20 глава

В гостиной было жарко. Не от температуры — от напряжения, густого, как пар, что стелился от мокрой куртки Со Хен. Девушка так и сидела на краю дивана, не сняв верхнюю одежду, будто даже внутри дома не могла согреться. Сжав в ладонях ремешок сумки, она теребила его пальцами, прижимая к себе, как последний барьер между собой и этим незнакомым уютом, в который её занесло.

С кухни доносились приглушённые, но отрывисто-суетливые голоса. Точнее, голос — тётин, колкий, будто горячее масло на сковородке, и Минги — глухой, умоляюще-сбивчивый.

— Ай! — прошипел Минги, и послышался глухой стук. — Тётя, айщ... больно же!

— И хорошо! — зашипела она в ответ, смачно оттянув слог. — Чтоб помнил, что голову нужно включать, когда девочек домой приводишь! Что, если её родители начнут паниковать, а?! Полиция, скандалы, мне это надо, Сон Минги?!

Её голос почти срывался, резал воздух, словно плеть. Из-за угла слышалось, как она возится с чашками, гремя посудой, будто каждая тарелка — её способ выплеснуть тревогу.

Минги, припадая на одно бедро и потирая бок, пробормотал виновато:

— Я отвезу её... на мотоцикле, если что...

Повисла пауза. Тетя Ли застыла с тарелкой в руке и медленно подняла голову. Такая тишина, будто даже воздух в кухне застыл в предчувствии.

— На. Чём? — переспросила тётя, голосом, который мог бы испугать сам гром.

— Ну... — Минги сглотнул, будто во рту стал песок, — тихонько, аккуратно, я же опытный уже...

— Мотоцикл? — грохнула она ладонью по столешнице так, что чашка подпрыгнула. — Ты серьёзно?! Ещё и снег валит, ты глазенки-то свои вытри, если не видишь! На этом шайтан-машине, на котором ты чуть на том свете не оказался?! Минги, ты с ума сошёл? Хочешь ещё раз меня до больницы довести?

Минги только сильнее опустил плечи, нахохлился, будто его вымыли и выставили на мороз. Он знал — спорить с ней бесполезно.

Со Хен всё слышала. С самого начала. Но даже не шелохнулась с места, лишь сильнее вжалась в диван, а взгляд уткнулся в пол, пока пальцы теперь не просто теребили ремешок сумки — они его буквально вживали в ладонь, как будто если отпустит, то развалится. На миг ей стало стыдно. За себя, за него, за то, что влезла в чужой дом со своими бедами, как чемодан без ручки — и тащить тяжело, и бросить жалко.

Только запах — успокаивал. Мягкий, домашний — словно вечер с детства, где тебя ждали и ругали, потому что волновались. А ещё — тепло. Слишком. И оно не из воздуха — оно из того, как Минги всё ещё пытается что-то уладить. Как, несмотря на крики, он не бросил её на остановке. И как теперь терпит подзатыльники от родной тёти — ради неё.

Тётя Ли всё ещё спорила с Минги, размахивая руками, как дирижёр, дирижирующий концертом из тревоги и материнского гнева. Но вдруг, резко выдохнув, она сняла с плеча полотенце и, как будто сбрасывая вместе с ним остатки раздражения, развернулась и направилась в гостиную.

Увидев это Со Хен невольно вздрогнула. Всё внутри будто оборвалось, дыхание застряло где-то в середине горла, и в голову всплыла лишь одна мысль — сейчас будет неловко, сейчас будет разговор. Но... он оказался совсем другим, нежели девушка ожидала.

Тётя, не выказывая и капли прежнего бешенства, лишь легко всплеснула руками, заметив, как девушка всё ещё сидела в куртке, будто замороженная статуэтка.

— Айгу, да она ж до сих пор в верхней одежде! Минги, ты чего как вкопанный? –снова легонько ударила его она. –Помоги ей снять куртку, ну что за бесчувственная картошка.

Минги тут же кинулся к Со Хен, неловко, но аккуратно потянул за рукав, бросая тревожные взгляды то на неё, то на тётю, как будто боялся, что кто-то из них вдруг взорвётся. Со Хен послушно сидела, позволив снять с себя промокшую, немного потяжелевшую от снега белую куртку. Её волосы были чуть взлохмачены, а щеки всё ещё розовели от улицы, но в глазах плескалась напряжённая вежливость, от чего та неловко улыбнулась женщине.

Тётя, увидев эту милую улыбку девушки, уже полностью сменив гнев на милость, села в кресло, привычно закинув ногу на ногу и уставившись на Со Хен с теплотой, ведь перед ней сидела не чужая девочка, а та самая подружка из школьных рассказов Минги, о которой она слышала если не сотни то тысячи раз.

— Не пойми меня неправильно, милая, — мягко начала она, с тем тоном, в котором чувствовался опыт женщин, вырастивших не одного непутёвого мальчишку. — Я только рада, когда у Минги есть такие хорошие друзья. Ты мне сразу понравилась, правда.

Со Хен не ответила, но слегка подняла глаза, уголки губ на секунду дрогнули — будто она не привыкла к такой открытой доброте, особенно сейчас. Но не смотря на это Тетя Ли, осторожно взяла ее руку в свою:

— Просто, — продолжала тётя, поглаживая и массируя руки Со Хен.— Я как мать говорю... твои родители наверняка волнуются. На улице снег валит стеной, ночь на носу. Если не хочешь, давай я сама им позвоню, скажу, что ты у нас? Пусть не переживают. Сейчас в такую погоду — ни шагу без причин.

Она говорила спокойно, по-домашнему, с тёплой интонацией, как будто это и была её собственная дочь, которую она уговаривает остаться на ночь. Ни осуждения, ни упрёков. Только забота.

Но Со Хен не знала, что сказать. Ком в горле распух, будто слова, которые она так долго прятала, теперь пытались вырваться наружу, но были слишком рваными, слишком болезненными. Она лишь сжала пальцами подол своей кофты, опустив взгляд. Сказать тёте, что с матерью они не общаются с того самого дня? Что с того вечера, когда хлопнула дверью и просто ушла, не оглянувшись, она ни разу не ответила на звонки, ни на сообщения?.. Нет. Это было бы неправильно. Это выглядело бы как жалоба. А жаловаться она ненавидела больше всего на свете.

Но и отказать — не получалось. Не в этой тёплой гостиной, не под этим голосом, где за каждым словом пряталась доброта и тревога.

Она чувствовала, как внутри всё становится тугим, напряжённым, как струна, готовая лопнуть.

Минги, молча повесивший куртку на вешалку, стоял рядом с Со Хен краем глаза наблюдая за ней. И вдруг, будто почувствовав её молчаливую панику, Минги торопливо заговорил:

— Точно, тётя, она вроде уже написала родителям, — он произносил это быстро, немного наигранно, но уверенно, как будто заранее придумал оправдание. — Думаю, не стоит лишний раз беспокоить их. Уже почти ночь на дворе,они уже наверняка спят...

Тётя резко обернулась к нему, махнув рукой в его сторону.

— А ты не умничай. Я как взрослая женщина лучше знаю, как это — волноваться за своего ребёнка! — строго сказала она, но без злобы, будто намекая на тот день когда Минги попал в больницу. — Даже если спят — ничего. Я оставлю сообщение или просто скажу, что она у нас. Всё равно... сердце матери всегда чует. Я же знаю. Оно чувствует, даже когда далеко или спят.

Эти слова ударили по Со Хен будто током. Сердце мамы... чувствует.

Она замерла. Губы подрагивали, и она тут же прикусила нижнюю, чтобы не дрогнули сильнее. Мамин голос вдруг всплыл в голове. Тот самый вечер. Та самая ссора. Крик, что заполнил комнату. Её собственный — "я не хочу быть одинокой". И мамино взгляд который говорил больше чем ее слова. . С того дня, Со Хен словно тот момент из своей памяти.

— Со Хен, милая, — тётя уже мягче, почти шёпотом обратилась к ней, вытащив ее из раздумья, — ну давай всё же позвоним, ладно? Просто чтобы она знала, где ты...

Со Хен, смотря прямо в глаза женщины, не сразу ответила. Только медленно потянулась к своему телефону, лежавшему на краю дивана, словно оттягивая момент. Сердце грохотало а пальцы непроизвольно дрожали. Экран мигнул — она провела пальцем, открыла контакты. Её палец дрогнул, как будто и сам сомневался, стоит ли это делать. Контакт "엄마" — "мама" — казался ей таким чужим, словно имя было написано на другом языке. Пальцы неуверенно нажали кнопку разблокировать и Со Хен тут же втянула воздух в грудь пытаясь отдышаться .

Девушка вскоре нажала на звонок. Гудки. Один. Второй. Третий. Медленные, будто бы само время затянулась.

Пальцы сами вложили телефон в ладонь тёте, ведь Со Хен не могла больше держать его. Не могла и смотреть, опустив глаза вниз и снова прикусывая нижнюю губу. Внутри она почему то молилась чтобы не взяли трубку, не ответили.

Но потом — раздался голос. Быстрый ответ, без единой паузы. Словно... ждали это звонка.

Голос матери прорезал тишину резко, будто острым стеклом — напряжённый, сорванный, полный непонимания и тревоги.

— Со Хен?! — почти выкрикнула она, и Со Хен, сидевшая на диване в чужом доме, инстинктивно съёжилась, будто звук прошёлся у неё по коже.

Тётя Ли, не заметив этого, улыбнулась в трубку с добротой, которая у неё всегда проявлялась, когда речь шла о детях.

— О, простите за беспокойство ! Это я, Ли Ён Ми, тетя Сон Минги. Мы знакомы через школу, наши дети учатся в параллельных классах. Не волнуйтесь, ваша дочь у нас —  всё хорошо. Просто снег пошёл сильно, вот я и настояла, чтобы она осталась на ночь у нас. Так безопаснее, надеюсь вы не сильно переживали?

Со Хен молчала, как будто каждая фраза, летящая из трубки, сжимала ей грудную клетку всё сильнее. Она чувствовала, как ладони покрываются потом, а дыхание становится мелким. Минги стоял рядом, не произнося ни слова, будто знал — сейчас ее не надо тревожить, не разбивая эту зыбкую грань между воспоминаниями и настоящим.

С той стороны на долгое время воцарилось молчание что даже тетя Ли, кинула взгляд на экран думая что может звонок прервался. Но потом голос матери Со хен вновь прорвался сквозь хрупкую паузу, но на этот раз в нём не было крика. Только усталость, изломанная нежность и что-то, что Со Хен слышала в последний раз очень давно.

— Как она там?...

Тётя Ли чуть приподняла брови, посмотрела на Со Хен, будто оценивая её состояние, и ответила мягко:

— Ну... Немного промокли под снегом, но все в порядке. Я уже ставлю чайник, они согреются, поедят хорошенько... Не волнуйтесь, я о ней позабочусь.

Она говорила с такой теплотой, с такой улыбкой, что даже у самой Со Хен невольно дрогнули ресницы. Теперь становится понятно, почему Минги вырос таким хорошим и добрым человеком.

В это же время, в другой части города, где окна казались темнее обычного, а вечернее спокойствие будто становилось ещё глуше за плотными шторами, мать Со Хен лежала на широкой постели, накрытая до плеч светлым покрывалом, которое казалось слишком тяжёлым для её ослабленного тела. Белизна подушки подчёркивала болезненную бледность её лица — кожа натянулась на скулах, теряя свою живую плотность, а под глазами залегли тени, указывающие на бессонные ночи и долгие часы тревоги.

В комнате было тихо, почти стерильно, не считая мягкого потрескивания инфракрасного обогревателя в углу и редких шелестящих звуков бумаги, когда сидевший рядом семейный врач делал очередные пометки. Он бросал редкие, но внимательные взгляды в её сторону, проверяя показатели на капельнице, бегло нащупывая пульс, словно бы не вмешиваясь — а просто напоминая своим присутствием, что она не одна.

Женщина приподняла дрожащую руку, к которой была прикреплена капельница, и с неуловимым усилием поднесла телефон к уху, в котором ещё звучали последние слова тети Ли. Губы сжались в тонкую линию, и глаза, ослабшие от боли, медленно закрылись на секунду, будто пытаясь удержать слишком многое в груди.

— Передайте... пожалуйста, — её голос стал ниже, тише, будто выдыхал последние силы. — Скажите ей, что я буду ждать. Пусть... пусть просто вернётся домой. Поскорее...

Трубка щёлкнула — звон отключился так резко, что тётя даже не успела что-то сказать в ответ. А на щеке матери Со Хен осталась прозрачная слеза, выскользнувшая из уголка глаза, как тихий укор времени, которое ускользало.

Со Хен слышала всё.

Каждое слово, каждую дрожащую интонацию, каждый вдох, будто выцарапанный из глубины боли — словно сама тишина комнаты резала слух. Голос матери, такой хрупкий, натянутый, словно тонкая нить, вот-вот оборвётся... звучал в её голове громче любых криков.

И вместе с ним, внутри неё, что-то медленно и неумолимо сжималось — словно стальные пальцы сдавливали грудь. Сердце билось так, будто хотело выбраться наружу, а дыхание стало коротким, рваным, как будто она в одиночку поднималась по крутой горной тропе, не в силах остановиться, но и двигаться дальше — тоже не могла.

Мысли, одна за другой, нахлынули без пощады. Горькие, злые, шепчущие, почти кричащие: "Ты сбежала." — "Надо было лишь потерпеть." — "Ты же знала, как ей тяжело и через что она прошла,"

Всё это время она пыталась убедить себя, что была права. Что это — её выбор, что она больше не могла жить под этим давлением, что она тоже имеет право на воздух... на тишину. Но теперь, услышав этот голос — измождённый, едва узнаваемый, и в то же время до боли родной — Со Хен почувствовала, как почва под ногами дрогнула.

Она предала её. Не тогда, когда вышла из дома, хлопнув дверью. А потом. Когда не звонила. Не писала. Не интересовалась. Когда просто удобно отложила в сторону ту часть себя, которая называлась дочерью мамы. Единственной опорой. .

"Мама... ты правда меня ждешь?"— пронеслось в её голове, и пальцы, сжимающие телефон, дрогнули.

Минги, заметив, как взгляд Со Хен стал стеклянным, как она почти незаметно прикусила губу, как медленно — почти механически — вернула телефон себе в ладонь, понял, что надо срочно что-то делать. Эту тяжесть, сгустившуюся в комнате после разговора, можно было руками трогать — настолько она была ощутимой. Он наклонился к тёте и вдруг громко, почти наигранно бодро пожаловался:

— Айгу, тётя... на улице такой дубак, я там чуть пальцы не оставил! Я готов сейчас съесть целый казан кимчи-чиге с рисом! Нет, серьёзно, даже миску сырого риса, если будет горячий!

Он сделал вид, что обхватил живот, а потом обернулся к Со Хен, не переставая улыбаться. Но девушка, избегала взгляда с ним, пытаясь не показывать наступившие на глаза слезы.

Тётя, всё ещё немного напряжённая, но благодарная за переключение темы, фыркнула, бросила полотенце обратно на плечо и с театральным вздохом направилась к кухне.

— Ну надо же, хоть кто-то у меня в доме нормально ест! — она шутливо ткнула сына в бок. — Я как раз сегодня сделала кальби-чим! Мясо тушилось три часа — разве можно такому сказать «нет»?

Минги сделал вид, что падает от восторга, схватившись за грудь:

— Тётя! Вы — мой ангел-хранитель! Я вас обожаю! – как только тетя быстрыми шагами исчезла за стеной, Минги тут же перевел взгляд к девушке, уже не пытаясь играть роль весельчака. Со Хен уже полностью стерев влагу с лица, непроизвольно улыбнулась. Пусть это была не та улыбка, которая появляется легко, без усилий, — но она всё же появилась. Её губы дрогнули, и уголки приподнялись, как будто сердце, до этого сжатое, чуть-чуть отпустило.

Минги это увидел — мельком, краем глаза — но ничего не сказал. Просто встал рядом, сделал приглашающий жест:

— Пойдём. Говорят, кальби-чим лечит душу.

На кухне было тепло — не только от пара над кастрюлями и румяного света лампы под потолком, но и от атмосферы, пропитанной запахом домашней еды, смешанных голосов и лёгкой суеты. Со Хен села на краешек табурета, всё ещё слегка сутулясь, словно не до конца понимала, можно ли ей быть здесь — в этом уюте, в этой шумной, почти семейной сцене.

Минги и тётя, как по команде, носились по кухне.— Ну вот, ты опять поставил ложки в верхний ящик, я же тебе говорила! — всплеснула руками тётя, рывком открывая шкаф.

— Я думал, ты уже поменяла систему... — пробормотал Минги, почесывая в затылке. — Каждую неделю все по-новому ставишь, как я их запомню то...

— Не умничай! Лучше возьми квачхи, мясо уже закипает, я не хочу, чтобы ты руками туда полез, как в прошлый раз!

— Да один раз было! И то ничего не сгорело! — крикнул он, но уже с щипцами в руках, весело прыгая по кухне.

Со Хен молчала, следя за ними как зритель в театре, впервые оказавшийся на живом спектакле. Её руки лежали на коленях, а пальцы всё ещё иногда сжимались от недавнего разговора. Но в груди что-то медленно таяло. Эта странная, шумная, полная жизни сцена — она была почти непривычно красивой. Вот тётя строго смотрит на Минги, но в следующую секунду сама же закатывает глаза с улыбкой и хлопает его по плечу. Вот он наклоняется, чтобы что-то ей прошептать — наверное, снова подколоть — и она, смеясь, отмахивается, но берёт его за ухо. А он, театрально взвившись, стонет:

— Ай! Ай! Не так сильно, тётя, я ещё не закончил!

Со Хен не удержалась и рассмеялась — негромко, по-настоящему, впервые за весь вечер. Этот звук, тихий, тёплый, саму её удивил. Она потянулась за стаканом воды, чтобы скрыть улыбку, но уже не могла отвести глаз.

Тётя вдруг обернулась и сказала:

— Со Хен, сегодня отдыхай по полной, н стесняйся, – медленно сказала женщина не переставая улыбаться. — Сегодня ты будешь моей дочуркой.

— А я?— важно ответил он, пританцовывая к тарелкам, снова издеваясь над тетей.— Я же тоже ваш сын!

— Вот именно, — фыркнула тётя, тыкнув пальцем.— Ты мой сын, а она дочка. Все, иди сюда и хватит болтать! – сдалась она слишком быстро, за что Минги и Со Хен переглянувшись, улыбнулись.

Они с тетей, были как маленький дуэт — из тех, что не требуют репетиций, всё и так по сердцу. И Со Хен, наблюдая за ними, невольно сравнила это с собой и мамой. Их разговоры — всегда осторожные, словно ходьба по льду. Там не было место шуток, не было щелчков по носу или тёплых подколов друг другу. Только вежливость, как заплатка на настоящих чувствах. Только слова, сказанные не из радости и чувств, а из обязанности. Даже «береги себя» у них звучало как «не попади в беду, чтобы мне не было стыдно».

Здесь же — был дом. С шумом, жаром, паром и неидеальными, но настоящими людьми.

Пар от горячих тарелок медленно поднимался вверх, заполняя кухню уютным ароматом домашней еды, который, казалось, проникал прямо в сердце. На столе уже стояли тарелки с пибимпабом, горячим кальби-чим, жареными анчоусами, чон — тонкими лепёшками из овощей и яиц, и, конечно, рисом, пушистым и белоснежным, как только что выпавший снег за окном. Тетя суетливо двигалась от плиты к столу, всё еще перебрасываясь с Минги репликами вполголоса, ругая его то за то, как он разложил палочки не с той стороны, то за то, что опять забыл салфетки. Минги в ответ только хихикал, делая вид, что не слышит, и время от времени косился на Со Хен с мягкой, поддерживающей улыбкой, словно проверяя: всё ли в порядке?

Со Хен сидела молча, всё ещё немного скованная. Её ладони лежали на коленях, а глаза блуждали по комнате, будто ища за что зацепиться, чтобы не уйти с головой в то, что всё ещё гудело в её груди. Кухонный свет падал мягко, не резко, и вся атмосфера казалась какой-то тёплой, чужой, пугающе доброй.

Вскоре и тетя села за стол, и наконец то настало время трапезы. Подождав пока тетя Ли, как старшая начнет кушать, Минги и Со Хен принялись кушать чуть позже взяв палочки в руки. Девушка хоть и не ела нормально уже сколько недель, не чувствовала аппетита и даже голода особо не было. Может быть организм уже привык к дефициту?

Тётя положив себе в рот кусочек кимчи, заметила как девушка даже не притронулась к еде . Быстрым движением она наложила на тарелку Со Хен внушительную горку риса и добавив сверху побольше мяса и овощей, сказала, добродушно подмигнув:

— Ты, наверное, проголодалась, милая. Ешь, не стесняйся. –продолжала она укладывать туда мясо, заставив девушку подняв глаза слушать ее с удивлением.— Такая худенькая — вон, одни косточки. В старости, будешь как я, слабая и вечно жалующаяся на кости, пожалеешь, что себя так мучила. Ешь сейчас, пока молодая. У тебя вся жизнь впереди, нельзя себе в еде запрещать.

Со Хен замерла с палочками в руке, её взгляд невольно встретился с глазами тёти — мягкими, открытыми, полными заботы. В голове в тот же миг словно вспыхнула вспышка — воспоминание, яркое, болезненное.

Мама, стоящая у зеркала, смотрит на неё свысока, с неприкрытым холодом в голосе:

"Сколько раз тебе говорить — нельзя на ночь. Ты не хочешь опять располнеть, правда?", "Смотри на себя. Ты же девочка. На тебя должны смотреть с восхищением, а не с жалостью", "Ты хочешь быть красивой — или всю жизнь прятаться в углу?"

Грудь резко сжалась. Как будто кто-то резко сжал её сердце ледяной рукой. Она вцепилась в палочки, не в силах пошевелиться, в ушах звенела тишина, и только голос тёти ещё звучал где-то рядом, всё так же доброжелательно.

Минги, заметив, как лицо девушки вдруг помутнело, а губы чуть дрогнули, поспешно вставил, стараясь рассмеяться:

— Тётя, она... она не любит мясо, я забыл тебе сказать...–сказал первое что пришло в голову, стараясь выдавить из себя улыбку.

– Да? – искренне удивилась женщина. – Тогда надо было что-то другое...

Она не успела договорить — Со Хен, неожиданно для всех, вдруг взяла ложку, медленно зачерпнула еду. Рис, золотистые ломтики овощей, немного бульона с краю — всё, что в других домах казалось бы обыденным, для неё было почти миражом. Домашняя еда. Настоящая. Не разогретая в пластиковой коробке. Не заказанная через приложение. Не «диетическая», как у неё всегда. А та, что пахнет добротой. Заботой. Любовью.

Поднося ложку ко рту, она сделала осторожный глоток, как будто боялась — не обжечься, не показать, не расплакаться... но как только вкус коснулся языка, всё внутри неё словно остановилось.

Она застыла. Челюсть едва сдвинулась. Мышцы лица как будто онемели. Девушка жевала медленно смотря в одну точку и всё тело мгновенно напряглось, как пружина, готовая лопнуть.

В груди... было пусто. И в то же время — тесно. Как будто в неё вдруг запихнули все чувства, которые она годами глушила.

"Вкус...Прямо как в детстве. Когда папа готовил... и звал к столу..."

Глаза защипало, но она всё ещё пыталась сдержаться. Не сейчас, не здесь, прошу, только не сейчас...

Но слёзы были сильнее.

Одна скатилась по щеке прежде, чем она успела сделать вдох. Горячая. Настоящая. Не от физической боли. От той, что копилась слишком долго. Рука с ложкой дрожала. Пальцы, стиснутые на металле, будто бы цеплялись за единственное, что сейчас связывало её с настоящим. Но дыхание сбилось. И губы дрогнули. Ещё один вдох — и в нём уже слышался хрип.

Минги растерянно застыл с ложкой в руке, а тётя, оторвавшись от тарелки, выпрямилась, замерев с тревогой в глазах. Они переглянулись — не понимая, что именно произошло, но чувствуя сердцем, что перед ними не просто слёзы. Это было что-то глубже.

— Со Хен... — прошептала тётя, осторожно поднимаясь из-за стола, — я... если я тебя чем-то задела...

Но девушка покачала головой. Мотнула резко и отчаянно. Её голос, сдавленный, дрожащий, всё ещё спрятанный за ладонью, прозвучал глухо:

— Это... это правда... вкусно... — прошептала она сквозь рыдания. — Самая вкусная еда... которую я ела за всю свою жизнь... Прямо как... как

«... когда папа ещё был с нами»,— мысленно договорила она не в силах больше говорить. 

Почему это так больно? Почему... обычная еда вызывает у меня слёзы?.. Что со мной не так?..

Но она знала ответ. И именно он резал изнутри сильнее, чем всё остальное. Слёзы, одна за другой, потекли по лицу. Она закрыла лицо руками, как будто пыталась заткнуть ту боль, которая рвалась наружу. Её плечи чуть дрогнули, и ложка выскользнула из руки, звонко ударившись о край тарелки.

Минги, ошарашенный, лишь крепче сжал её плечо, не зная, что сказать, но отчаянно желая хоть чем-то согреть. А тётя, не раздумывая, обошла стол и обняла её, прижимая к груди, гладя по голове и нашёптывая:

— Всё хорошо, милая. Всё хорошо, поплачь, плакать это совершенно нормально. Выпусти эту грусть. Ты бо-ольшая молодец.

И Со Хен, услышав эти слова, уткнувшись в эту грудь, тёплую и полную терпения, тихо всхлипывая, лишь сильнее сжалась, как будто в ней, наконец, кто-то увидел не просто девочку, которая всё держит в себе, а ребёнка, который устал.

Слёзы лились по щекам, капали на одежду, на руки, измазывая одежду женщины. Дыхание девушки сбивалось, прерывалось, она вздрагивала каждым вдохом, каждый вдох превращался в судорожный выдох. Она пыталась проглотить комок в горле, но он только рос. Она будто захлёбывалась своей болью, тонула в ней, в этой тяжести, которую носила слишком долго.

Неужели она расчувствовалась только из за проявленной доброты в ее сторону? Изменилась бы ее судьба иначе если бы мама не менялась? Или папа не ушел? Сидела бы она так же со своими родителями, в веселье едя еду и смеясь вокруг стола все вместе? Было бы ее жизнь лучше?...

Губы Со хен дрожали, даже когда она молчала. Руки вцепились за тетю Ли, как будто только она ещё держала её в этом мире. Тепло женщины, ее слова, и объятья правда помогала. Минги, всё это время сидевший напротив, молча держал её за руку, и на его губах была такая грустная, но тёплая улыбка, от которой хотелось и плакать, и улыбаться одновременно.

А внутри Со Хен раздавался только один, мучительно тихий, внутренний голос:

«Мама... это правда было так трудно? »

***

Тело, измученное рыданиями, всё ещё изредка дрожало лёгкими непроизвольными вздохами, как бывает, когда слёзы уже высохли, а след в груди ещё остаётся — теплым, но хрупким. Со Хен сидела, прижав к лицу мятый уголок салфетки, который то и дело сжимала в пальцах. Её глаза были покрасневшими и припухшими, ресницы — слипшимися, щеки — влажными, а голос, если бы она сейчас заговорила, вероятно, всё ещё был бы охрипшим и тихим. Но она молчала. Просто смотрела.

Тихо, почти невесомо, женщина — тётя Минги — собирала посуду со стола, двигаясь по кухне с той особой заботливой энергией, которая будто сама по себе наполняла воздух уютом. Она не суетилась и не шумела. Только легкий звон посуды и шелест ткани по столешнице наполняли комнату. Они остались в доме вдвоем, так как Минги пошел кормить собак и кошек которые водились у них неподалеку, как оказывается он часто так делает. И вот девушка и тетя остались наедине на кухне.

Со Хен, глядя на неё, чувствовала странную вину — ту самую, тихую, непрошеную, когда тебе кажется, что ты занимаешь слишком много пространства, слишком много внимания. Она потянулась было встать, но тотчас же, встрепенувшись, заговорила:

— Давайте я... помогу... — голос прозвучал с хрипотцой, но искренне.

— Нет-нет, что ты, милая, ты сиди. — Женщина даже не повернулась, просто отмахнулась мягким жестом, продолжая убирать. — Отдохни. Всё сама сделаю.

Эти слова, сказанные без лишнего нажима, но с теплотой, заставили Со Хен снова опуститься обратно на своё место. Она склонила голову чуть вбок, наблюдая, как тётя аккуратно вытирает стол, как складывает посуду, как двигается — будто в этом был какой-то укоренившийся порядок, почти материнский ритуал.

Она наконец-то огляделась. На секунду забыв о тяжести в груди, позволила себе разглядеть, где находится. Кухня была не роскошной — вовсе нет — но в ней ощущалась та теплая уютность, которую трудно создать за деньги. Полки были из светлого дерева, местами потемневшие от времени, с резьбой по краям.

В углу стояла старая этажерка с керамической посудой — не идеально подобранной, а собранной с годами, каждая чашка с лёгкими трещинками по краям, каждая тарелка — будто с историей. На подоконнике — пара горшков с базиликом и, кажется, розмарином, а рядом — вышитая салфетка и маленькая фигурка корейского журавля.

Всё это было так непривычно... и так живо. Не как в её доме — безукоризненном, вычищенном до блеска, но холодном и бесконечно строгом. Здесь всё дышало жизнью. Даже мелочи казались полными тепла, словно и они были частью семьи.

И тогда, впервые за долгое время, Со Хен поймала себя на мысли: так вот каким может быть настоящий дом...

Не просто место, где ты живешь. А место, где тебя ждут, слушают. Где тебя жалеют — не из жалости, а из любви.

Фотографии на стене были развешаны хаотично, но в этом беспорядке читалась заботливая рука — как будто каждая из них имела своё особое место, как будто каждая могла рассказать о чём-то важном. Они висели в разных рамках: какие-то в старых деревянных, потемневших от времени, какие-то — в простых пластиковых, треснувших по углам, но склеенных и аккуратно подвешенных. Несколько снимков были даже приколоты к стене разноцветными кнопками — чуть косо, но с любовью.

Со Хен не сразу поняла, что начала вставать. Но уже через мгновение её ноги сами понесли её ближе к этим запечатленным мгновениям — к той чужой, но почему-то такой уютной хронике жизни.

Вот Минги лет десяти, в огромной рыбацкой жилетке, нелепо сползающей с плеч, с торчащими волосами и щурящимися глазами. Он с трудом удерживал в руках свою первую, очевидно случайно пойманную, рыбу — крошечную, но такую гордую. Лицо сияло настолько искренне, что Со Хен, не удержавшись, прикрыла рот ладонью, тихонько улыбаясь. Какой же он был милый... даже нелепо милый.

На другой фотографии — он в начальной школьной форме: рубашка застёгнута не на ту пуговицу, галстук сбился набок, а носки почему-то разные. Но при этом на лице — самая сияющая улыбка на свете, та самая, которую она теперь знала и видела почти каждый день. Он стоял с букетом цветов, очевидно — для учительницы, и, кажется, что-то кричал в момент съёмки, потому что рот был широко открыт, а глаза сверкают от возбуждения.

Ещё один снимок — он с тётей, лет, наверное, в двенадцать. Они держат вместе торт, на котором неровными буквами выложено кремом: С днём рождения, Минги!. У женщины растрёпанные волосы, на лице — мука и смех, а на его — радость до слёз. В комнате на фоне виден разбросанный инвентарь для праздника: гирлянды, пустые тарелки, скомканные ленточки. Не идеально, но по-настоящему.

Со Хен шаг за шагом двигалась вдоль стены, наклоняясь ближе, вглядываясь в лица, в жесты, в мелочи: на одной фотографии Минги обнимает щенка, на другой — стоит на какой-то сцене в нелепом костюме морковки, судя по всему, в младшей школьном спектакле. Но чем больше она смотрела, тем яснее становилось одно: ни одной фотографии, где он совсем маленький. Ни одной, где бы ему было меньше семи или восьми лет. Всё начиналось с того возраста, когда он уже стал достаточно взрослым, чтобы запоминать, понимать, участвовать.

Со Хен невольно замедлила шаг. Её пальцы остановились на рамке, слегка дрогнув. Отсутствие этих ранних снимков вдруг показалось ей кричащей тишиной, пустым местом, пробелом в ленте воспоминаний. Она не знала всей истории Минги, он никогда особо не говорил. Но теперь — вдруг — что-то стало ощущаться чуть глубже. Словно в этом доме тоже жили раны. Спрятанные. Но живые.

Она провела пальцем по стеклу рамки, и внутри защемило. Каким же он был милым... и, кажется, каким одиноким в своём детстве.

— Заметила, да?.. — раздался тёплый, немного хриплый голос тёти Ли, не сопровождаемый ни поворотом головы, ни даже остановкой движения рук: она продолжала вытирать последние тарелки, смахивая воду лёгкими, отточенными движениями, как будто за эти годы выучила до мелочей каждое движение быта.

Со Хен чуть вздрогнула, не сразу поняв, что обращаются к ней. Она вопросительно обернулась, машинально ещё раз бросив взгляд на стену с фотографиями.

— Простите... что именно? — её голос был тихим, почти шёпотом, будто она боялась нарушить ту особенную тишину, что висела над домом — тишину после тёплого ужина, после слёз и слов, которые долго держались внутри.

Тётя, наконец, повернулась, стряхнула с рук капли и медленно подошла ближе. На её лице светилась усталая, но невероятно мягкая улыбка — та, что приходит не от легкой жизни, а от тяжёлой, но наполненной любви.

— Детских фотографий у него нет, — произнесла она негромко, почти с сожалением, но без боли. Это была просто данность. — Ни одной... до семи лет.

Со Хен вновь посмотрела на фотографии. Они вдруг стали другими — всё ещё милыми, но с новым оттенком — теперь она знала, откуда начиналась эта история. Точнее понимала. Она посмотрела на женщину, внимательно, с лёгким волнением в глазах, словно боясь услышать больше, чем готова была принять. Но тётя продолжала спокойно, ни на секунду не теряя той самой доброй интонации:

— Я стала его опекуном, когда ему исполнилось семь. Совсем ещё мальчишкой был... худой, испуганный... и такой тихий. Сначала даже не подходил ко мне, не позволял себя фотографировать, всё прятался, как будто боялся, что отнимут что-то.

Со Хен чувствовала, как слова ложатся на сердце теплом, но с лёгким налётом грусти. Женщина подошла ближе к стене, и её взгляд смягчился, будто в ней зажглась память, как лампа в тёмной комнате.

— Он не сразу привык... Всё выглядывал в окно, молчал, кивал головой изредка и только иногда подходил, когда проголодался. А потом как-то... во время обеда – улыбнулся. Я тогда впервые сделала снимок, — она указала на одно из фото, где маленький Минги, в слишком большой футболке, с криво постриженной чёлкой, стоит с тарелкой лапши и смотрит в камеру с застенчивой улыбкой. — С того момента и пошло все эти фотографии. Я правда, пыталась быть ему и матерью, и отцом... как могла. Учила, кормила, ругалась, но всегда старалась. Ни в чём не отказывала. Хотела, чтобы чувствовал — у него есть дом, есть кто-то, кто его ждёт.

Её голос на мгновение задрожал, но она тут же проглотила эмоцию, словно годами училась не позволять слезам мешать делу.

— Он вырос... таким замечательным. Иногда смотрю на него и не верю, что этот взрослый парень с веснушками на носу — тот самый, что боялся засыпать без света. Он моя гордость... правда.

Со Хен стояла молча, сжимая в пальцах рукав пиджака. Она не знала, что сказать. От всех этих слов было тепло и щемяще, от осознавая того что она даже не знала столько про парня которого любила, было больнее чем ожидалась. А  ведь если подумать, Минги никогда ничего не рассказывал о себе, и о своей жизни. В горле вдруг встал комок, и всё, что она смогла — это тихо кивнуть, будто соглашаясь со всем миром, со всей этой добротой, в которую до сих пор не могла до конца поверить.

Тётя Ли задержалась возле стены с фотографиями, взгляд её, казалось, скользил по ним с теплотой, будто читала строки давно знакомого письма. В её чертах не было грусти — лишь тихая, тёплая усталость и нежность, выточенная годами заботы. Она чуть потянула воздух сквозь нос и, усмехнувшись, качнула головой.

— Может, я, конечно, и драматизирую, — сказала она, не отрывая глаз от снимков, — может, и преувеличиваю, как все матери, — она на секунду замолчала, взгляд её слегка затуманился, — но я и правда... беспокоюсь о нём.

Со Хен слушала, не перебивая. Её дыхание стало тише, движения — почти невидимыми. Где-то в глубине груди она уже ощущала, как щемяще сжимаются невидимые нити, тянущиеся к этому дому, к этой женщине и к тому самому мальчику, что стоял на фото в футболке с липкой лапшой на подбородке.

— Он с детства был такой... — тётя опустила глаза, — безобидный, понимаешь? Ни слова лишнего, ни одного злого взгляда. Даже когда над ним издевались в начальной школе — знаешь, как дети бывают жестоки, особенно к тем, кто... не такой, как все. Они дразнили его. За то, что нет родителей, что он живёт с какой-то «тётей», в съемной квартире. Но он ни разу не ударил в ответ.

Она хмыкнула, голос её задрожал от невесёлого воспоминания, но в уголках губ появилась лёгкая улыбка:

— Юнхо тогда был тот ещё сорванец... именно он дал им ответку. Я до сих пор помню тот день — они ввалились домой с поцарапанными руками, в грязи по уши, но такие довольные. Будто весь мир покорили. У обоих такие сияющие глаза были, как у щенков, нашкодивших, но счастливых. Я тогда, кажется, впервые поняла, что у Минги появился кто-то, кто готов постоять за него. Я была тогда так счастлива.

Со Хен невольно улыбнулась, но не переставала слушать. Каждое слово женщины будто сшивало в её сердце что-то давно забытое, чужое, но почему-то ужасно близкое.

И вдруг тётя повернулась к ней полностью, уже без всякой игривости, без прежней мягкости в голосе. Только серьёзность и та особая тревога, которую можно прочитать только в глазах человека, слишком хорошо знающего, что такое жить на краю своей силы.

Она взяла ладонь Со Хен в свою — тёплую, с огрубевшей кожей и следами времени, но в этом прикосновении было что-то, от чего задрожали пальцы девушки.

— Я, конечно, понимаю, что это эгоистично... — прошептала тётя, — но можешь ли ты... хоть немного... позаботиться о нём?

Со Хен моргнула, губы её приоткрылись, будто она хотела что-то сказать, но слов не нашлось.

— Минги... он всё в себе держит, — продолжала женщина. — Никогда не жалуется, не показывает, что ему тяжело. Всегда улыбается, всегда бодрится. Всю ответственность тащит на себе. Он не даёт мне знать, когда болен, когда устаёт. А я всё вижу. Я боюсь, что однажды он просто... выгорит.

Она проглотила ком в горле, вздохнула и впервые опустила глаза.

— С тех пор как я заболела... он будто стал старше лет на десять. Работает, подрабатывает, не даёт мне ни в чём помочь. Я его просила, умоляла отдохнуть — он только отмахивается. Но ведь я не смогу быть рядом вечно.

В голосе её появилась хрупкость, тревожная, почти звенящая.

— Со Хен... если даже так случится, что вы не будете вместе... — она сжала её руку чуть крепче, — просто... пообещай мне. Пообещай, что будешь рядом. Или хотя бы присмотришь за ним. Что он не останется один со всеми своими «всё хорошо» и «не переживай».

Комната будто сжалась в звуке этих слов, и Со Хен почувствовала, как что-то внутри неё накрыло волной — не жаркой и бурной, а тяжёлой, как тёплая вода, в которой хочется утонуть. В её груди вспыхнуло странное, не до конца понятное, но глубокое чувство. Ответ ещё не был произнесён вслух — но, может, он уже был ясен.

Со Хен молчала всего мгновение — глаза её наполнились теплом и тенью чего-то трепетного, будто она позволяла себе стать уязвимой, но при этом — настоящей. Она посмотрела прямо в глаза тёте Ли, не отводя взгляда, и пальцы её сами переплелись с морщинистыми, тёплыми пальцами женщины.

— Я обещаю, — сказала она, голос её был хрипловат от всех слёз, но в нём звучала твёрдость, словно она произносила клятву. — Что бы ни случилось... я буду рядом. Я не позволю ему остаться одному.

Тишина будто на секунду стала объятой — тёплой, как одеяло. И в этих взглядах, в лёгких слезах, что будто бы блеснули в уголках глаз женщины, вдруг образовалась тонкая, невидимая нить. Не просто понимание — родство. Женщина, которая вырастила мальчика — и девушка, в чьих руках теперь было его настоящее.

Они улыбнулись друг другу, тихо и по-женски, как улыбаются те, кто больше не нуждается в словах.

Но за дверью кухни, прижавшись к косяку, затаился третий. Минги стоял в полутени, будто весь свет дома, что раньше легко отражался от его улыбок, сейчас обошёл его стороной. Взгляд его был опущен, плечи чуть опущены, а на лице застыло нечто, что нельзя было назвать болью, но было близко к ней — это была та усталость, которую несут только те, кто смеётся, чтобы не показывать, насколько тяжело внутри.

Он всё слышал.

Всё.

Каждое слово, каждую тревогу. И, возможно, это была не первая подобная беседа — но впервые он услышал, как кто-то другой пообещал его не оставить.

Минги поднял взгляд вверх, будто хотел отогнать что-то щемящее, прокашлялся и, почти насильно натянув на губы ту самую фирменную, тёплую улыбку, громко шагнул в кухню, будто ничего не произошло.

— Ого, — протянул он, хлопнув ладонями по бокам от холода, — снег прям по голени! Честно, чуть собаку не потерял в этом сугробе... Как же там холодно, просто капец.

Он потряс куртку от снега, старательно не смотря ни на тётю, ни на Со Хен, а затем шмыгнул носом, изображая веселье, и хлопнул дверцей холодильника.

— Надеюсь, у нас осталась горячий чай. Я заслужил её, как герой, выгулявший собаку в метель!

И только в голосе его, чуть дрогнувшем на последнем слове, и в слишком быстро отведённом взгляде пряталась та самая правда, что в эти минуты знали трое.

– Давай я тебе налью, садись, садись,– поспешила тетя снова на кухню.

Со Хен, едва уловив дрожь в его тоне — ту, что пряталась за шуткой, как сердце за ребром, — на мгновение подняла взгляд к нему, будто сквозь него могла увидеть правду. На лице её появилась тихая, почти незаметная улыбка — не та, что для чужих глаз, а внутренняя, полная тепла и понимания. Словно в эту секунду она знала: даже если он не скажет вслух, она всё равно услышит, и поймет.

***

Комната Минги встретила их полутемной тишиной и мягким светом, что просачивался сквозь приоткрытые шторы, окрашивая стены в бледно-жёлтые, теплые оттенки. Когда он слегка пригнулся, проходя в дверной проём — то ли из-за привычки, то ли действительно боясь удариться лбом, — Со Хен хмыкнула про себя. Даже в таких мелочах в нём было что-то... очаровательное.

Комната была совсем не вылизанной или слишком аккуратной, но в ней царил тот уютный беспорядок, в котором каждый предмет имел своё место и историю. В одном углу возвышалась стойка с баскетбольными мячами — потёртыми, но явно любимыми. Рядом на стене висел плакат какого-то знаменитого игрока, на котором кто-то оставил подпись — скорее всего, давний трофей. В другом углу был навесной шкафчик, над которым красовалась модель гоночного мотоцикла, покрытая тонким слоем пыли. Под ней — стопка журналов: «Motor Trend», «Top Gear», и даже пара вырезок из местных газет с заголовками вроде «Лучший юниор по кулинарии», на которых был сам Минги с широкой, по-детски гордой улыбкой.

На полке возле кровати — аккуратный ряд очков в разных оправах. Некоторые выглядели совсем обычными, школьными, для зрение, а другие были с модными тёмными линзами, будто он собирался однажды стать шпионом или звездой. Со Хен невольно подошла ближе, коснулась одного из футляров, и улыбнулась — такому количеству могла бы позавидовать даже витрина в оптике.

На его письменном столе — смешение тетрадей, кулинарных блокнотов и листков с тактическими зарисовками для матчей. А ещё — кружка с логотипом школы, в которой, кажется, высох чай, и подставка с парой разложенных столовых ложек. Вся комната, несмотря на юношеский хаос, дышала жизнью — настоящей, невыдуманной. Здесь был он, весь — с мечтами, увлечениями, упрямством и теплом. И Со Хен, стоя на пороге, позволила себе улыбнуться чуть шире. Словно смотрела на мир его глазами.

Минги поняв что тишина длиться намного дольше чем ожидалось, обернувшись к Со Хен, неловко почесал затылок. Он провёл рукой по волосам, будто собираясь оправдаться, и, криво усмехнувшись, выдал:

— Ну... не особо большая, да и убраться я не особо успел... — его голос был почти смущённым, с оттенком той самой дружелюбной неуклюжести, что делала его таким настоящим. — Надеюсь, тебе здесь будет... ну, хотя бы терпимо?

Со Хен с лёгкой ухмылкой прошлась взглядом по комнате, мягко хмыкнула и, медленно опустив взгляд на аккуратно заправленную кровать, полку с книгами и модельками мотоциклов, затем на уютную подушку на стуле, с чуть иронично приподнятой бровью посмотрела на Минги:

— Терпимо? Да ты шутишь? Здесь... уютно. Правда уютно. — Она даже сделала акцент на слове, как будто подчеркивая, что не пытается его утешить, а говорит вполне серьёзно.

Минги с облегчением выдохнул и, улыбнувшись, хлопнул себя по бедру:

— Ну, тогда ладно. А то я уже думал, ты сбежишь с криками от этого хаоса.

Она тихо рассмеялась, покачала головой, проходя мимо него. Её взгляд скользнул по комнате, как будто она только теперь позволила себе разглядеть каждую деталь. Она неспешно подошла к рабочему столу, где в мягком свете настольной лампы поблёскивали кончики цветных стикеров и бумажек с каракулями, и тут её взгляд задержался. Маленькие, цветные фотографии с фотобудки, сделанные на том самом фестивале Чинджу, висели в уголке доски, аккуратно прикреплённые кнопками. На них — она и он, в нелепых головных уборах, в моменте смеха, и в том кадре, где она была слегка смущена, а он смотрел на неё с совершенно неиграющим выражением лица.

— Это что... — Со Хен чуть приподняла бровь, улыбаясь уголками губ. — Ты прикрепил их прямо тут? На рабочем столе?

Минги подошёл ближе, скрестив руки на груди, словно притворяясь беззаботным, но в глазах у него сверкало что-то почти мальчишеское, гордое.

— Конечно. — Его голос звучал просто, но с тем теплом, что бывает, когда кто-то говорит о самом дорогом. — Это...помогает мне с мотивацией между прочим. Вот смотришь — и сразу хочется не облажаться. Особенно перед ней. — Он бросил взгляд, намекая на Со Хен, полный иронии, но в нём была искренность, что прожигала до мурашек.

Со Хен не сказала ничего, только тихо усмехнулась и отвернулась, чтобы он не заметил, как потеплели её глаза. Её сердце стучало где-то глубоко внутри — негромко, но настойчиво, как будто напоминало: здесь, в этой комнате, в этом смехе и этих фотографиях, ей действительно... хорошо.

Глаза Со Хен неспешно скользили по полке, полной книг — обложки в основном были яркие, с изображениями аппетитных блюд, надписями на корейском и английском, с заголовками вроде «Ферментированная кухня Востока», «Питание будущего» и «Баланс: между телом и вкусом».

Некоторые книги были с закладками, другие с заметками, аккуратно выписанными прямо на полях. От такого вида становилось тепло — не из-за еды, а из-за того, сколько времени и заботы, казалось, было вложено в каждый разворот.

— Ты правда... собираешься поступать на повара? — тихо спросила она, обернувшись через плечо, её взгляд поднялся, чтобы встретиться с его глазами.

Минги стоял позади неё, чуть возвышаясь, с привычной легкой улыбкой, но в глазах — искра того самого упрямства, что заставляла его не отступать от своих целей. Он кивнул, спокойно, будто в этом решении не было ни капли сомнений.

— Да. Серьёзно.

Со Хен провела пальцами по корешкам книг, пока один из томов с затёртой обложкой не привлёк её внимание. Она потянулась, достала его и повернулась, немного приподняв бровь — немой вопрос: можно?

— Конечно. — Минги снова кивнул, легко, будто было само собой разумеющимся, что она может прикасаться к любой части его мира.

Она села на краешек кровати и раскрыла книгу, пальцами нежно расправляя страницы. Между напечатанными рецептами были аккуратно вклеены листочки, исписанные его почерком — немного наклонным, с подчёркнутыми словами и маленькими рисунками на полях. Некоторые рецепты имели заголовки вроде «утро для неё», «без сахара, но с улыбкой», «не чувствовать вину». Она пробежалась глазами по одному из них — низкокалорийный десерт на основе сладкого картофеля и рикотты, с заменой сахара на фрукты и лёгким соусом, улучшающим пищеварение.

Глаза Со Хен чуть расширились, и она подняла их на него, всё ещё держа книгу раскрытой на коленях.

— Ты... Ты правда помнишь? То, что я говорила? — в её голосе сквозило удивление и лёгкое волнение.

Минги который успел сесть рядом, почесал затылок, смущённо усмехнувшись, и пожал плечами:

— Конечно. Я же пообещал, что когда-нибудь создам еду, которую ты сможешь есть без страха. Которая будет не просто безопасной... а вкусной. Такой, чтобы она дарила радость.

Он вдруг замолчал, и на его лице появилась тень серьёзности:

— Хотя... — его голос стал тише, — я бы хотел, чтобы тебе больше никогда не приходилось в ней нуждаться, – задумался тот, смотря куда то в сторону. — Чтобы ты просто... могла есть то, что хочешь. Без страха. И без подсчета калорий.

Со Хен замерла, а потом медленно улыбнулась — широко, почти беззвучно, так, как улыбаются тогда, когда в сердце не остаётся ничего, кроме благодарности.

— Наверное, — сказала она, тихо, словно шепотом, — в прошлой жизни я спасла планету... если у меня теперь есть такой парень.

Минги тут же задохнулся. Щёки мгновенно вспыхнули жаром, будто кто-то поднёс спичку к его лицу. А уши... уши стали ярко-красными, настолько, что даже его волосы не могли это скрыть. Он поерзался на месте, заикаясь:

— П-парень?.. Ты сказала... парень?

— Ага. — Со Хен невинно моргнула и склонила голову, слегка прищурившись. — А что, что-то не так?

— Н-нет! Так! То есть... да! Так! — Минги замахал руками, будто хотел отогнать стеснение, но оно, кажется, облепило его с головы до ног.

Со Хен фыркнула, чуть прикусив губу, чтобы не расхохотаться. Она подняла руку чтобы тыкнуть на уши парня.

— У тебя уши горят, как у рождественского оленя. Мило.

Минги закрыл лицо руками, пробормотав что-то нечленораздельное. Но в эту секунду он был абсолютно счастлив.

И в этот же момент, как будто по точному, тщательно отрепетированному сценарию, дверь распахнулась — и в комнату заглянула тётя. Её брови тут же слегка приподнялись, будто она уловила что-то, что должно было бы остаться скрытым от посторонних глаз, и в следующую долю секунды уголки её губ изогнулись в той самой хитрой, почти родственной улыбке, которой пользуются только женщины, видящие чуть больше, чем говорят вслух.

Минги и Со Хен тут же резко отпрянули друг от друга — будто между ними ничего и не было, ни намёков, ни слов, ни фраз с оттенком сердечности, — только два подростка в комнате, соблюдающие все правила приличия. Но выражение лиц выдавало больше, чем они могли бы скрыть: у Со Хен щеки ещё хранили тёплый румянец, а Минги, хоть и отвернулся, не мог скрыть глупую, довольную улыбку, почти торжествующую.

— Минги! — театрально воскликнула тётя, подбоченившись. — Я же сказала тебе: ты ночуешь в гостиной, разве не так?

Голос её был громким, но в нём уже не звучала строгость — скорее игривая, подчёркнутая забота, как будто она нарочно дразнила его. Минги, прикусив губу и виновато усмехаясь, поплёлся к выходу. По пути он снова пригнулся, чтобы не стукнуться об дверной проём, и на мгновение задержался в ней, бросив короткий взгляд назад — будто хотел ещё раз запомнить Со Хен в мягком свете лампы, в комнате, где вдруг стало удивительно уютно. Но женщина снова ударив его по спине, заставила поторопиться.

И как только он вышел, тетя шагнула внутрь на секунду, повернулась к девушке и уже совершенно иным тоном — тёплым, почти материнским — сказала:

— Спокойной ночи, милая. Чувствуй себя как дома. Если что-то нужно — зови.

Со Хен кивнула, всё ещё слегка смущённая, но благодарная. Тётя улыбнулась, прикрыла дверь, и в комнате снова повисла тишина — не гнетущая, а мягкая, как дыхание ночи, прерываемое только редким шорохом снега за окном.

На спинке стула, аккуратно сложенная, лежала одежда, которую тётя с доброй улыбкой вручила ей перед тем, как они вошли сюда. Простая хлопковая кофта с милыми, почти домашними узорами и широкие спортивные штаны, чуть великоватые на глаз, — ничего особенного, но в этот момент для Со Хен они казались самым заботливым жестом, каким только можно было согреть чужое сердце.

Она подошла ближе, провела пальцами по мягкой ткани и снова улыбнулась, уже шире, теплее, будто это прикосновение сказало ей больше, чем сотни слов. Быть может, впервые за долгое время она ощущала себя не как гостья, не как та, что вечно мешает или нарушает чужой покой, а как кто-то... нужный. Желанный.

Ночь медленно опускалась на город, мягко обволакивая улицы серебром лунного света. Сквозь полуоткрытые шторы в комнату просачивалось молочно-бледное сияние — тихое, почти неосязаемое, как дыхание зимы. Луна висела в небе — огромная, круглая, будто специально расположилась напротив окна, чтобы наблюдать за тем, как в чужом доме, в чужой кровати, одна девочка никак не может найти покоя.

Комната была полна тишины, но той, что жила — шевелилась в звуках: где-то вдалеке еле слышно проехала машина, на кухне за стеной глухо щёлкнули старые часы, а ветер за окном лениво гонял снег, царапая стекло своими невидимыми когтями. Всё это сливалось в размеренный, убаюкивающий ритм, но Со Хен он не приносил утешения.

Она снова перевернулась на бок, чуть вздохнув, потом на спину, всматриваясь в потолок, где от лунного света и уличного фонаря плавно тянулись мягкие тени. Сердце будто сжималось от беспокойства, а мысли, несмотря на усталость, всё никак не хотели угомониться, блуждая от одного к другому, как беспокойные дети.

Перед глазами вновь и вновь вспыхивали обрывки событий дня: голос матери в трубке, ее неуверенное "пусть вернётся", мокрые ресницы от пролитых слез, руки тёти, пахнущие специями и чем-то родным, лицо Минги — тёплое, смешное, родное — и его уши, красные до кончиков, от одного лишь слова. Всё это теперь гудело в голове, будто слабый, но постоянный гул — невыносимый и в то же время до боли живой.

Со Хен подтянула колени к груди, обняв себя руками, словно желая зацепиться за хоть что-то в этом невесомом пространстве чужого уюта. Простыня чуть зашуршала под её движением, а тень от оконной рамы медленно переместилась на стену, будто время, неумолимо, но мягко, тянуло её за собой в новую ночь.

Она повернулась на бок, уткнувшись щекой в подушку, и в ту же секунду замерла, будто что-то хрупкое и нежное коснулось её сознания. Легкий, едва уловимый, но до боли знакомый запах витал в воздухе — тёплый, уютный, как осенний день в старой кофейне. Смешанный аромат стиранной ткани, ванильного геля для душа и чего-то сугубо его — лёгкой пряной ноты с нотками цитруса и древесной терпкости, — будто частичка Минги осталась здесь, на этом наволоченном холме из памяти. Он пах домом. Пах заботой. Пах так, как пахнет кто-то, кого ты успел полюбить, даже не заметив, как это случилось.

Со Хен прижалась к подушке чуть сильнее, ощущая, как с каждым вдохом её грудь наполняется чем-то болезненно тёплым. В темноте, где всё казалось слишком близким, слишком настоящим, она вдруг остро, почти физически, ощутила, как ей не хватает его голоса, его смешков, даже его неловких, детских подколов.

Нащупав рукой телефон, она разблокировала экран. Свет тускло осветил её лицо, и она машинально зажмурилась, прежде чем открыть чат с ним. Её пальцы зависли над клавиатурой на пару секунд, потом, медленно, как будто боясь признаться даже себе, она написала:

Со Хен: спишь?

Едва она отправила сообщение, как надпись «прочитано» вспыхнула почти мгновенно, заставив сердце Со Хен дрогнуть от волнения. Ответ пришёл сразу:

Минги: нет ещё. а ты почему не спишь??

Она прикусила губу, улыбаясь самой себе, и пальцы мягко забарабанили по экрану, прежде чем отправить:

Со хен: не могу уснуть.

Минуты тишины не было — ответ вернулся стремительно быстро:

Минги: понимаю. я тоже в другой постели редко сплю нормально.

Со Хен задумалась, уставившись в ту самую подушку, что пахла Минги. А потом — не думая, не анализируя, просто позволив себе быть честной, написала:

Со хен: можешь прийти сюда? в комнату?

Несколько долгих секунд ничего не происходило, и вдруг появился стикер: милый кролик с покрасневшими щеками, с выражением неуверенности, будто сам не знал, стесняется ли, боится ли, или всё сразу.

Со Хен тихонько фыркнула, прикрыв губы рукой, чтобы не засмеяться вслух, и написала:

Со хен: мы же в одном доме, а переписываемся, как будто через континент. это просто странно

В ответ всплыло короткое:

Минги: ладно-о. уже лечу.

Она отложила телефон на тумбочку и, затаив дыхание, улеглась на спину, вслушиваясь в тишину. Лишь лёгкий тиканье часов, чуть слышный шум улицы за окном и собственное, учащённое биение сердца наполняли её мир.Со Хен закрыла глаза, слабо улыбаясь, — и ждала. Но ждать долго не пришлось.

Дверь отворилась с тихим, еле слышным скрипом, будто даже дерево боялось нарушить тишину этой ночи. Сначала в проёме появилась его взъерошенная голова — чёрные волосы немного торчали в стороны, на носу сидели очки в тонкой оправе, от которых его глаза казались ещё больше, мягче. Он робко заглянул внутрь и, улыбнувшись, негромко пробормотал:

— Тук-тук... разрешите войти?

Со Хен не сдержала смеха, спрятавшись за ладонью:

— Ты уже вошёл, глупенький.

Он на секунду почесал затылок, словно только что понял, насколько это правда, и вошёл полностью, аккуратно притворив за собой дверь. Минги был в уютной серой пижаме с едва заметным принтом, а на ногах — тёплые носки в полоску. Он выглядел... как из сна, как домашний, свой — как часть какого-то очень доброго воспоминания.

Не говоря ни слова, он подошёл и тут же, с привычной ловкостью, опустился на пол, устроившись прямо перед кроватью, скрестив ноги в позу, похожую на лотос. Руки аккуратно положил на колени, и теперь, тихо покачиваясь, смотрел на Со Хен снизу вверх, словно в ожидании чего-то. В его глазах было столько мягкости, столько тепла, что в груди девушки что-то затрепетало.

Он молчал, позволяя ей первой начать. Как будто чувствовал — ей просто нужно было, чтобы он был рядом.

Со Хен, всё ещё лёжа на кровати, уткнувшись щекой в подушку, наблюдала за ним с едва заметной, но очень тёплой улыбкой. Лунный свет мягко очерчивал его силуэт, скользя по контуру очков и носа, и в этом молчаливом спокойствии она вдруг прошептала, почти себе под нос, голосом мягким, как перо:

— Ты похож на хомяка...

Минги моргнул, приподняв брови, — кажется, он даже не сразу поверил в услышанное.

— Хомяк?! — шепотом, но с явным возмущением переспросил он, слегка отклонившись назад. — Я то? Со своим ростом в сто восемьдесят три? Где ты видела таких хомяков вообще?

Со Хен усмехнулась, не открывая глаз, зарываясь в подушку глубже:

— Ну... тогда ты мутант-хомяк. Как в "Черепашках-ниндзя". Ходил же один такой большой хомяк. Хомяк-мутант. Наверное, тебя радиацией ударило в лаборатории.

Минги прищурился, обиженно, но с улыбкой:

— Это вообще была крыса, если ты не забыла. Сплинтер. Он крыса.

— Ну, значит, ты хомяк Сплинтер. Ультраредкий вид.

Их глаза встретились, и в этой тишине, наполненной почти детской игрой и неожиданной теплотой, Минги вдруг потянулся вперёд. Его ладонь, тёплая и осторожная, коснулась её лба, а потом — мягко поправила несколько выбившихся прядей волос, что сползали на глаза.

— Ладно побуду хомяком, — пробормотал он, — только на этот раз.

Со Хен продолжала смотреть на него — глаза её блестели в полумраке, отражая мягкий свет с улицы, и, кажется, она на мгновение просто слушала его дыхание, будто сверялась с чем-то внутри себя. Комната была наполнена тишиной, но это была не пустота — это была тишина, в которой человек по-настоящему рядом.

— Знаешь... — проговорила она, едва заметно шевеля губами, — сегодня был ужасно длинный день. Один из тех, что будто идут неделю, и всё, что в нём случается, ложится на тебя слоями — тяжело, липко. Но... — она чуть улыбнулась, — прямо сейчас... мне не хочется, чтобы он заканчивался. Совсем. Потому что именно этот его конец... такой тёплый.

Минги смотрел на неё, его глаза стали чуть мягче, чуть теплее, но в них промелькнула тень. Он опустил взгляд на свои ладони, потом снова поднял его, и голос стал почти неслышным, будто он боялся спугнуть это хрупкое мгновение.

— Можно... я кое-что спрошу?

Со Хен не сразу, но кивнула, ободряюще, с тем лёгким любопытством, которое всё же не отгоняло усталость в её взгляде.

— Я просто... — Минги почесал затылок, опуская взгляд, будто собираясь с духом, — я не хочу лезть не в своё дело... но... — он наконец снова посмотрел на неё, — что между вами с Чэвон всё же произошло?

Он проглотил комок в горле, и хотя улыбался, в голосе слышалась та самая тревога, которую он редко позволял себе показывать — особенно ей.

— Я... я понимаю, у вас бывают споры, всякое... но она моя подруга. А ты... — он запнулся, не в силах сразу выговорить, — ты моя ... девушка.

Слово это повисло в воздухе, мягкое и тёплое, и будто согрело саму комнату. Он говорил просто, без лишней торжественности, как то, что само собой разумеется.

— Я бы просто не хотел, — добавил он уже тише, — чтобы между вами что-то оставалось... невыясненным. Особенно сейчас, когда ты так улыбаешься... но я всё равно чувствую, что где-то внутри тебе больно от этого.

Комната, полная мягких теней и серебристого лунного света, словно затихла, прислушиваясь вместе с Минги. Он не перебивал — только смотрел, чуть наклонившись вперёд, чтобы не пропустить ни одного движения, ни одного слова. А Со Хен, лежа на краю постели, сжимая в пальцах часть пледа, впервые за вечер заговорила действительно спокойно — будто слова, наконец, перестали застревать в горле.

Она рассказывала медленно, как будто каждая деталь была гвоздём в её памяти, выдернуть который без боли невозможно. Она говорила, как всё началось — с толпы у туалета, с голосов, с этой гнетущей тяжести в груди, когда, прорвавшись внутрь, она увидела не ту картину, которую ожидала.

— Юна... лежала на полу. Порванная форма, волосы растрёпаны, глаза... совсем пустые. Как будто в ней уже не было ни страха, ни злости — только безразличие. — голос Со Хен дрогнул. — И в тот момент, знаешь, я почувствовала что-то похожее на ужас. Потому что я поняла — это я... была причиной того, что она дошла до такого. Как говорится хотела как лучше, но... сделала только хуже. Как всегда.

Минги продолжал молчать, только его пальцы чуть сжались в кулак на колене, от услышанных слов.

— Я хотела догнать её, и помочь— продолжала Со Хен тише, — правда хотела. Но Чэвон... она вдруг остановила меня.

Flashbacks.

Небо окрасилось в глубокие, пронзительно-огненные тона, будто само солнце, уходя за горизонт, оставило следы на облаках, рвущих небо как вспоротая ткань. Воздух был пронизан прохладой, но пахло ещё тёплым асфальтом, листьями, сырой пылью и чем-то неуловимо тревожным — будто гроза дышала из-за горизонта, не решаясь приблизиться.

Тот самый разговор между девушками, что было противоположно погоде. И как только Юна хотела была сказать что то в ответ, ее глаза увидели Чэвон стоящий позади.

Взгляд Юны изменился а руки сжались непроизвольно. Даже ничего не сказав напоследок, она тронулась с место и ушла в сторону ворот школы.

—Что? ...– прошептала Со Хен. – Соль Юна! Стой!

Но как только она снова хотела пойти за ней, Чэвон тут же остановила ее.

— Со Хен... — голос Чэвон звучал неумолимо, тихо, но остро. — Не надо.

Девушка резко обернулась. Красноватые отблески заката ложились на лицо Чэвон, вырисовывая тени на скулах, под глазами. Лицо её было жёстким, губы поджаты, но в глазах плескалась боль, которую она из последних сил пыталась скрыть за равнодушием.

— Ты видела её? — Со Хен выдохнула это, почти умоляя. — Она еле шла. Ты же сама видела, во что её превратили эти девушки. Мы должны ей помочь, ей нужна больница.

— Помочь? — Чэвон усмехнулась, но это была не насмешка, а горький срыв, будто она пыталась не захлебнуться чувствами. — Ей? После всего? После того, как она топтала меня, втаптывала в грязь, улыбалась в лицо, а за спиной распускала слухи, плела интриги? Ты хочешь ей помочь?

— Да, — не отступила Со Хен, и голос её срывался, но становился твёрже. — Потому что она... тоже человек. Потому что если мы этого не сделаем — кто мы тогда, Чэвон?

Чэвон отпустила её запястье и медленно отступила назад. Солнце освещало её лицо, и теперь стало видно — в глазах её не только гнев, но и боль, и глубокая, почти мольбенная усталость. Она дрожала, будто вот-вот сломается, но стояла.

— А я? — прошептала она. — А как же я? Я ведь терпела. Всё. Долго и молча. Смотрела, как она насмехается. Как смеются сзади, указывая пальцем. Я... устала. Пусть хоть немного, но поймет какого было мне, пусть встанет на мое место на миг. Я... просто хочу, чтобы она хотя бы поняла, какого это — быть на самом дне.

— Но Чэвон... — голос Со Хен дрожал, дыхание участилось. — Это не выход. Не таким способом. От этого ничего не измениться. Скажи честно — тебе стало легче, увидев её на полу? Видя, как она теперь — как ты? Стало?

Чэвон молчала отведя глаза в сторону. Только губы её подрагивали, а подбородок мелко дрожал, выдавая всё, что пряталось за её упрямством.

— Я знаю, — продолжала Со Хен уже тише, подходя ближе. — Я знаю, как она тебя ранила. Я сама её боялась. Но... я ведь тоже виновата. Тогда, в тот раз... Я рассказала её секрет всему классу. Я думала, что это будет справедливо. Что она заслужила. Прямо как ты. Но это было неправильно. Это сделало только хуже, и из-за меня над ней издеваются другие. Круг замкнулся. И знаешь... я не хочу быть его частью. Больше не хочу.

В груди Чэвон будто что-то хрустнуло, и дыхание на секунду сбилось. Она не знала, что сказать. Хотела возразить — громко, резко, с сарказмом, но слова застряли. Глаза её, до этого холодные и острые, вдруг опустились, и в уголках зрачков сверкнуло что-то влажное. Не злость. Не презрение. А почти детское, невыносимое чувство — обида.

— Я думала... — Чэвон тихо хмыкнула, и слёзы блеснули в уголках глаз. — Я ведь реально думала что ты меня поймешь, что ты... моя подруга.

И в этот миг где-то сбоку зашумели шаги. Голоса парней приблизились, прозвучали их имена — знакомые, простые, слишком резкие для этого слоистого, сломанного разговора. Чэвон резко вытерла слёзы, отступила, будто поймали за чем-то постыдным, и, не оборачиваясь, ушла прочь — быстро, но спотыкалась на поворотах, сжимая руки в кулаки.

А Со Хен осталась стоять — на фоне заходящего солнца, в неровном свете, что ложился на тротуар пятнами.

End of flashbacks.

Воздух в комнате был тихим, как будто сам дом затаил дыхание, давая им это редкое мгновение уюта и покоя после слишком длинного дня. Лунный свет, льющийся сквозь занавески, рассыпался на полу мягкими бликами, а от улицы доносился еле слышный шелест снега — будто сама зима шептала снаружи о том, что всё уляжется. Со Хен сидела на постели, подогнув ноги, а рядом — Минги, всё ещё в своей пижаме, с чуть взъерошенными волосами, в очках, что сползали на нос. Он молча держал её за руку — тёплую, чуть подрагивающую, как будто в ней ещё билась тревога, и медленно, ритмично гладил большим пальцем, не спеша, будто стараясь вытереть из её ладони остатки боли.

Со Хен, выдохнув, продолжила, голос был тихим, почти шёпотом, но в нём звенело что-то щемящее:

— Я... всё это время чувствовала вину. И продолжаю чувствовать. То, как я тогда раскрыла её секрет, пусть даже из лучших побуждений... –усмехнулась она, больше с грустью.— Я думала, что это будет справедливо, но теперь всё стало только хуже. Мы все словно запутались в собственных шрамах. Всё, что я хотела — чтобы это прекратилось. Чтобы кто-то просто сказал: «хватит». Но теперь уже поздно. Я не могу ничего вернуть.

Голос её затих, плечи дрогнули, и глаза Со Хен смотрели в одну точку, не мигая, словно пытались отыскать прощение в тишине комнаты. Минги чуть наклонился ближе, его глаза потемнели от сочувствия. Он аккуратно, почти с благоговением, коснулся её щеки ладонью, мягко проводя по коже, как будто хотел стереть те слова, что она произнесла. Она не отстранилась, наоборот — прижалась к его руке щекой, словно наконец позволила себе слабость.

— Я понимаю Чэвон, — продолжила она глухо. — Я помню, как Юна издевалась над ней, и даже хуже – стояла рядом с ней. Помню это ощущение — когда ты стоишь рядом, и не знаешь, что сказать, как защитить. И Чэвон молчала тогда. Терпела. И я понимаю... понимаю её злость, её срыв. Но... — она глубоко вдохнула, глаза её заблестели снова, но она сдержалась, — нельзя отвечать злом на зло. Вот что я поняла, это только продолжит круг. А я... правда хочу, чтобы всё закончилось. Чтобы это не разрушило нас окончательно.

Минги молчал ещё пару секунд, просто смотрел на неё. Потом мягко кивнул, наклонился ещё ближе, и уже тихо, чуть хрипло, с оттенком улыбки, которая была одновременно и горькой, и очень тёплой, сказал:

— Со Хен-а... ты не виновата. Правда. Ты сделала то, что казалось тебе правильным. Это не эгоизм, это не жестокость — ты хотела помочь. И если уж на то пошло... у кого, как не у тебя, сердце на месте. Жизнь, знаешь... она вообще редко бывает справедливой. Часто ставит нас в ситуации, где любой выбор — неправильный. Но это не значит, что ты плохая. Это значит, что ты — просто человек.

Он на секунду замолчал, посмотрел в её глаза и с чуть более задорной, но всё такой же доброй улыбкой добавил:

— И я обещаю... к выпускному вы уже все будете сидеть на одной скамейке, ржать как сумасшедшие, фоткаться с дурацкими рожицами и вспоминать об этом, как о странной драме, которая, к счастью, закончилась. Честно. Я это устрою. Устрою, как только перестану быть мутант-хомяком.

Со Хен сначала тихо фыркнула, потом улыбнулась шире, как будто впервые за долгие часы. В её глазах появилось то самое тепло — то, что приходит, когда ты чувствуешь себя понятым. И нужным. Она чуть сжала его ладонь в своей и прошептала:

— Спасибо, Минги... правда. Ты не представляешь, как мне это важно было услышать.

А он только кивнул, не отпуская её руку. И в тишине, в которой оставался лишь стук их сердец и редкие звуки улицы за окном, между ними возникло то самое — невидимое, хрупкое, но настоящее — понимание, что даже если мир рушится, у них есть эта ночь, и это тепло.

Их руки, тёплые, немного прохладные от воздуха в комнате, переплелись сами собой, будто давно искали друг друга в темноте. Пальцы Со Хен скользнули меж его, прячась от мира, и она, чуть прижавшись ближе, устроилась на плече Минги, чувствуя, как с каждым его вдохом её собственное сердце стучит всё тише — словно находило в нём ритм спокойствия. Он молчал, лишь кончиками пальцев нежно водил по её руке, будто рисуя на коже невидимые успокаивающие линии. Всё вокруг будто растворилось: ночь, прошлый день, мысли, страхи — остались только его плечо, тепло, и это нежное движение его ладони.

И вдруг, не говоря ни слова, он наклонился чуть ниже и едва коснулся губами её руки, поцеловав тыльную сторону ладони так бережно, будто клялся чем-то важным. Его губы были тёплыми, и этот поцелуй был не порывом, не привычкой — в нём была забота, уважение, желание остаться рядом, не разрушив ничего хрупкого.

Со Хен улыбнулась — почти невольно, почти на вдохе, — и, будто почувствовав что-то в воздухе, подняла голову, заглянув ему в глаза. Их взгляды встретились в полумраке комнаты, и всё встало на паузу. Они не говорили — в словах не было нужды. Всё, что должно было быть сказано, отражалось в их взглядах: растерянное признание, осторожная близость, и то безмолвное «я с тобой», которое нельзя выразить иначе.

Глаза Минги мягко скользнули к её губам, взгляд дрогнул, словно спрашивая, словно умоляя позволить ему быть ближе. Он медленно, почти неуверенно подался вперёд, давая ей время — уйти, отстраниться, отвернуться. Но она осталась. И тогда он осторожно наклонился и поцеловал её.

Поцелуй был тёплым и мягким, будто дыхание на стекле в зимнюю ночь — такой же робкий, искренний, полный затаённой нежности, в которой переплелись страхи, желания и то, что долго копилось в молчании. Его губы касались её едва-едва, будто боялся спугнуть, но стоило ей ответить — тихо, осторожно, будто сердце само потянулось — как мир вокруг исчез, растворившись в этой невесомой близости.

Со Хен тихо вздохнула, пальцы дрогнули, цепляясь за ткань его пижамы, а Минги, словно почувствовав, что она не отстраняется, наоборот — тянется к нему, переместился ближе, приподнявшись. Его ладонь медленно скользнула к её щеке, а затем, чуть смелее, обвила её за шею — не с нажимом, а как будто пытаясь удержать этот момент, не дать ему рассыпаться. Его прикосновение было бережным, но в нём чувствовалась сила — не властная, а та, в которой есть забота и желание быть рядом.

Он был гораздо крупнее, и в его движениях, даже самых мягких, чувствовалась та весомая, надёжная сила, которая могла бы стать для неё опорой. Их губы сливались во всё более уверенном, глубоком поцелуе — долгом, почти настойчивом, где дрожь тела смешивалась с жаром чувств, и казалось, что в этой комнате не осталось ни воздуха, ни света, ни звуков, только они двое, только этот хрупкий мост между сердцами.

Но как только прикосновения стали жаднее, а дыхание сбилось, Со Хен вдруг, будто очнувшись, отстранилась. Тихий, сдавленный выдох сорвался с её губ, словно сожаление, словно попытка взять себя в руки. Она открыла глаза, чуть покраснев, с трепетной дрожью в груди. Её ладонь оставалась на его груди, как тонкая преграда — не «нет», а просто... «подожди».

Их дыхание было прерывистым, лёгкие всё ещё жадно ловили воздух, как после долгого бега — но это был не бег, это были чувства, слишком давно спрятанные под кожей. Со Хен слегка отстранилась, и Минги, не двигаясь, смотрел на неё снизу вверх, взглядом, в котором смешались удивление, восторг и немой вопрос — что случилось? почему ты остановилась? И вместе с тем — беззвучная просьба, зов, будто каждое движение его глаз тянулось обратно к её губам.

В комнате стояла глубокая тишина, нарушаемая только тем, как звучало их дыхание. Лунный свет ложился на его лицо — чётче обозначая черты, и Со Хен вдруг усмехнулась, тише, как бы сама себе. Она мягко провела пальцами по дужке очков, и с нежной полуулыбкой прошептала:

— Очки мешают...

Минги не успел что-то сказать — она уже сняла их, аккуратно, будто это был самый хрупкий предмет в мире, и положила рядом, а затем, не отводя глаз, склонилась снова — и поцеловала его. На этот раз мягко, но с большей уверенностью, и в этот миг он улыбнулся в поцелуй, счастливо, будто от её слов и прикосновения мир стал чуть проще и понятнее. Его ладони снова нашли её — уже смелее, как будто сердце его, наконец, позволило себе быть услышанным.

И неожиданно, мягкий и медленный поцелуй превращался в более страстный. Минги словно не ожидал, что поцелуй продлится долго и даже не предоставлял с каким упором он целовал ее, но одно он прекрасно понимал – он теряется в моменте. Его рука обхватила ее лицо, в то время как другая схватила ее за талию и потянула ее к себе ближе. Поцелуй становился все глубже и глубже, и он позволил тихому стону вырваться из его рта только от этого ощущения. Парень все больше и больше любил вкус ее губ с каждой секундой, пока он прижимал ее к себе, не желая прекращать целовать ее.

Его рука оставила ее талию и скользнула под рубашку, чувствуя теплую кожу ее спины. Его пальцы слегка прошлись вверх и вниз по ее позвоночнику, заставив Со Хен всем телом покрыться мурашками а тело вспыхнуть от жара от новых ощущений. Казалось, парень не мог получить близость, как хотел, желая ее даже ближе, чем она была. Он на мгновение отстранился от поцелуя, тяжело дыша, прошептал:

– Боже, ты сводишь меня с ума.

Услышав признание парня, Со Хен тут же снова покрылась мурашками, и бабочки в животе начали порхать, спускаясь все ниже. Все еще сжимая ее за талию, Минги легонько оттолкнул ее назад и положил на кровать. Он навис над ней, глядя на нее взглядом, полным любви и чего-то еще, что Со Хен впервые видела. Прежде чем он смог снова нырнуть, чтобы поцеловать ее, он на мгновение остановился, чтобы посмотреть, как она прекрасна в этот момент. Парень не мог не думать о том, как ему повезло, что она есть в его жизни. А Со Хен в это время пыталась понять что вообще происходит, словно все было во сне. Его большой палец нежно провел по щеке девушки ласковым жестом, прежде чем снова наклониться, чтобы продолжить поцелуй.

По мере того как этот поцелуй становился всё более отчаянным и насыщенным, словно глоток воздуха после долгого погружения, Минги — ведомый пульсом, что бешено бился в ушах, наклонился ближе и позволил губам скользнуть к её шее. Там, где кожа была особенно чувствительной, где от одного прикосновения у Со Хен по спине пробегала дрожь. Его дыхание было горячим, неторопливым, как будто он пытался сохранить этот момент, растянуть его, будто боялся, что он исчезнет, если торопиться.

И всё же, стоило его губам коснуться изгиба её шеи, как в комнате, всё ещё наполненной их тёплым дыханием, прозвучало тихое, едва слышное, но обжигающе ясное:

— Минги...

Он застыл.

Её голос — такой мягкий, такой ранимый — пронзил его сильнее, чем любой крик. Он отстранился мгновенно, словно кто-то окатил его холодной водой. Его ладони, ещё секунду назад прижимавшие её к себе, отступили, а взгляд, встретившийся с её глазами, затрепетал. В них не было укора. Не было злости. Только безмолвная мольба и боль. Тихое «не сейчас», пусть и не сказанное вслух.

Он сглотнул. Сжал кулак так крепко, что костяшки побелели, будто бы хотел наказать самого себя за слабость. А потом, почти молитвенно, опустив лоб к её шее, прошептал:

— Прости... пожалуйста, прости меня.

Слова были хриплыми, едва слышными. В них было столько сожаления, что воздух в комнате, казалось, сделался гуще. Он поднялся, будто боясь ещё одним взглядом причинить ей боль, и, не оглядываясь, почти бегом вышел из комнаты, оставив за собой только тихий шелест закрывающейся двери.

Со Хен осталась лежать, глядя в потолок. Грудь тяжело вздымалась, сердце колотилось, словно готовое вырваться из груди.

Дыхание её было частым, сбивчивым, лёгкие никак не могли насытиться воздухом, как если бы он стал гуще, плотнее — он пах им, его телом, его кожей, едва уловимым запахом чего-то тёплого и уютного, смешанного с еле заметным ароматом мыла.

Щёки пылали. Не просто от стыда — от жара, настоящего жара под кожей, от того, как сильно её потрясли эти чувства, это прикосновение, эти губы. Она провела пальцами по лицу, прикрыла глаза, будто надеясь, что темнота под веками как-то охладит её мысли. Но нет. Всё ещё чувствовалось, как его дыхание касалось её кожи. Как сердце в груди гулко отозвалось на этот поцелуй.

Она тихо выдохнула, долго и тяжело, будто пытаясь вытолкнуть из себя всё волнение, но оно только осело глубже, осело в теле, заставив его дрожать изнутри, тонкой вибрацией. Ноги сами собой поджались ближе, она прижала их друг к другу, и лёжа на боку, закуталась в одеяло, будто это могло скрыть от самой себя то, насколько откликнулась на него.

Да, она тоже почувствовала это. Каждой клеточкой.

Парень в это время все еще стоял, облокотившись спиной о холодную стену коридора. Голова опустилась вперёд, локти дрожали, а пальцы с силой вцепились в волосы, будто так он мог вытянуть из себя собственную вину, вытрясти всё, что секунду назад едва не натворил.

Он зажмурился, прикусил губу до боли и с тяжёлым выдохом провёл ладонью по лицу, пытаясь хоть как-то прийти в себя. Но внутри всё ещё пульсировало — яростно, глупо, эгоистично. Он был зол. На себя. На это тупое тело, на голову, в которой отключился здравый смысл, на желание, что вспыхнуло в самый неподходящий момент, когда ей больше всего нужна была не страсть — а забота. Тепло. Спокойствие.

Он знал это. Он чётко видел это в её глазах. Её дрожащий голос, сдержанный, почти испуганный — «Минги...» — звучал у него в голове, как пощёчина.

Он опустил взгляд на нижнюю часть — и, замечая, как и тело не забыло её прикосновения, простонал сквозь зубы:— Чёрт... Придурок. Тупой, чёртов идиот...

Оттолкнувшись от стены, он сжал кулаки и почти вприпрыжку метнулся по коридору, ныряя в ванную, захлопнув за собой дверь и сразу же включая холодную воду. Никаких сомнений — в этот момент он ненавидел себя. За то, что подвёл её. За то, что чуть не разрушил её доверие. За то, что вместо того, чтобы быть рядом — чуть не перешёл черту.

И в этот момент, стоя один в ванной с гулким шумом воды и тяжёлым дыханием, он поклялся себе — что больше никогда, никогда не допустит того, чтобы желание взяло верх над тем, что для него действительно важно.