21 глава

Утро в доме Минги началось, как и положено всем добрым утрам, с аромата еды. С кухни доносился мягкий, мерный стук ножа о разделочную доску, щелканье масла на сковороде и звуки кипящего бульона. Тетя Ли, как и всегда, проснулась первой, натянула уютный серый кардиган поверх пижамы и теперь ловко металась между плитой и холодильником, раскладывая тарелки, помешивая кимчи-чиге и укладывая рис в глубокие миски. Воздух наполнился пряным запахом жареного кунжута и морской водоросли, а за окном светло-серое небо робко прощупывало город сквозь утреннюю дымку.

—Дети, а ну быстро вставайте! — позвала она, не оборачиваясь, — Завтрак почти готов!

Из-за угла с лёгким звуком шагов вышли Минги и Со Хен. Первым появился Минги, неуклюже потирая шею, будто после неудобного сна, в свободной тёмной футболке и тренировочных штанах. А чуть позже, почти с крадущейся походкой, показалась Со Хен — в домашней одежде, выданной тётей накануне, с растрёпанными волосами и смущённым выражением лица, будто её застали за чем-то неприличным. Они молчали, не глядя друг на друга, словно боятся, что взгляды могут заговорить громче слов.

Тетя Ли повернулась и приподняла брови.

— Так и будете стоять как истуканы? — фыркнула она, вытирая руки о полотенце, — ну ка пошли умываться! У вас осталось ровно десять минут, пока суп не выкипел и яйца не сварились в камень.

— Да, тетя... — почти в унисон пробормотали они и одновременно направились к ванной.

Как и положено в хорошей дораме — и в лучших традициях смущённых подростков — у самой двери началось классическое:

— Ты иди первая.

— Нет, ты.

— Ну правда, иди, я потом.

— Я тоже потом...

Они говорили вполголоса, переступая с ноги на ногу, словно пытаясь уговорить друг друга на нечто постыдное, хотя дело касалось всего лишь утреннего душа. Их голоса звучали неловко, как будто всё, что случилось накануне ночью, всё ещё стояло меж ними — в паузах, в пониженных интонациях, в сдержанных улыбках.

Тетя, проходя мимо, остановилась, глядя на них поверх очков. Со Хен, чуть согнувшись, сгорбилась ещё больше. Минги почесал затылок, будто пытаясь физически стереть с себя это смущение.

— Что это с вами? — пробурчала женщина, — Как будто на исповеди вас застукали.

Минги подался вперёд, делая решительный шаг:

— Со Хен-а, иди первой, правда. Тебе же еще волосы сушить надо,— и, чуть повернувшись, добавил уже шепотом: — Пожалуйста.

Со Хен в смущении кивнула и юркнула в ванную, быстро прикрывая за собой дверь.

Минги выдохнул, медленно облокотившись лбом о деревянную панель. Его плечи дрожали — то ли от холода, то ли от внутреннего напряжения, а пальцы нервно кусали ноготь. На лице появилась жалкая улыбка — усталая, смущённая и... немного счастливая. Он выпрямился, потирая шею, и, подняв глаза, неожиданно столкнулся с прищуренным взглядом тёти.

— Что? — пробормотал он, немного пискливо. — Почему ты так смотришь?

— Просто думаю... — медленно проговорила она, — с каких это пор вы стали так стесняться друг друга? Вчера же все было нормально.

– Да ничего, теть, не придумывай, – почти простонал тот, дуясь. Тетя лишь прищурив глаза смотрела как тот, не найдя больше что сказать, прошел мимо нее, почесывая затылок.

— Хм... — хмыкнула тётя себе под нос, уходя обратно на кухню, — что-то тут точно не так...

Утреннее солнце мягко просачивалось сквозь оконные занавески, окрашивая кухню в тёплый золотистый свет. Он ложился пятнами на деревянный стол, играя бликами на стеклянных чашках и блестящих палочках. В воздухе витал домашний аромат — пряный, насыщенный, уютный — он напоминал о спокойствии и тепле, которых Со Хен, казалось, не ощущала целую вечность.

Парень и девушка уже сидели за столом, свежие после душа, в аккуратно выглаженной школьной форме. Волосы Минги были слегка влажными на висках, и он машинально приглаживал их, а Со Хен аккуратно поправляла манжеты рубашки, откидывая прядь за ухо. Их взгляды почти не пересекались, но в этой мягкой тишине сквозило что-то новое — как будто они понемногу привыкают к переменам, произошедшим между ними.

На столе стояли глубокие миски с рисом, тарелки с кимчи, тушёными овощами, маринованными анчоусами, яичным омлетом, слегка поджаренными тостами с кунжутом, и дымящейся мисо-суп. Всё выглядело аппетитно, словно с обложки рецептурной книги, но куда важнее было то, как это пахло — тепло, насыщенно, по-домашнему.

Тётя Ли, выставив на стол последнюю миску с кочуджаном и коротко оглянув своих утренних гостей, с удовлетворением произнесла:

— Всё. Приятного аппетита!

Минги и Со Хен, словно школьники перед экзаменом, синхронно повторили за ней:

— Приятного аппетита.

Тётя, помня вчерашний момент за ужином, не стала сама накладывать что-либо в тарелку Со Хен. Но девушка, чувствуя это молчаливое уважение, сама не спеша протянула руку, положила себе немного риса, щепотку кимчи и немного яичного омлета — и начала есть, маленькими, аккуратными порциями, стараясь не привлекать к себе внимание. И всё же Минги, краем глаза наблюдая за ней, заметил это движение. Его губы дрогнули в невольной улыбке, лёгкой и тёплой. Он почувствовал, как что-то внутри расправилось, распустилось — тихая радость и гордость за неё.

Завтрак проходил в уютной, лёгкой суматохе. Тётя что-то оживлённо рассказывала, руками жестикулируя над столом, и то Минги смеялся, то тихо отнекивался, закрывая лицо ладонями от особо постыдных рассказов. Со Хен слушала, иногда смеясь вместе с ними, — сначала робко, потом свободнее. Это было похоже на сцену из далёкого, забытого фильма о семье, которую она когда-то смотрела в детстве.

Мимоходом, почти за кадром, где-то между чайной ложкой кимчи и фразой про забытые перчатки, проскользнула история — как Минги в третьем классе исчез после школы, и тётя в панике бегала по району. А он в это время прятался за школой и кормил бездомного котёнка, найденного утром на дороге. Никто не делал из этого драмы, они даже не остановились на этом надолго — просто вспоминали с лёгкой усмешкой, как будто говорили не о потере, а о чём-то важном, но уже далёком и тёплом.

И именно в этом, в таких недосказанных фразах, в мелькающих деталях, Со Хен чувствовала больше, чем могли бы сказать слова. Вся эта утренняя суета, домашний шум посуды, солнечные пятна на щеках и полу — всё это будто обвивало её шелковой нитью тишины, которой она так долго была лишена. И в какой-то момент она поймала себя на мысли, что не просто улыбается — она счастлива.

Перед тем как уйти, тётя Ли, вооружённая шарфами и заботой, провожала их до самой двери. Минги стоял в прихожей, кривясь, пока тётя натягивала на него капюшон, словно он был всё тем же мальчиком в семь лет.

— Стоишь, как истукан. Снег ведь! Замёрзнешь и простудишься, — ворчала она, застёгивая молнию его тёплой куртки и взбивая шарф так, чтобы закрывал подбородок.

Со Хен стояла рядом, сдерживая смех, но её тоже не миновала забота — тётя поправила ей шарф, разгладила ворот и даже одёрнула край куртки, словно хотела убедиться, что на ней всё сидит как следует.

— Солнце-то светит, а холод пробирает до костей... И ветер северный, — пробормотала она себе под нос, отступая на шаг. — Ладно, идите. И не бегите! Автобус не последний.

Со Хен вежливо поклонилась с мягкой улыбкой, а Минги просто махнул рукой, подмигнув тёте на прощание. И вот они уже шагали вдоль улицы, оставляя на снегу следы рядом друг с другом — лёгкие, почти одинаковые. Пальцы в карманах, дыхание клубится в воздухе, а снег хрустит под ногами.

Скоро они добрались до остановки, и, когда сели на задний ряд автобуса, Со Хен достала из кармана наушники, немного запутавшиеся в проводе. Распутывая, протянула один наушник Минги. Он принял его с лёгкой усмешкой и вставил в ухо.

Они оба откинулись назад, склонившись чуть ближе друг к другу, и прозвучала музыка — тихая, будто шепот утра. Снаружи медленно проплывал город, а между ними, натянутой серебристой нитью, дрожала незаметная миру тишина, похожая на самое спокойное и тёплое чувство — быть рядом.

Автобус ехал вперёд, унося их в новый день. И в этих смешных белых наушниках, что тянулись между ними тонким проводом, было что-то похожее на ниточку — почти невидимую, но крепкую связь, которую каждый новый день только сильнее затягивал между их сердцами.

Школьный звонок разрезал утреннюю тишину, как нож по стеклу — пронзительно, резко, безапелляционно. Ученики начали растекаться по коридорам, словно вода в каменных руслах. Со Хен на секунду задержалась, стоя у окна, где отражалось зимнее солнце, приглушённое тонкой пеленой инея на стекле. Она посмотрела на Минги, который кивнул ей с лёгкой, ободряющей улыбкой — и они разошлись в разные стороны, как расходятся два ручья, стекающие с одной горы.

Со Хен свернула за угол, расправила плечи, сжала в руке ремешок сумки и медленно подошла к своему кабинету. Но стоило ей заглянуть внутрь — как её шаг оборвался, а лёгкая улыбка, ещё оставшаяся от минут с Минги, медленно сползла с лица, будто её стерли пальцами с холста.

За последней партой у окна сидела Чэвон.

Та же осанка, тот же поворот головы — но ни единого взгляда в её сторону. Будто Со Хен была прозрачной. Будто она — пустое место. Чэвон что-то писала в тетрадке, аккуратно, сосредоточенно, с нарочитым спокойствием. Ни малейшего движения, чтобы хотя бы заметить её.

Воздух будто сгустился. Со Хен сглотнула, чувствуя, как в горле будто застрял снежный ком. Сердце едва заметно ёкнуло. Нет, не всё будет так просто.

— Со Хен, ты сегодня намерена зайти в класс или так и будешь у двери стоять? — голос учительницы, строгий и чуть раздражённый, вывел её из оцепенения. Сонхва услышав знакомое имя, автоматически поднял голову, встретившись взглядом с ней. — Извините, — быстро пробормотала она, низко поклонившись, и шагнула внутрь, будто через границу между светом и тенью. Сонхва провел ее своим взглядом, и заметив как та села за свою парту, а позади нее сидела Чэвон, он сразу вспомнил про их недавнюю перепалку. Но парень сразу же отвлекся на учебу, словно и ни о чем другом не думал.

Со Хен молча сев на место, положила сумку на крючок сбоку стола, медленно доставая учебник, ручку, пенал, как будто каждая вещь весила тонну. Она машинально прикусила нижнюю губу, стараясь не оборачиваться, не смотреть назад, но чувствовала — каждую секунду, кожей лопаток — что Чэвон сидит там. И что эта тишина между ними говорит куда больше слов.

«Что теперь?» — промелькнуло у неё в голове. Но ответа пока не было. Только стена. И её глухая, колючая тень.

Краем глаза она заметила: парта Соль Юны осталась пустой. Словно маленькое отсутствие, которое почему-то резонировало слишком громко.

Минута тянулась мучительно долго — словно вязкий мед стекал по стеклу, капля за каплей, задерживая дыхание каждого мгновения. Секунды растягивались, превращаясь в тягучую вечность. Со Хен почти не моргала, не двигалась, чувствуя, как в груди всё теснее сжимается, будто кто-то сжал её сердце пальцами.

И вот наконец прозвучал звонок.

Резкий, будто щелчок по нервам, он ознаменовал конец урока. Со Хен глубоко вздохнула, не решаясь сразу. Её пальцы дрогнули, она медленно повернулась, преодолевая сопротивление внутри себя, и прошептала, почти неслышно:

— Чэвон...

Но не успела окончить. Чэвон, будто только и ждала, как бы избежать этого момента, поднялась с места и, даже не бросив взгляда в её сторону, направилась к двери. Резко, решительно, быстро — слишком быстро. Её шаги отдавались в ушах Со Хен, как удары по пустой комнате.

Со Хен замерла, так и оставшись с приподнятой рукой, будто всё ещё надеялась, что та обернётся. Но Чэвон не оглянулась. Ни единого колебания, ни малейшего знака.

Именно в эту секунду в дверях появилась Минджон, с обычной спокойной улыбкой на лице — она подняла руку, чтобы поприветствовать подругу, но та, даже не сбавив шага, мигом прошла мимо, будто сквозь воздух, будто и её не было.

Минджон, растерявшись, замерла на месте. Её глаза — широкие, удивлённые — метнулись к Со Хен, спрашивая без слов: что происходит?

Но Со Хен лишь медленно покачала головой. Её взгляд был опущен, плечи опущены, будто груз за последние минуты стал только тяжелее. Минджон скорее всего ничего не знала про их ссору, поэтому ее пораженный вид был понятен.

***

Двое девушек сидели в галерее второго этажа — длинном коридоре с широкими окнами, откуда открывался вид на школьный двор, в этот час покрытый блёклым снегом и следами ботинок. Здесь обычно было тише, чем в классах и холле: только равномерное гудение отопления да редкие шаги проходящих учеников нарушали тишину. Скамейка у стены, простая деревянная с металлическими ножками, казалась местом почти уединённым — будто специально созданным для разговоров, которые не хотелось произносить вслух.

Со Хен сидела, сложив руки на коленях, а её голос был сдержанным и почти безжизненным, когда она в двух словах объяснила Минджон, что случилось. Не вдаваясь в детали, не защищая себя и не обвиняя Чэвон — просто рассказала, как было, как всё вышло из-под контроля. Минджон, вслушавшись в её слова, замерла, широко раскрыв глаза.

— Сонхва говорил, что между вами что-то произошло, — шепнула она, почти не веря, — но я и представить не могла, что настолько серьёзно...

Со Хен не ответила сразу. Она смотрела прямо перед собой, куда-то в пространство, будто пытаясь увидеть то, чего уже не вернуть. А потом, с дрожащим вдохом, еле слышно прошептала:

— Я тоже не ожидала... все совсем не так должно было быть...

На мгновение повисла тишина. Минджон, сидя рядом, опустила взгляд, а её пальцы невольно сжали подол юбки. Будто где-то глубоко внутри зародилось чувство вины — тяжёлое и неприятное, как снег, попавший за воротник. Она даже и представить в голове не могла, что они Со хен и Чэвон поссориться. Что еще важно это была их первая ссора... и кажется самая настоящая. Они  — её первые подруги, люди, которые приняли её такой, какой она была. И теперь, оказавшись между ними, она чувствовала себя словно между двумя разбегающимися берегами — не зная, кого обнять первым, чтобы вода снова стала целым.

Минджон, всё так же молча сидя рядом, украдкой посмотрела на Со Хен. Тень тревоги всё ещё лежала в её взгляде, но она медленно, с осторожностью, будто боясь спугнуть чужую боль, протянула руку и мягко взяла Со Хен за пальцы. Тёплое прикосновение оказалось крепче слов.

— Всё обязательно будет хорошо... — прошептала она, и голос её звучал будто в полутоне, — правда. Она наверняка просто... злится, думаю как только перестанет вы обязательно поговорите. Вы же подруги в конце то концов... –неуверенно закончила предложение она.

Со Хен, опустив взгляд, выдохнула сквозь чуть дрогнувшие губы. Её плечи слегка поникли, будто с них соскользнула невидимая маска силы. Она знала, что Минджон говорит это не только ради неё — но и ради себя, потому что та тоже боялась. Боялась потерять их обеих. Хотела верить, хотела склеить.

И Со Хен, медленно подняв на неё глаза, чуть заметно кивнула. Улыбнулась — мягко, почти по-настоящему, хотя в этой улыбке всё ещё оставался привкус фальши. Но именно такой, что не от лжи, а от усталости.

— Вот вы где, — раздался знакомый голос, и на фоне яркого солнца, словно материализовавшись из воздуха, появился Сонхва собственной персоной. — Сейчас же физкультура, тебя искали, Со Хен.

Со Хен вздрогнула, будто из сладкого сна выдернули. Она подняла взгляд — и вправду, звонок вот-вот прозвенит. Хоть в душе и мелькнула раздражённая искра от того, что их с Минджон разговор прервали, но отпираться не имело смысла. Девушка нехотя поднялась с лавки, отряхивая форму, будто выгоняя из складок рассеянность.

— Ага, иду... — пробормотала она.

Но вдруг остановилась, как будто что-то вспомнила, или, наоборот, только что осознала. Брови Со Хен чуть приподнялись, и на её лице появилась та самая задумчивая складка, которую Минджон видела каждый раз, когда та принимала какие-то... сомнительно гениальные решения.

— Сонхва, — обернулась она, — можешь мне помочь?

***

Над школой стоял тихий, морозный день — солнце едва пробивалось сквозь морозные узоры на окнах, а за стеклом хлопья снега медленно оседали на подоконники. Зимний холод хоть и не был лютым, но всё же держался уверенно, заставляя дыхание клубиться в воздухе, а руки тянуться к рукавам.

Из-за погоды урок физкультуры для 3-1 класса, перенесли в спортзал. Просторное, слегка душное помещение с гладким деревянным полом и выцветшими разметками быстро наполнилось шумом, эхом отдававшимся от стен. Сквозь высокие, запотевшие окна заливался тусклый дневной свет, окрашивая всё в мягкое серебро.

Ученики, переодетые в синие спортивные костюмы с эмблемой школы на груди, выходили из раздевалок и собирались группами. Кто-то потянулся к баскетбольным мячам, кто-то — к скакалкам, но девочки почти сразу договорились сыграть в любимую со времён начальной школы игру — перебивалки. Правила простые: двое игроков по краям бросают мяч, а остальные бегают в центре, стараясь не попасться. Весело, шумно и всегда чуть-чуть опасно.

Со Хен застёгивала молнию спортивной куртки, когда вошла в зал, и взгляд её непроизвольно скользнул вперёд — Чэвон уже стояла среди остальных, откидывая назад волосы, не глядя ни на кого. Их взгляды так и не пересеклись. И хоть вокруг было людно, Со Хен почувствовала эту стену, которую та воздвигла между ними, будто вокруг Чэвон стоял прозрачный колпак, куда ей не было доступа.

Сонхва тем временем уже был среди ребят на другой стороне зала — они шумно делили команды для игры в футбол, и голос его иногда выделялся — спокойный, но чёткий.

— Итак, кто хочет первым быть на краях? — прокричала одна из девочек, держа в руках яркий резиновый мяч.

— Я с Чеён! — отозвалась другая.

— Тогда мы все в центр, — указали на остальных, включая Со Хен и Чэвон.

Со Хен встала ближе к краю круга, стараясь не подавать виду, что сердце колотится быстрее. Она ощущала присутствие Чэвон в центре зала не хуже, чем тёплый воздух от потолочных обогревателей. И как бы она ни старалась сосредоточиться, где-то под кожей всё равно жгло — не от страха мяча, а от тяжести невысказанных слов.

Игра началась с громкого хлопка мяча о пол, и зал тут же наполнился криками, смехом и звоном спортивных кроссовок по лакированной поверхности. Девушки, стоящие по краям, перебрасывали мяч друг другу с тем азартом, что бывает только на переменах и на уроках, когда можно забыть про оценки, обязанности и просто смеяться от души. Они не били слишком сильно — игра была скорее весёлой, чем соревновательной. Смех эхом разносился по стенам, кто-то вскрикивал, уворачиваясь, кто-то неловко падал, а потом сам смеялся, вставая.

Но только не Со Хен.

Она двигалась в толпе, будто на автопилоте. В её глазах не отражалось того веселья, что витало в воздухе. Каждый её взгляд — украдкой, мимолётно — вновь и вновь цеплялся за фигуру Чэвон, так близкую физически, но такую далёкую теперь. Та ловко уворачивалась от мяча, чуть наклоняясь, подскакивая, и волосы её будто специально разлетались так, что Со Хен отчётливо видела — она не улыбается.

И когда очередной мяч, совсем не сильный, прилетел с правого края, она его даже не заметила. Удар пришёлся в бедро — лёгкий, но достаточный, чтобы вернуться в реальность.

— Ким Со Хен, аут! — прокричала девочка с края, всё ещё улыбаясь.

Со Хен моргнула, будто очнулась из сна, и слабо улыбнувшись, согласно кивнула и покинула круг. Шла к краю медленно, чувствуя, как в груди поднимается нечто странное — не обида, не раздражение, а что-то хрупкое, будто усталость от самого себя.

Чэвон, не оборачиваясь, продолжала играть... но в тот момент, когда Со Хен отвернулась, та всё же бросила в её сторону короткий, быстрый взгляд. В нём не было злости. Скорее... та самая внутренняя неловкость, напряжение, знакомое только тем, кто потерял с кем-то невидимую связь.

Мяч глухо стукнулся о деревянный пол, затем — звонкое эхо в стенах спортзала, и всё замерло.

Он всего лишь искал глазами Со Хен... и когда заметил, как она стоит одна, опустив плечи, с потухшим взглядом в углу зала, в нём что-то переклинило. Мяч, предназначенный для кольца, вдруг изменил траекторию и — словно вопреки логике — врезался ей прямо в висок. Удар был неожиданным, звонким, и тело Со Хен, словно в замедленной съёмке, качнулось и опустилось вниз.

— Ай! — только и вырвалось у неё, но голос был тихим, словно сквозь вату.

В спортзале воцарилась напряжённая тишина. Девочки с криками испуга бросились к ней, мяч одиноко катился к стене. Тренер, резко свистнув, шагнула ближе:

— Сонхва! Ты чего?! — строго прозвучало, и парень, остановившись на полпути, сжал зубы, виновато опустив голову. И зачем он все это делает, еще раз?

— Простите... — бросил он, сам выглядя совсем не ошарашенным, давая все знаки что сделал он это специально.

Он не приближался к Со хен, не отводил взгляда, но и не делал резких движений. Было видно, что его все равно терзает неловкость и тревога.

— Всё в порядке? — девушка-тренер уже склонилась к Со Хен, проверяя зрачки, приобнимая за плечи.

— Немного... кружится голова, — прошептала та, прикладывая пальцы ко лбу. Мир слегка плыл, звук становился ватным.

— Кто-нибудь, отведите её в медпункт, — вздохнув, сказала учительница, обернувшись на одноклассников.

Но никто не двигался. Кто-то отступил, кто-то опустил глаза. Никто в классе не имел хорошие отношения с Со хен, а после ситуации с Юной и вовсе делали вид что ее нет. В такие моменты Со хен четко понимала, насколько они все умело "играют".

И казалось тогда, когда уже и последний надежды вовсе не оставалась, прозвучал знакомый голос.

— Я... я могу – тихо, почти неуверенно сказала она, на что все повернулись к ней. Чэвон стояла чуть поодаль, глаза её были напряжёнными, губы сжаты. Она медленно подошла, не глядя на Со Хен в упор.

Тренер кивнула с облегчением и указала на девушку.

— Спасибо, Чэвон. Поддержи её, аккуратно.

Со Хен будто бы с удивлением вскинула голову, смотря специально в глаза подруги, в то время как она наоборот отводила. Девушка еле сдерживала победную улыбку, и никому не заметно посмотрела в сторону Сонхва подмигнув ему. На что парень закатил глаза, вздохнув полной грудью. Конечно ей весело, ведь не ей придется сейчас слышать часовую нотацию от тренера Кана.

В медпункте пахло привычно и резко — стерильным спиртом, слабыми ментоловыми мазями и чем-то безличным, как будто сама комната давно перестала быть частью школы, а стала местом, где время всегда идёт медленно. Белые стены, тёплый свет ламп, тонкие занавески между койками, чуть застиранные, но всё ещё аккуратно выглаженные. Где-то в углу еле слышно тикали настенные часы, нарушая царящую тишину.

Одна из коек уже была занята — за шторкой слышался ровный, чуть хриплый вдох, кто-то явно отдыхал после приступа или слабости. Со Хен молча села на ближайшую свободную, поправив под собой простыню. Холод пробрал её даже сквозь форму.

— Подержи это, — сказала медсестра, протягивая ей маленький холодный пакетик, обёрнутый в тонкую ткань. — Не слишком долго, минут десять. Потом — отдых. Если закружится голова, сразу зови, поняла?

— Да, спасибо... — Со Хен тихо кивнула, чуть поклонившись, настолько, насколько позволял ушиб и боль в голове.

Женщина, коротко осмотрев её, ушла, затянув за собой шторку. И в этот момент комната как будто стала слишком тесной. Дыхание стало слышнее, каждое движение — острее. Остались только они двое.

Чэвон стояла рядом, чуть в стороне, глядя на пол, затем на Со Хен, потом снова в сторону. Пальцы её мёрзли, хотя в помещении было тепло. Тело будто бы цепенело от напряжения, взгляд метался, как у человека, стоящего на краю — и не знающего, прыгать или отступить.

В памяти невольно всплыл другой день. День, когда на этом самом месте лежала она — с коленом, перебинтованным в спешке, с растерянностью в глазах, с неуверенностью, которую хотелось скрыть. Тот день, когда Со Хен заступилась за Чэвон, и смогла пойти против Юны, тогда и всё началось. Но в тот раз Со Хен сидела вот так же — сбоку, осторожно касаясь её руки, не как подруга, а как кто-то, кто ещё не понял, зачем ему больно за другого.

Но сейчас всё было иначе. Или должно было быть.

— Ну... раз уж ты в порядке, — наконец выдохнула Чэвон, голос её был тихим и хрупким, как сухой лист бумаги, — я пойду.

Она чуть двинулась к занавеске, и уже протянула к ней руку, когда тонкие пальцы Со Хен легли на её запястье. Словно порыв, словно импульс — инстинктивный, живой.

— Не уходи, — прошептала она.

Голос был тише шороха, но в нём звучало столько сдержанной просьбы, столько боли и чего-то такого... неразрешённого.

Чэвон застыла. Лицо её медленно повернулось к Со Хен. Глаза, полные тревожной, затаённой эмоции, встретились с глазами той, что всё ещё сидела, всё ещё держала её руку, будто боялась, что если отпустит — всё исчезнет.

— Давай поговорим, пожалуйста, — добавила Со Хен, еле слышно, и на секунду закрыла глаза, как будто это слово отняло у неё остаток сил.

Чэвон замерла. Бежать теперь — было бы подло. Слишком поздно для этого и она это прекрасно понимала. Чэвон чувствовала, что всё зашло слишком далеко, и если сейчас снова отвернётся — возможно она упустит этот шанс навсегда. Поэтому она осталась. Просто стояла, неловко, потерянно, опустив глаза в пол, сжала пальцы в кулаки, будто пытаясь удержать в себе всё, что не умещалось в груди.

Со Хен медленно отпустила её запястье, пальцы соскользнули, оставив после себя почти жгучую теплоту на коже. Девушка провела взглядом по её лицу, по её сжавшимся плечам, по несмелому, виноватому силуэту.

— Даже... не знаю с чего начать, — подала голос она, и голос её был мягким, почти хрупким, — В тот ден ...у меня будто земля из-под ног ушла. Когда я увидела Юну в таком состоянии, вся — в грязи, с растрёпанными волосами, испуганная, будто зверёк... Я, правда, чуть не сорвалась. Всё внутри... перевернулось.

Она смотрела в пол, словно там лежал ответ.

— И, да... я винила себя. Потому что... — Она замолчала на миг, подбирая слова. — Если бы тогда, в тот день, я не высказалась в классе, если бы промолчала... возможно, всё было бы иначе. Не было бы слухов. Не было бы этого... замкнутого круга.

Чэвон слушала, не двигаясь. Лишь пальцы её сжимались в кулак, словно пытаясь удержать ту бурю, что клокотала внутри, когда снова вспоминала тот день.

— Я не хочу быть жестокой, Чэвон... — прошептала Со Хен. — Злость и обида, которую ты испытываешь... — она прижала руку к груди. — Это совершенно нормально, я тебя понимаю, но и видеть как все повторяется, я не могу.

Она медленно подняла взгляд, словно пытаясь найти в её глазах хоть крупицу подтверждения — что она тоже это чувствует, что не одна так думает.

— И когда ты тогда... на улице... рассказала мне, как тебе было плохо, как всё это отразилось на тебе... я вдруг поняла, что всё это время думала только о себе, только на свои чувства. Свою боль. А твои не заметила и из за этого... за это мне очень стыдно.

Голос дрогнул. Она осеклась, сглотнула, покачала головой.

— Прости, что была такой. Прости, что не услышала тебя сразу. Прости, что... — она прикрыла глаза, — разрушила то, что между нами мы тщательно строили. Я не хочу терять тебя, правда. Ты... моя первая настоящая подруга. Ты — важна для меня. Очень.

— Хватит... — тихо, почти шёпотом, сказала Чэвон, прервав слова девушки.

Это не было раздражённое «хватит» или раздражённое «не надо». Это звучало как молитва. Словно ей больно слышать каждое следующее слово. Словно извинения Со Хен были солью, сыплющейся на рану, которую она сама себе оставила.

— Хватит, прошу... — повторила она чуть громче, не поднимая взгляда, плечи задрожали. — Не надо...

Со Хен резко замолчала, всё её тело замерло, дыхание перехватило.

— Чэвон... — осторожно позвала она. — Что случилось?.. Почему ты...

— Почему ты извиняешься?.. — вдруг выдохнула та и вскинула голову. В её глазах стояли слёзы, ресницы дрожали, как листья на ветру. — Ты же... ты не сделала ничего плохого!

Её голос был хриплым, разорванным. Будто горло свело от долгого молчания и накопленного комка боли внутри.

— Я... я не смогла спать всю ночь, — продолжала Чэвон, запинаясь, и всё-таки не отводя глаз. — Сидела в комнате, смотрела в потолок, перебирала в голове варианты: что сказать, как подойти, с чего начать.... как извиниться. Я столько думала. Думала... что, все испортила, что ты на меня злишься, что даже не станешь пытаться со мной заговорить...

Она всхлипнула, сжала кулаки, и едва не уронила сама себя от рыдания, которое прорвалось на выдохе.

— А ты... ты взяла и... — её губы задрожали, — ...извинилась первой. Хотя не должна была. Это ведь не ты всё испортила. Это была я...

Она больше не смогла держать лицо. Слёзы побежали по щекам, и она закрыла их ладонями, как будто кто-то вот-вот увидит её слабость и будет смеяться. Руки у неё дрожали. Рукава спортивной формы мгновенно намокли, но она продолжала стирать ими слёзы.

Со Хен медленно подошла ближе, её лицо осветилось смесью тревоги и нежности. Она, не говоря ни слова, осторожно взяла подругу за локоть и мягко потянула вниз, помогая присесть рядом на койку.

— Чэвон... — тихо произнесла она, аккуратно гладя её по спине. — Ну ты чего так... — Она дотронулась до щеки подруги, вытирая слёзы подушечками пальцев. — Всё же хорошо теперь, правда?

Чэвон чуть повернула голову, её глаза были опухшими, красными, полными слез, но и облегчения тоже.

— Это я такая дура, — всхлипнула она, говоря каждое слова с таким усилием, — Просто... когда я увидела, как ты бросилась к Юне... у меня всё внутри сжалось. Я... я подумала, что ты снова с ней. Что она забрала тебя у меня. Глупо, да?

— Вовсе нет, — тут же прошептала Со Хен, одновременно убирая прядь волос девушки за ухо, — Это не глупо.

— Мне было так страшно, — продолжала Чэвон, уже захлёбываясь слезами. — Словно... словно я стала невидимой. Будто ты, Минджон... все, кто стал мне близким — вот-вот исчезнете, и я снова останусь одна. Я не хотела так думать, но мысли в голове были сильнее...Я... — она захлюпала носом, опуская голову, пытаясь скрыть свои красные щеки и глаза,— я тебя приревновала, прости меня. Какая я дура...

— А–а~ — Со Хен, не сдержавшись, хихикнула, — так ты меня приревновала, да?

— Не дразнись! — сквозь всхлипы вспыхнула Чэвон, но при этом сама начала хихикать, несмотря на слёзы. Она ударила Со Хен по плечу. — Я и так чувствую себя глупо!

— Да не-ет, это очень даже мило, — не унималась Со Хен, дразня. — У тебя даже нос красный стал, прямо как у кролика.

— Отстань! — смеясь и шмыгая носом, воскликнула Чэвон. — Правда бесишь!

— Зато снова смотришь мне в глаза как раньше, — сказала Со Хен, и её голос внезапно стал мягким. Она смотрела на неё с той самой теплотой, что бывает только у тех, кто действительно дорожит. Она действительно было рада, что простой разговор и слезы, помогли им раскрыться друг другу, и все наладить. А ведь казалось что исправить эту ошибку, уже вовсе невозможно. И теперь, смотря на подругу, которая шмыгая носом вытирала слёзы всё тем же мятом рукавом и беспорядочно бормотала себе под нос что-то о своей глупости, Со Хен вдруг ясно поняла: бывает дружба, ради которой стоит проглотить гордость, уронить щит, отодвинуть своё задетое эго в сторону — и протянуть руку первой. Даже если кажется, что между вами уже выросла стена. Даже если боль всё ещё саднит под рёбрами. Потому что такая подруга, как Чэвон... она — одна на миллион. С ней можно спорить, злиться, даже ненавидеть на мгновение — но без неё всё обесцвечивается.

И вдруг — дверь медпункта распахнулась с глухим хлопком, будто порывом ветра вбежала не просто ученица, а целая буря на коротких ногах. Минджон — запыхавшаяся, вся взмокшая, с пакетом булочек, печенья и двумя баночками содовой, влетела внутрь так стремительно, что чуть не поскользнулась на ровном месте. Щёки у неё горели ярче заката, волосы разлохмачены, лоб блестел от пота, а глаза — как всегда, немного испуганные, будто она сомневалась, можно ли вообще было врываться вот так.

— Я... — выдавила она, тяжело дыша и хватаясь за край койки, — я так бежала... Боялась... что вы... снова... поссорились...

Она замерла на месте, будто картинка застыла. Перед ней, как в финальной сцене сериала: Со Хен и Чэвон — рядышком на одной койке, не дерущиеся, не кричащие, а... просто сидящие. Одна — с рукой на плече другой. Как будто весь мир только что вернулся на свои оси.

Минджон моргнула, глядя на них широко раскрытыми глазами, потом в полголоса — не без иронии, но с явным облегчением:

— Слава богу... хотя бы не дерётесь, — и выдохнула так громко, будто с её души упал мешок кирпичей. Хотя Со Хен, если честно, даже на миг представила, как драка всё-таки могла бы выглядеть — и мысленно фыркнула.

— Ты думала мы дрались?— сказала Со Хен улыбаясь, приподнимая бровь.— Прямо на койке?

— Я примерно представляю, — хрипло выдавила Чэвон, всё ещё шмыгая носом, но с лёгкой, почти виноватой улыбкой.

Минджон, с шумом выдохнув, поставила пакеты на тумбочку и облокотилась на спинку кровати, наконец-то ловя ритм дыхания.

— Просто... вы не представляете... какие мысли лезли в голову. Да и видеть, как вы не разговариваете друг с другом... это было больнее, чем ждать, пока BTS вернутся из армии. А я ждала! Каждого поимённо...

Она хмыкнула, бережно прижимая к себе баночку с газировкой, словно та могла разделить её чувства. Со Хен бросила на неё взгляд с полуулыбкой, а Чэвон только шмыгнула носом и сжалась, как котёнок.

— О, — вдруг заметила Минджон, наклонив голову, — ты... ты что, плакала?..

— Угу, — тихо кивнула Чэвон, поднимая глаза. И тут же — как будто этот взгляд нажал на внутреннюю кнопку — снова всхлипнула, на этот раз громче, и губы задрожали.

— Нет, нет! — Минджон замахала руками, подлетая ближе. — только не ты... если ты начнёшь — я тоже начну! Не смотри на меня так! – пыталась она смотреть в сторону, но Чэвон уже было не остановить. – Айщ...

И она заплакала. Лёгко, с тем характерным дрожащим "ммм", которое вырывается, когда не хочешь, но уже поздно.

— Минджон... — пробормотала Чэвон, — почему и ты теперь плачешь?..

— Потому что ты плачешь!.. — прошептала та, утирая глаза рукавом. — А когда ты плачешь... я тоже... я не умею по-другому!

И не дожидаясь больше ни секунды, кинулась обнимать обеих, шепча срывающимся голосом:

— Никогда не ссорьтесь, ладно? Никогда, пожалуйста! Вы же... вы же мои единственные подруги... – с дрыгающим голосом, все еще плача продолжила она, – Давайте будем хжить мирно!

Чэвон расплакалась ещё сильнее, задыхаясь, и обнимая ее в ответ:

— Простите меня, пожалуйста! Я... я не хотела... я ужасная...

Со Хен, сначала крепко сжав губы, как будто держалась из последних сил, вдруг хрипло вздохнула — и, не выдержав, уткнулась в плечо Минджон, обняв их обеих.

— Я вас... правда... очень люблю, — прошептала она, будто в первый раз признаваясь в чём-то важном. — Прямо до жути...

Так, слипшиеся, заплаканные, но наконец снова вместе, они сидели втроём, словно в собственном маленьком мире, где ссоры больше не страшны, пока есть объятия, булочки и слёзы, проливающиеся не от боли, а от слишком сильной любви.

За запотевшим от жары стеклом, в узкой тени между стеной и невысоким кустом жасмина, затаилось трое. Трое взрослых, почти что солидных парней, присевших в ряд, как будто участвовали в тайной разведке на территории врага. Только вместо шпионских наушников — вытянутые уши, а вместо кодов — всхлипы, бормотание и фразы, доносящиеся из медпункта.

— Я... так бежала... Боялась... — раздался изнутри голос Минджон, и троица моментально замерла.

Юнхо прикрыл лицо ладонью, как будто собирался чихнуть, но это был скорее приступ беззвучного смеха.

— Серьёзно? Она сейчас заплачет? — прошептал он сдавленно, зажмурившись.

— Тише ты! — зашипел Минги, не глядя, и тыкнул его в бок.

Всё внутри у них уже переворачивалось от того, насколько это было одновременно и смешно, и трогательно. А Чэвон, громче всех бормочущая сквозь слёзы "прости меня тоже, я дура, я знаю", окончательно добила Юнхо, заставив его уткнуться в плечо Сонхвы.

— Я не могу... — сдавленно прорычал он, почти всхлипывая от сдерживаемого смеха. — Почему они словно парочка, после долгой разлуки? Мне уже начать ревновать?

Минги мотнул головой в сторону окна:

— Молчи, не слышно, – снова тыкнув в него, но уже коленом, он продолжил,–  Я уже всерьёз начинаю верить что они встречаются.

Юнхо глубоко вздохнул, наконец выпрямился и с видом пожилого дедушки начал:

— Знаете что? Я вообще чувствую себя самым бесполезным. Минги купил вкусняшки, передал через Минджон — блестяще. Сонхва устроил сценку с мячом — гениально. А я? Я что?

Сонхва фыркнул, опираясь локтем на подоконник:

— Позвал нас сюда, чтоб подслушивать, как они плачут?

— Йа!— тихо, насколько это возможно, возмутился Юнхо, повернувшись к нему. — Я вообще-то... Да я! Я вроде тебя не звал!

Сонхва лишь равнодушно пожал плечами, даже не пытаясь оправдаться, продолжая смотреть в телефон.Минги рассмеялся в полголоса, наконец то отрывшись от сценки в медпункте:

— Но ведь это правда. Ты такой: "Мелкий, они там в медпункте, ш-ш-ш, идём за мной". Скажи что не правда?

— Я так не говорил,— пожаловался Юнхо. —  Хотя бы с таким голосом, точно не говорил.

И вдруг на мгновение девушки притихли. Изнутри снова донёсся голос Чэвон — теперь гораздо тише, но всё ещё со слезами и смехом вперемешку. Минджон тоже всхлипывала. И все трое у окна почему-то тоже разулыбались.

— Ну, зато они точно помирились, — сказал Сонхва, почти с облегчением.

— Помирились, — кивнул Юнхо.

— Теперь бы самим не попасться, — добавил Минги и посмотрел на окно. — А то объяснять, почему мы тут сидим втроём за кустом, как какие то извращенцы — это уже совсем другая драма.

Сонхва хмыкнул, раздраженно смотря с улыбкой.

— Главное — не чихни.

— Сам не дыши, — буркнул Минги, — ты громче всех здесь вообще-то.

И они втроём снова притихли, снова слыша как девушки начали говорить что то, прямо как самые глупые, но самые преданные шпионы во вселенной. Минги уже забыв про язвительность Сонхва, поднял взгляд, отрываясь от стены, к которой прислонился, и взглянул на них — троих, сидящих спинами к нему, на койке в медпункте, уставленной коробками со сладостями. Они что-то живо обсуждали, уже смеялись, наклонялись друг к другу плечом к плечу, всплескивали руками и ржали так искренне, будто снова были теми самыми школьницами, какими и должны быть. Без обид, без слёз, без тяжести.

И особенно она.

Со Хен.

Видя, как её плечи свободно двигаются от смеха, как она расправила спину, как её глаза — которые слегка заплаканные— блестят, Минги не смог удержаться от улыбки. Такая, какая она есть. Такая, какой он полюбил её — с первого взгляда, с первого настоящего разговора. И он был действительно счастлив, что ей стало лучше. Что её сердце больше не сжимается под грузом вины. Что сейчас — хотя бы на этот короткий миг — она просто счастлива.

Он почти не заметил, как рядом с ним Сонхва перестал листать экран телефона и тоже поднял глаза. Но его взгляд был совсем другим. Никакой легкой улыбки. В нём не было радости. Там были... мысли.

Сонхва смотрел не на всех троих. Он смотрел на неё.

Со Хен, смеющуюся, слегка откинувшую голову назад, обнимающую Чэвон за плечо. И в этот момент, тот невольно вспомнил утреннюю сцену.

Flashback.

Сонхва, как всегда, одевался молча, быстро, по отработанному ритуалу: тёмная форма, поверх неё лёгкая куртка цвета мокрого асфальта, на руке часы, волосы чуть взъерошены, в пальцах — телефон, по экрану которого он бессмысленно водил пальцем, проверяя старые уведомления. Он уже шёл к двери, когда позади раздался голос, который он узнавал с полуслова:

— Сонхва.

Он застыл, на секунду закатив глаза, и медленно обернулся. Всё его тело — от бровей до плеч — выразило безмолвное «и что теперь».

В просторной столовой, за стеклянным столом, сидел его отец — Пак Дживон, как всегда элегантный, аккуратный до тошноты. Салфетка на коленях, вилкой и ножом он неспешно разделял кусочки рыбы на своём тарелке, ел так, будто находился на ужине с послом. Только вот глаза были небрежно прищурены, как у охотника, заметившего движение в кустах.

— Что там у семьи Ким происходит, ты не в курсе? — почти невзначай бросил он, но тон выдавал, что вопрос был отнюдь не праздный. — Хэ Джин совсем не выходит на связь. Говорят, заболела... Но больше похоже на слухов. Но вот ведёт себя странно: акции свои сбросила подчистую. Это на неё совсем не похоже.

Сонхва вздохнул носом, коротко, будто сдерживал раздражение.

— И почему ты решил, что я в курсе? — отозвался он, не глядя, и сунул телефон в карман. — Или ты думаешь, мы каждое утро пьём чай с её мамой и сплетничаем?

Дживон отложил приборы и поднял на него взгляд. С ухмылкой, в которой сквозило раздражение, и лёгкая угроза.

— С Со Хен ты что, уже не общаешься? Будущая жена твоя, как-никак.

Сонхва прищурился и чуть заметно скривил губы. Подойдя к полке с обувью, спеша начал натягивать кроссовки, лишь бы быстрее уйти.

— Не говори больше этого, — бросил он и наклонился, чтобы надеть кроссовки. — Слышать противно.

— Что именно? — Дживон подался немного вперёд, в голосе появилось давление. — То, что она твоя невеста? Так это же ты хотел поскорее всё устроить. Я всего лишь шёл навстречу.

Сонхва замер, вжав пятку в кроссовок, будто его кто-то схватил за воротник. Он выпрямился, медленно, без лишних движений, поднял взгляд.

— Я передумал.

Слова вышли почти спокойно, но в них звенело что-то острое, под кожей, возможно специально чтобы позлить. Что  сработала намного лучше чем ожидалось.

— Передумал? — поднял брови, округлив глаза. — Это ты называешь передумал? А как же мои планы? Йа, Пак Сонхва! — голос стал громче, злость прорезалась резким металлом. — Ты в своём уме вообще?

Но тот уже накинул рюкзак на плечо и шагнул к двери. На этот раз не ответил. Только коротко бросил:

— Своими планами можешь поделиться с фондовой биржей. Может, ей будет интересно.

Дверь хлопнула глухо, сдержанно, но как-то окончательно. А в столовой снова стало тихо — слишком тихо для дома, где должны были жить люди.

End of Flashback

Теперь же он сидел тут, у окна, и снова смотрел на Со Хен. На ту самую девушку, чьё имя звучало так резко и навязчиво из уст его отца, как чужая нота в любимой песне. И хоть и весь разговор, хотелось закрыть как страшный сон, он запомнил кое что очень даже четко. 

«Она знает? — спросил он себя. Знает ли она, что её мать больна? Или делает вид, что не знает? А может, знает... и ей всё равно?»

В голове звенело слишком много вопросов. Один громче другого. Один тяжелее. Хотелось встать, подойти, спросить напрямую — но что он изменит этим?

— Йа, — вдруг окликнул Юнхо, подойдя сбоку. — Перемена сейчас закончится. Пошли уже, пока нас Кан не прибил.

Сонхва будто очнулся. Он моргнул, последний раз взглянув на Со Хен — а та, улыбаясь, кивала Чэвон, что-то отвечая в полголоса.

Они поднялся с пола, легко и бесшумно, будто и не сидели. Минги уже тянул Юнхо за собой вперёд, цепляясь за рукав, и Сонхва последовал за ними, на цыпочках обходя лавки, словно боясь потревожить то, что вдруг стало слишком хрупким.

На улице зима доживала последние дни — та корейская зима, что приходит внезапно и уходит так же быстро, будто и не была. Снег уже почти растаял, превратився в мокрые разводы по асфальту, а в воздухе чувствовалось что-то тревожно-весеннее, как лёгкое прощание. Солнце било в глаза, тёплое, почти мартовское, и ветер уже не резал кожу — наоборот, носил в себе обещание: скоро всё изменится.

Во дворе жизнь текла, будто никто не замечал этого перелома — кто-то лениво пинал полурастаявший снежок, кто-то, смеясь, устраивал битву комками, больше похожими на кашу. Девочки в приоткрытых пуховиках и тёплых юбках не спешили — шагали, прижимая книги к груди, с тем особым настроением, которое бывает только на границе сезонов. День казался обычным, но воздух был насыщен этим "почти": почти весна, почти прощание, почти надежда.Жизнь шла дальше.