Глава 14.

Ночь с 30 на 31 октября 2011 года. Хогвартс. Шотландия. Великобритания Старый замок спал. Затих гомон голосов неисправимых шалопаев и тихих ботаников, делавших Хогвартс похожим на растревоженный улей, а старый Филч, словно стоглазый бог ночного неба, ревностно охранял покой замка, следя за нерушимостью тишины, окутавшей коридоры и классы, спальни и гостиные. Лишь в одном узком стрельчатом окне, что днем сверкало ярким калейдоскопом нового витража, горел неяркий свет, нарушая кромешную тьму беззвездной шотландской ночи преддверия Самайна. В нем виднелся ссутулившийся силуэт несгибаемого стойкого солдатика бессмысленной и жестокой Второй магической войны, кавалера множества орденов и обладателя званий, директора Хогвартса, архимагистра зельеварения Северуса Тобиаса Снейпа. В редких минутах тишины перед открытым в любую погоду окном было нечто сакрально-молитвенное, нечто, очищающее мысли от бренного, глупого, сиюминутного. В каждом медленном вдохе человека, смотрящего на шотландский пейзаж свежей весной, зеленым летом, белоснежной зимой или унылой осенью — было успокоение, попытка примириться с самим собой и тем, во что он превратил свою жизнь. Воистину, человек слаб; даже такой жесткий, непробиваемый и безэмоциональный, как Северус Снейп, способен на тягучую, гадкую, как сироп солодки, тоску. Потому что даже он, оглянувшись вокруг, видел выжженное поле, где ни души, ни сердечка хрупкого, которое можно было бы оберегать, словно самое ценное и дорогое в бесконечной Вселенной, ни плеча, к которому можно прижаться. Ничего, никого… Самым мерзким в том, к чему он пришел к своим без малого пятидесяти двум годам, было собственноручное создание пустыни вокруг себя. Выжигание газовой горелкой своего неверия и недоверия, огнем пустых обид тех немногих, кто был дорог. Некому даже показать, что он слаб. Что он — просто человек, запутавшийся в собственных предрассудках, которые считал аксиомами, истиной, не требующей доказательств. Некому посмотреть в зеленые глаза. Посмотреть и понять, что нужен и любим, увидеть в изумрудном взоре веру и надежду на счастье, разглядеть в нем любовь. Столько иронии судьбы, столько ее сарказма и насмешки было в безнадежном, сметающем барьеры чувстве, что накрыло его с головой лишь тогда, когда он собственными руками вышвырнул любимого человека подыхать на морозную рождественскую улицу. В том, что слетевшими с языка словами, словно гвоздями, заколотил путь назад. Похоронил, по сути, того мальчишку, который, наплевав на вражду и непонимание, ядовитое шипение и гневные отповеди, на все сказанные когда-то гадости, безоглядно любил его. Готов был без раздумий отдать жизнь, сердце и, наверное, бессмертную душу ради Снейпа. Он считал порывистого, нежного и страстного мальчишку удобным любовником. Ластится, как книззл, всегда под боком и ничего не требует — поди плохо? Да и что греха таить — ему льстило, что потомок одного из мародеров сидит у него в ногах и преданно смотрит влюбленными глазенками. В какой-то момент Северус начал упиваться своей властью над мальчишкой, о вражде с отцом которого, казалось, забыл проклятой ночью 31 октября 1981 года. А когда профессору надоела беззаветная преданность, он, ничтоже сумняшеся, вышвырнул Гарри, будто поломанную игрушку. В тот Сочельник он ядовито комментировал кулинарные изыски в исполнении Поттера, поедая фаршированного карпа и запивая его Пино Гриджио, не совсем подходящим к этой рыбе. Едко отзывался о запеченном мальчишкой ростбифе и слишком сладком вишневом торте, что Гарри на последние деньги купил для него в Сладком Королевстве. Затем издевательски отправил остатки праздничного ужина в мусор и заперся в лаборатории, увлеченный новой идеей модификации Костероста. Не сомневаясь, что на выпускных экзаменах поставит положенное «удовлетворительно» бывшему любовнику, чье тело столь охотно принимало грубые, порой, ласки. Последовавшую за Рождеством неделю Снейп прожил, будто в тумане. Ведомый исследовательским интересом, он почти не спал и питался лишь кофе с овсяным печеньем, что для него испек все тот же Поттер. Котел кипел, очередная крыса со сломанной лапкой, отловленная Хогвартскими домовиками, сидела в ожидании своей порции экспериментального зелья. А в закрытый от гостей дом ломился Люциус Малфой. Лишь первого января, когда более чем удовлетворительные результаты эксперимента были тщательно описаны, а фиал с образцом закупорен и подготовлен вместе с документами на регистрацию авторских прав для отправки в отдел патентной работы Гильдии Зельеваров, Снейп открыл камин и снял блоки с дома. Потеряв всякую надежду на то, чтобы достучаться до чокнутого ученого, Малфой ранним утром первого января наконец имел счастье весьма неуклюже вывалиться из камина в гостиной дома в Тупике Прядильщиков. Стряхнув пепел со щегольской мантии и оглядевшись по сторонам, Люциус сел в кресло, держа в руках спецвыпуск «Пророка», который, как он догадывался, Снейп не читал. Все поверхности были заняты тарелками с крошками от печенья и пустыми чашками из-под кофе. Понимая, что, судя по темным кругам под глазами, друг не спал несколько дней и не способен на сколь-нибудь внятный разговор, Люциус огляделся, сдвинул грязные кружки, батареей выставленные на журнальном столике, и умостил там газету. Затем поднялся и, прощаясь, произнес: — Пока ты, мой гениальный друг, изобретал что-то безумное и невероятно полезное, один из твоих учеников-победителей бесследно исчез. «Пророк» в кои-то веки почти не соврал при изложении обстоятельств произошедшего. Люциус уже подошел к камину и взял из горшочка горсть летучего пороха, когда Снейп, до перегруженного и утомленного мозга которого дошел смысл фразы, сказанной другом, спросил: — Кто?— Поттер, — ответил Люциус и исчез в языках зеленого пламени. Неаккуратно плюхнувшись в кресло, где только что сидел незваный гость, Снейп покосился на газету в нерешительности. Последние новости, связанные с Поттером, появлялись на страницах британских средств массовой дезинформации, в авангарде которых традиционно выступал «Пророк», в виде потока оскорблений. Мальчишка, потративший свою жизнь на избавление страны от обезумевшего змееуста, мнящего себя бессмертным и всесильным наследником Салазара, такого явно не заслужил. За что Гарри поливали грязью, Снейп точно не знал, хотя смутным червячком в сознании жила мысль о неугодности и ненужности Поттера-правдоруба в послевоенном мире. Герой сделал свое дело, герой должен уйти, стать безмолвным символом, апатично взирающим на бесстыжее беззаконие, творимое теми, кто грелся в лучах его славы. Герой, в силу категоричности своих суждений, не мог смотреть на подобные вещи. Влезал во все суды, оправдывая Малфоя и иже с ним, готовых теперь за Поттера перегрызть глотки кому угодно. Готовых, но не могущих — политическое влияние некогда непотопляемых интриганов было потеряно, а репутация основательно подмочена. Поттер защищал, пытался выторговать для ведомых страхом за собственные семьи людей хоть какое-то смягчение ожидаемых приговоров. Снейп взял в руки газету, зная, что можно даже не читать ее полностью. Хватило заголовка, чтобы понять: его отповедь недельной давности стала пинком, завершившим продуманную кем-то весьма изворотливым кампанию по выживанию Гарри Поттера из магической Британии. «Зарвавшийся герой покинул магический мир», — гласила передовица, подкрепляемая колдографией сломанной волшебной палочки. Рита постаралась на славу… чтоб эту клопиху вонючую Венерина мухоловка съела. Увидев колдографию волшебной палочки, часто лежавшей на прикроватной тумбочке его спальни, Северус впервые испытал омерзение к самому себе. Ни с чем не сравнимое, острое, как гоблинский нож для разделки ингредиентов. Вместо того, чтобы медленно и аккуратно свести отношения на «нет», он унизил ни в чем не повинного мальчишку, разве что с проституткой его не сравнив. Даже когда он обидел Лили, назвав ее грязнокровкой, ему не было так гадко, как сейчас. Слова Гарри набатом стучали в голове. «Мне гоблины подпортили праздник, представляешь, заблокировали мои сейфы…» Недоуменный вопрос, произнесенный шепотом, на выдохе: «Что, прости?» Снейпа в секунду накрыло осознание собственной гнусности. Он отправил Минерве Патронус с вестью о том, что заболел и поплелся в свою детскую комнату, где в далеком прошлом переживал все беды: жестокость отца и его пьяные дебоши, злые шутки сверстников и боль от ссоры с единственным другом Лили. Именно здесь, свернувшись в клубок на узкой кровати, сколоченной Тобиасом для сына, Северус забылся тяжелым сном. Ему снились зеленые глаза, скрытые стеклами глупых очков-велосипедов, пухлые нежные губы, без стеснения произносящие «я тебя люблю», тонкие кисти, огрубевшие за год скитаний по лесам, но дарившие трепетные, почти невесомые прикосновения. В душном мареве сна Снейпу было нестерпимо жарко, он метался, едва не падая с кровати. Ему казалось, что изящные руки гладят его лоб, дарят мимолетную прохладу. Хотелось прижать эти ладошки и не отпускать, но собственные руки стали неподъемно тяжелыми, будто каменными. В беспокойном забытьи он смотрел в авадовые омуты, силясь взглядом вымолить прощение, выпросить снисхождение у их обладателя. В лихорадочном бреду шептал: «Прости… прости… прости…» А глаза — такие живые, озорные, шалопайские — в ответ на его молитвенное «люблю» сковывало вечной мерзлотой. Когда видение стало медленно таять, Снейп выгнулся дугой и распахнул глаза, сопровождая пробуждение истошным: «Не-е-ет!» Он оглянулся вокруг: все те же стены детской, та же узкая кровать и идеальная чистота. В надежде на то, что рядом все время был Гарри, что трепетные пальчики гладили его по лбу, неся кратковременное успокоение и столь необходимую прохладу, что газета с гадким заголовком и безысходной фотографией окажется горячечным маревом, в котором он Мерлин знает сколько пребывал, Северус спустился на первый этаж. Но никого не обнаружил, лишь в крохотной кухне нашел нервно трясущуюся Клокки — домовиху из Хогвартса, присланную бдительной Минервой. — Клокки плохая, — дребезжала эльфийка, — Клокки отвлеклась, чтобы согреть мастеру бульон и не успела к его пробуждению! — Клокки хорошая, — сев на древнюю колченогую табуретку, единственную в кухне, Снейп попытался утешить домовиху, — Клокки сделала мне бульон. — Да, мастеру Снейпу надо выпить горячий бульон, — сказала крошка, протягивая узловатые ручки с кружкой. — Спасибо, Клокки, — разочарованно протянул он, поняв, что прохладные руки были всего лишь холодной тканью, смоченной в травяном отваре, которую эльфийка меняла по мере надобности. А нежные прикосновения — горячечным бредом человека, вдруг осознавшего свою безнадежную любовь, человека, собственноручно закрывшего двери перед носом собственного счастья. — Какое сегодня число? — Десятое января, мастер Снейп, — ответила Клокки и, опасливо глядя на профессора, продолжила: — мастер МакГонагалл просила сказать директору Снейпу, что Гарри Поттер пропал. Что Гарри Поттер совсем ушел. — Я знаю, Клокки, мне принесли газету, — малодушно умолчав о том, что оборвал последнюю нить, связывающую боготворимого эльфами Поттера с магическим миром Британии, ответил Снейп. — Ты можешь возвращаться в Хогвартс. Передай Минерве, что завтра я вернусь в замок. 10 января 1999 года вернулось замурованное льдами сердце, замученное бесчувственностью собственного хозяина. Снейп варил чертовы зелья, искал ритуалы и разрабатывал заклинания, преследуя единственную цель: найти. Найти и попытаться добиться прощения. Найти и никогда не отпускать, как бы ни брыкался, как бы ни отбивался. Найти и вернуть веру в него, в Снейпа. Найти и доказать любовь — такую страшную, невероятную, безнадежную. Только бы найти живым, только бы не наткнуться на холодный гранит эпитафии. Потому что если так случится, можно смело вешать на шею камень и идти топиться в Черном озере. Или искать голодную мантикору и отдать себя ей на съедение, потому как ему — тридцатидевятилетнему гробовщику собственного счастья — и жить-то больше незачем. Бессчетное количество зелий, бесчисленные ритуалы — порой не самые светлые, больше трех десятков изобретенных заклинаний, которые показывали, что объект поиска жив. И письма, письма, письма… неотправленные послания исчезнувшему Гарри, попытки выразить словами то, что так и не сказал, чего не понял, находясь рядом со своим зеленоглазым счастьем. Профессор никогда не боялся собственных желаний. Может, потому, что их не было, или оттого, что желания эти не были сокровенными. Они всегда были весьма прозаичными пунктами, к которым он стремился: мастерство по менталистике, магистерская и архимагистерская степень по зельеварению, окончание бессмысленной войны — все это в большей или меньшей степени зависело от него. В случае с Гарри от Снейпа не зависело ровным счетом ничего. Только когда желание найти и увидеть сбылось — случайно, страшно, при очень неприятных обстоятельствах — профессор понял, насколько безнадежны его поползновения. И если бесплодные попытки разговорить Чарли Поттера не смутили профессора и не умерили его поискового пыла, то встреча недельной давности с самим Гарри взболтала взвесь уныния, покоившуюся на дне души. Заставила понять, что шансы поговорить, не наткнувшись на толстенную стену цинизма, ничтожны. Впервые увидев такого родного, любимого и в то же время такого далекого и холодного Гарри, Северус понял, каково это: ножом равнодушия и безразличия по любящему сердцу. Взглянув в глаза неожиданно сбросившему маскировочные чары магу, он не увидел ничего, кроме безжизненной трясины, надежно укрытой ледяной коркой. Будто в каком-то злом зеркале отразился он сам, только двадцатилетней давности. Безапелляционный, жестокий и неживой, как перемороженная рыба, Гарри не оставил даже крохотной возможности высказаться, выплюнув злые, но до обидного правдивые слова. Как бы ни старался сейчас Северус убедить бывшего любовника и нынешнего возлюбленного в своих чувствах, в своем раскаянии, как бы ни пытался рассказать о собственной неправоте и отчаянной надежде на прощение — все будет тщетно. Волк-одиночка, которым стал Гарри, ни за что не поверит — найдет подноготную, двойное дно, попытку сыграть на светлых чувствах мага-резонатора. Профессору было абсолютно наплевать на Британию и ее судьбу. Еще семь лет назад он понял, почему Учитель называл свою родину гнилым островом. Здесь даже люди прогнили, что уж говорить о самом острове, землю которого они нещадно топчут. Сейчас Снейпу, подошедшему к массивному директорскому столу и застывшему в нерешительности, было важно одно: растопить лед в родных глазах, построить хлипкий мостик над глубокой пропастью обид и предательства, разделяющей его и Гарри. Перед ним лежала исписанная бисерным почерком маггловская общая тетрадь. Почти обычная, но прочитать ее не сможет никто, кроме него и еще одного человека. Захочет ли увидеть написанное некогда порывистый влюбленный мальчик, а теперь мужчина, каменную выдержку которого способны пробить только угрозы в адрес его семьи. Выдержку пестовал Учитель, перед которым сам Снейп преклонялся: Бернхард Кригер был очень сильным боевым магом и лучшим менталистом Старого света, способным играючи разрушить любую ментальную защиту. Злой, едкий и милосердный одновременно, он никогда не имел дело с теми, кто заведомо слабее его. Старик Кригер, от рождения невероятно одаренный магически, никогда не выставлял этого напоказ, зарабатывая влияние не дешевыми играми в «борца Света», а скрупулезной работой по изучению особенностей травмирующего воздействия заклятий, влияющих на психику человека, неважно, маг он или маггл. Бернхард когда-то учил и Снейпа, превратив его из сильного неумехи в аккуратного взломщика чужих тайн и защитника собственных. Несмотря на полукровность и то, что мать его, Эйлин, выжгли из рода Принцев, Северусу был передан родовой талант к менталистике — не иначе как авансом за то, что предстояло вынести. Во время развития своего дара под руководством вредного немца Северус начал сомневаться в правильности собственного выбора и однозначности Света и Тьмы. Именно Бернхард научил его этой «застегнутости на все пуговицы», умению скрывать большую часть эмоций. Всегда скрытный Учитель в переписке предпочитал не распространяться на счет своих учеников — как бывших, так и нынешних. Поэтому Снейп лишь неделю назад понял, что Эвальд Фергессен-Кригер — не просто воспитанник мастера, но его ученик. «Вот ведь, даже по фамилии — Забытый Воин, — размышлял Снейп, оценив иронию Гарри. — Скорее, забытый герой, которого надо было сначала втоптать в грязь, а потом долго и упорно очищать светлый образ в надежде на то, что герой оценит мартышкин труд по достоинству». В ходе странных, зацикленных размышлений Северус решил пойти на отчаянный шаг и направить Учителю несколько страниц из тетради, лежащей на столе. «Если Эвальд и Гарри — одно лицо, значит, Бернхард может хотя бы передать ему письмо», — думал Северус, заканчивая послание к Учителю. Потому что совы с его письмами до Поттера не долетали и возвращались, сбившись с пути. В день тридцатой годовщины гибели Лили и Джеймса Поттеров влюбленный в их сына профессор, слишком поздно осознавший свои чувства, решился отправить ему несколько писем из заветной тетради, снова занявшей место в ящике стола после варварской процедуры вырезания страниц. Страшный подарок.________________________________________________________________________________Душа моя, послушай и не злись.Мне больно от того, что с нами стало.© М.Тишман «Наш танец»