что ждет его за дверью. Поверил ли Снейп короткому письму, а скорее записке, нацарапанной вчера на листке из маггловской школьной тетрадки, невесть откуда взявшейся в палате госпиталя Святого Вита? «Северус! Профессор! Мистер Снейп! Мой глупый гордец! Когда я приду в рождественский сочельник, не читай газет. Никаких! Они все соврут. Эвальд в тот день исчезнет навсегда... Г. П.»Вытерев руки о подкладку в карманах дорогущего пальто, волнуясь, словно юнец на первом свидании, он постучал. Тихо, едва слышно, все еще боясь увидеть на пороге профессора Снейпа, а не Северуса, который обнажил свою душу и оголил беззащитное сердце, нашептывая Гарри, находящемуся в забытьи, признания в глупости, гордости, трусости и любви. Ядовитого Снейпа, а не Северуса, поддерживающего слабую дрожащую руку Гарри, не способную поднести фиал ко рту, не пролив драгоценного зелья. Северуса, который с неподдельной нежностью и тревогой смотрел на него, когда думал, что его не видят. По ту сторону двери, так же взволнованно вытирая предательски вспотевшие ладони о подкладку карманов неизменного сюртука, стоял тот, кто пятнадцать лет платил за свою глупость и гордыню. Он боялся, что за дверью окажется не тот, кто написал записку на тетрадном листке. Не тот, кому варил бессчетные зелья, чтобы он мог дышать нормально, жить без постоянной боязни, что следующий выдох сделать не сможет. Бесстрашный шпион, не доверяющий неверному, едва слышному стуку в дверь, ждал, что стук повторится настойчивей, запуская его собственное сердце в безумный галоп, заставляя кровь бежать по венам, а его самого жить, а не существовать, любить, а не наблюдать жизнь отстраненным зрителем. Стук повторился, такой же тихий и неуверенный. Хозяин дома вздохнул, набираясь смелости, взялся за ручку и решительно распахнул дверь. И все. Время остановило неумолимый бег. Сердце, пропустив удар, бешено заколотилось, пускаясь вскачь, а руки сжали в объятиях Гарри. Родного, любимого, живого, улыбающегося неизменной застенчивой улыбкой. Его мальчика, славного, сильного, простившего. - Мой, мой, мой... - твердили непослушные губы, спешно блуждая поцелуями по родному лицу, давно избавившемуся от шрама. - Не отпущу... - Не уйду, - успел сказать долгожданный гость, прежде чем его затащили в дом, покинутый много лет назад. Зачем слова и пустые разговоры, если тоскующее сердце так ждало этого стука в дверь маленького домика на окраине Галифакса. Если второе сердце и вторая душа нашли в себе силы простить глупость и гордость хозяина. К черту все. В этом снежном вечере есть только двое, наплевавших на предрассудки и гордыню. Тот, кто сказал, что нельзя простить любимого и любящего человека, не любил. Пусть другие скажут, что они - дураки. Любовь - это труд для двоих. Двадцать шагов для двоих, движение навстречу друг другу, в котором каждый делает свои десять. И пусть на этот путь Гарри и Северусу понадобились долгие пятнадцать лет, полных боли, отчаяния, бессильной ненависти, тоски и безнадежности, медленно сменяющейся хрупкой надеждой на общее счастье. Они вместе здесь и сейчас. Это их предрождественские сумерки в крохотной гостиной, где пахнет травами и почему-то сдобой. Это их путь от расставания до встречи. Это их жизнь. Только их. Блуждающие по телу холодные руки будто в безумии вспоминали, каково прикасаться к бледной коже, мягко, медленно поглаживать шрамы на шее, расстегивать бессчетные пуговицы сюртука, изменившего цвет на темно-синий. Пробираться под рубашку, легкими прикосновениями оглаживать кожу, под которой перекатываются мышцы - пусть не так явно, как тогда, до Сочельника девяносто восьмого, но по-прежнему не давая покоя, вызывая желание поцеловать каждый дюйм кожи, восхитительно пахнущей мятой. Нежные, мягкие губы прочерчивали нестерпимо горячие полосы, неуклонно следуя за руками. Глаза снова влюбленно смотрели только на него, глупого гордеца, почти полностью поседевшего после посещения больницы Святого Вита, когда никто не пытался сдержать или успокоить его, сходящего с ума от волнения за любимого оболтуса. Длинные тонкие пальцы Северуса путались в непослушных волосах его персонального демона-искусителя, прячущегося за маской Мальчика-Который-Выжил. Тихий полувсхлип-полувздох, и профессор сбросил с Гарри пальто, снежинки на котором успели стать холодными каплями. Дьявольские силки рук, вырисовывающие лихорадочные, горячечные узоры, пробирались под мягкий свитер, заползали сладким ядом под футболку. Сомкнувшись на талии любимого, прикоснувшись к его мягкой коже, он пустил по желанному телу табун шаловливых мурашек. Поцеловать за ухом. Как долго он этого хотел, как часто видел в неприлично подростковых для своего возраста снах. Поцеловать и понять, что теряет контроль, уводя Гарри за собой в безумное марево, где есть только они двое, где только их мир, а остальные - за его границами. На остальных в эту секунду плевать. Их нет, никого нет, если рядом - в поцелуях, прикосновениях, поглаживаниях, спешных попытках раздеться - он. Вчерашний мальчишка, непонятным образом перехватив инициативу, почти на ощупь подвел его к дивану в гостиной, потому что до спальни они не дотянут. Неспособный расстегнуть пуговицы на рубашке, он рывком развел полы в стороны, заставляя непослушных малявок разлететься по комнате. - Сожгу этот диван к черту, он узкий, - пытаясь уложить Северуса, прошептал Гарри, целуя каждую черточку уродливых шрамов на шее, всегда скрываемых высоким воротом или пижонским шейным платком. Он неистовствовал и бесновался, словно дикий зверь, выпущенный на волю, оставлял метки на молочно-белой коже любимого. Добравшись до ключицы, укусил так сильно, будто съесть был готов. Услышал шипение, недовольное, почти змеиное, и нежно, невесомо поцеловал место укуса, мягко лизнув, прошептав «прости». В ответ его прижали сильнее, поймали в плен ног, обвившихся вокруг талии. Ног партнера, впервые примеряющего на себя роль покоренного, находящегося в чужой власти. Пока Северус в почти бессознательном состоянии гладил все, до чего добирались его пальцы - макушку, запутывая волосы еще больше, шею, где под тонкой кожей беспокойно пульсировала венка, широкие плечи такого родного и незнакомого Гарри - этот самый Гарри пробирался все ниже и ниже. Проводил языком по груди, прикусывал горошины сосков, безжалостно кружил вокруг них невесомыми поцелуями. Спустившись по трепещущему телу к пупку, мягко лизнул впадинку, чем вырвал у любовника упоительный, несдержанный стон, какого раньше, в жизни «до», никогда не слышал. Тогда, в почти забытом прошлом, Гарри вымаливал ласки, как нищенка на паперти, дарил, как щедрый богатей. Дарил, но не получал отклика на свои подарки. Только сейчас, в музыке упоительных стонов отвечающего на ласку Северуса, он понял, чего не было там. Обоюдности желания, страсти, безумия. Растворяясь в ласках Гарри, его Гарри, Снейп готов был взорваться, распылиться на атомы от столь острого, обжигающего желания, так долго сдерживаемого. - Га-а-арри-и-и, - на выдохе, еле слышно повторял он, поддразнивая партнера, - мо-о-о-й... - Твой, - отвечал ему безжалостный демон, глядя в глаза, опаляя, сжигая, не оставляя шанса на спасение из бездны, в которую они стремительно падали. Спустившись к паху, он лизнул по всей длине давно стоящий член. Медленно вдохнув, захватил в плен губ немаленькое достоинство и утонул в удовольствии, облизывая его и посасывая, доводя партнера до безумия. Добравшись до мошонки, сжал член у основания, не давая находящемуся на пределе Северусу кончить. Нет-нет... рановато, профессор. - Акцио смазка, - отвлекшись от увлекательного занятия, взмахнул рукой Гарри. - За-заклинания, тебе на что? - заплетающимся языком спросил Северус, теряясь в собственном безмыслии. - Любрикусом жидкая получается, противная и не скользит. Мне было бе-е-е, - скривился он. - И вообще, - глядя в глаза любовнику, продолжил Гарри: - не мешай мне веселиться, изверг! * Прикосновение языка к трепещущей звездочке заставило Снейпа потерять остатки слов и мыслей, оставив только стоны и звуки чувственного безумия, в которое повергал его Гарри, целуя заветное местечко, еще никогда не участвовавшее в постельных играх. Но это не игры, это - полет в неизвестность, чувственная невесомость. Любовь, но никак не секс, тем более, не трах. Холодок очищающих чар, и смазанный палец медленно проник в анус; дорожка поцелуев-укусов, поцелуев-меток, поцелуев-бабочек устремилась выше, к незаслуженно забытым соскам, ключицам и шее, на которой надо каждую черточку, каждый шрамик поцеловать, укутать нежностью губ. Заветная точка нашлась, когда второй палец уже вступил в дело, медленно и аккуратно растягивая. Бедра нетерпеливо толкнулись навстречу изуверским пальцам, не дающим разрядки, замедляющим движение всякий раз, когда Северус уже готов был сойти с ума, забиться в оргазме. Третий палец, и снова бедра подались вперед, насаживаясь. - Чертов Поттер... - в полубреду прошептал Северус. - Давай уже, не могу! Хриплый шепот - спусковой крючок, что отпустил на волю безумца, зверя, страстного любовника, неистово подминающего под себя партнера, одним толчком входящего в узкую и жаркую желанную глубину. Острая вспышка боли сменилась чувственным стоном и ощущением наполненности, завершенности, правильности. Нежная рука на члене поглаживала, успокаивала, медленно возвращала к безмыслию, на секунду потерянному в болевой вспышке. Поцелуй в висок - обещание... всего: нежности, страсти, любви... - А-х-х... - полувсхлип, движение бедер навстречу. Разрешающее, предвкушающее. - Дразнишься? - промурлыкал Гарри на ухо любовнику. Северуса хватило лишь на то, чтобы кивнуть и еще сильнее обхватить ногами тонкую талию, поджимая пальцы от удовольствия и нетерпения. - Это ты правильно делаеш-шь, - медленно выходя, растягивая удовольствие, шепнул Гарри, целуя Снейпа за ухом. Северус опять нетерпеливо подался бедрами, пытаясь спровоцировать любовника на действия, а не на чувственную пытку. Спровоцировал. Гарри резко вошел в него и так же резко вышел, проходясь по простате, напрочь срывая оставшиеся тормозные тросики. Он схватил любовника за бедра и перевернул на живот, не позволяя даже подмахивать. Резко вколачивался в податливое, жаждущее тело, извивающееся под ним каждый раз, когда член Гарри задевал заветную горошину. Мир слился в упоенные стоны в крохотной гостиной, заполнился животным криком двух до одурения счастливых людей. Вселенная взорвалась безумным фейерверком одновременного оргазма - шального, невероятного, еще неделю назад казавшегося несбыточной мечтой. Он превратился в реальность здесь - в домике, окутанном снежным покрывалом, на узком диване с неудобной обивкой, о которую Северус наверняка стер колени... - Завтра, все завтра, - пробормотал Гарри, накладывая очищающие чары и призывая плед... ____________________________________________________________ * так говорила Ф.Раневская в роли золушкиной мачехи. Мой. Моя. Мое. Не Дам!И теперь у нашей повторившейся любвиСтанет сроком давности вся жизнь...© К. Меладзе