Глава 6

6   Время шло. Я продолжал работать на плантации, перепахивая твердую землю под посадку картофеля. Три раза в день посещал столовую, проглатывая безвкусную пищу, запивая стаканом теплой, грязной воды. Вода здесь на вес золота. И если слипшуюся подгорелую кашу большинство не съедало и наполовину, то грязную воду выпивали все без исключения до последней капли. Многие из нас даже принимая душ, задирали головы к потолку, пытаясь сделать хотя бы глоток живительной влаги.   Поначалу я пытался отсчитывать проведенное здесь время, отмеряя его промежутками в две недели, мысленно ставя галочку после каждого скудного мытья тела. Но за однообразием дней я сбился. Сколько бы я не напрягал память, я так и не смог вспомнить, как давно я здесь нахожусь. Я крайне удивился, когда человек в черном костюме, разбудивший нас в очередной день сообщил мне что я, по меркам жизни до смерти прибываю здесь вот уже как два года и три с половиной месяца. Но удивление мое длилось не долго. Я поймал себя на мысли, что не могу вспомнить, сколько это два года? Я помнил, что на Земле существует день, месяц, год. Но совершенно запутался, вспоминая, что из этого длиннее, а что короче? Месяц это с зимой, весной, летом и осенью? Или это когда солнце сменяет луну? А может месяц, это чреда дней от одного до…. Твою мать! Я ведь даже и не помню, сколько дней в месяце.   Когда я попытался спросить об этом у Дмитрия 35, он неоднозначно отмахнулся, заверив меня, что сейчас это не имеет никакого значения. Я расценил его жест, как обычный стыд признаться в таком же отказе памяти, что и у меня, да и у всех обитателей ада. В общем поломав голову над вопросом измерения времени, и не найдя ответов, я смирился. Какая разница сколько ты уже здесь прибываешь, если ты не знаешь, сколько тебе еще осталось?   Однажды на плантации вскапывая каменистую землю, работающий со мной и Василием в одном «отряде», Игорь 26  — он спал в двадцати кроватях от меня, а в столовой сидел ко мне спиной, поэтому мы с ним практически не пересекались, и грубо говоря, не знали друг друга, — вдруг остановился, бросил лопату. Я уже говорил, что мы выполняли работу «на совесть», делали все что прикажут, словно у нас вырвали внутренний стержень, превратив в послушных зомби с подавленной волей. Так вот, то, что сделал Игорь 26, привело всех остальных в ступор. Глядя на него, мы замерли, сжимая лопаты в истертых до крови руках. Если бы мы могли разговаривать здесь как в спальне, я уверен мы бы все набросились на него с одним единственным вопросом, «какого хрена он делает?», а после бы закудахтали как куры, чтобы он схватил лопату и немедленно продолжил работу. Мы словно приобрели некий инстинкт боязни, перед мужчинами в черных костюмах отдававших нам приказы. Мы вели себя как рабы перед хозяином, страшащиеся получить положенные удары плетью за непослушание. И как, оказалось, опасались мы не напрасно.   Едва лопата Игоря 26 упала на гранитную утоптанную сотнями ног землю, а истертая в кровь рука смахнула пот с пыльного лба, на плантации появился мужчина в черном костюме.   — В чем дело? — бархатным голосом спросил он.   — Я устал, — ответил Игорь 26 и замер, пораженный своим даром разговаривать вне спальни.   — Иди за мной, — тем же бархатным спокойным голосом, велел «надзиратель» и, не дожидаясь реплики Игоря 26, повернулся к небольшому одноэтажному строению, с которого давно облезла штукатурка, обнажая сколотый кирпич.    Игорь 26 одарив нас настороженным взглядом, поплелся за мужчиной в черном костюме.   Мы стояли с приоткрытыми ртами, облокотившись на черенки лопат, с неподдельным любопытством разглядывая две удаляющиеся фигуры. Одну с прямыми широкими плечами, и уверенной, легкой походкой. Другую сгорбленную, ели переставляющую ноги обутые в тяжелые ботинки.   Я повернулся к мужикам, хотел было спросить их мнения по поводу одноэтажного строения, где за металлической дверью скрылись «надзиратель» и «заключенный», но не смог вымолвить и слова. Видимо даром разговаривать вне спальни мог обладать только Игорь 26, и то, как мне думается на время.   Долго глядеть на закрытую дверь мы не стали. Чего ее разглядывать? Все самое интересное уже случилось (так мы думали), разнообразие в нашей теперешней жизни закончилось. Мы принялись за работу. Теперь будет о чем поговорить перед сном. Я представлял, как мы наперебой рассказываем, как Игорь 26 бросил лопату, отказался работать! Как неожиданно в самый разгар работы появился человек в черном костюме. Как он с ним заговорил, и Игорь 26 смог ответить ему! И как он увел его в одно из строений с железной дверью! Мы будем спрашивать, что там за этой самой дверью, когда Игорь 26 вернется... Я на секунду замер. А что если Игорь 26 больше не вернется? Да и черт с ним. Будет что обсудить и без него. Каждый выскажет свое предположение, о том, куда он мог подеваться. И что с ним могли сделать. Вот бы поскорее вернутся в спальню. Почесать языками, перебирая сплетни, которых здесь не бывает. Хоть на мгновение ощутить себя прежним. Тем, кем был в жизни до смерти.   Я витал в облаках, забыв о ноющих руках истекающих сукровицей надорванных мозолей, когда раздался душераздирающий вопль, от которого меня бросило в давно забытый здесь холод.    Я обернулся в сторону одноэтажного строения с железной дверью. То же самое сделали работавшие вместе со мной мужики. Именно оттуда доносился неистовый крик.    Кричал Игорь 26. Кричал так болезненно, что застыла кровь в жилах, и свело конечности.    Мгновение я смотрел на железную дверь, словно ожидал, что она вот-вот откроется и оттуда выйдет сам дьявол (которого мы ни разу не видели), сжимающий в своих красных когтистых лапах переломанное тело Игоря 26. Но дверь оставалась плотно закрытой, а Игорь 26 вдруг умолк, и я обернулся к товарищам, вжимающим головы в плечи. Их рты были приоткрыты, и когда наши взгляды встретились, я понял, что и моя челюсть ползет вниз без моего ведома. Мы, молча, переводили испуганные взгляды то друг на друга, то на железную дверь, ожидая услышать новые крики, или увидеть истерзанное тело Игоря 26. Но плотный сухой горячий воздух наполняла мертвая тишина. Над нашими головами низко проплывали свинцовые тучи, а от земли шел нестерпимый жар, будто где-то в ее недрах текла раскаленная лава. Дверь оставалась плотно закрытой, и мы не сговариваясь все как один, принялись за работу. Чтобы не произошло с Игорем 26, никто из нас не хотел оказаться на его месте или быть следующим в списке посетителей домика с железной дверью.   Моя лопата вошла в землю третий раз, когда разрезая тишину, раздался новый вопль Игоря 26. Он не произнес ни слова, но в самом крике улавливалась мольба о пощаде. Я крепко зажмурился и что было мочи, вцепился в лопату, ожесточенно вонзая ее штык в твердую землю. Мне не хотелось слышать его. И я мысленно повторял «бла, бла, бла, ля-ля», что бы хоть как-то заглушить его нечеловеческие вопли. Игорь 26 не умолкал, и с каждым последующим криком его голос становился все тише, срывался на хрип, и я невольно прислушивался, будто боялся пропустить что-то по истине важное. Слышимая в его голосе мольба вскоре сменилась безысходностью и отчаяньем. Я даже представить себе не мог, что с ним творилось за железной дверью. Да я и не хотел этого представлять. Я усердно копал, покрываясь липким потом, и сухой пылью, боясь, выпрямившись увидеть мужчину в черном костюме, который мягким баритоном пригласит пройти за ним. Оторвался я лишь на секунду, когда из-за железной двери донесся последний усталый выкрик и по-детски беспомощный скулеж. После все смолкло, и плотную, словно кисель тишину больше не тревожило ни единым звуком.   В столовой осушив стакан с грязной водой, я обнаружил, что место Игоря 26 пустует. Так же его не было и на плантации после обеда, да и на ужин он не пришел. Я не знал, остался ли он в живых, так как не знал, возможно, ли умереть дважды. Не знал, смертны ли мы здесь, в аду.   За работой я представлял, как Игоря 26 запирают в карцер (если он конечно существует). Как он избитый, а может даже переломанный весь в кровоподтеках и синяках сидит на холодном…, нет, только не на холодном, на горячем полу, уставившись заплывшими глазами в серую стену. Ему не принесут еды ни сегодня, ни завтра. Возможно, даже не подадут стакана теплой воды. Его вообще никто не будет навещать. Он останется сидеть, не шевелясь в полной темноте и тишине. Сидеть неограниченный срок наедине с собой и своими мыслями. Его лишат не только речи, но слуха и зрения. Но при этом он будет чувствовать жажду и голод. Вскоре он начнет ползать по узкой камере, натыкаясь на обшарпанные стены, не в силах попросить помощи.   Я представил, высохшее, словно мумия тело Игоря 26. Его костлявые пальцы, будто лапы паука, ползут по стене, отколупывая отлетающую штукатурку и, с жадностью запихивают в иссохший с потрескавшимися губами рот. На его сколотых пожелтевших от времени зубах скрепит песок, но он этого не слышит. Он давно лишился не только слуха, но и рассудка. Он  сожрал тонну штукатурки, его мучают кишечные колики, но ему наплевать. Он готов жрать и кирпич, только не может до него добраться.   Я вздрогнул, когда краем глаза заметил мужчину в черном костюме. Лопата выпала у меня из рук, и я кинулся за ней, упав на колени. Если понадобится, я примусь рыть землю пальцами, даже зубами, лишь бы не попасть в карцер, который себе надумал. Но «надзиратель», пришел не за мной конкретно. Он пришел с сообщением, что мы можем отправляться на отдых.   Протискиваясь по узкому проходу к совей кровати, я увидел лежащего в позе эмбриона спиной ко мне Игоря 26.  Он лежал в одних трусах, и я с любопытством разглядывал его худое голое тело, желая наткнуться хоть на один синяк или открытую рану. Но он был чист как младенец. Ни единой царапинки.   Добравшись до кровати, я быстро разделся, свернув брюки и майку в валик, сунул его себе под голову. Приподнявшись на локтях, я осмотрел комнату в поисках мужиков, что разделяли со мной работу на плантации. Все они спокойно лежали на кроватях. Ни один из них не лез к Игорю 26 с расспросами. Да и пошептаться между собой они как видно не стремились. Так же никто не хотел поделиться невероятным событием, случившимся на плантации. Казалось, они забыли, что произошло или хотели забыть.   Вздохнув, я лег на спину, закрыл глаза. Меня ждала очередная, так ненавистная мною пощечина.   — Кирилл, — послышался шепот Александра 25, когда я уже готов был заснуть.   — Что? — я открыл глаза и повернул к нему голову.   — Ходят слухи, что одного из ваших сегодня наказали? — его серые глаза в обрамлении белоснежных ресниц с интересом уставились на меня.   Я ухмыльнулся. Забавно. Разговаривать мы можем только в спальне. Я пришел, как и все, без опозданий никого не слышал, а слухи каким-то образом все же распространились.   — Как интересно они ходят, если все молчат? — прошептал я.   — Ну, общаться можно не только с помощью языка, — отмахнулся он. — А крики этого, — он кивнул головой в сторону кровати Игоря 26, — все слышали. Да и как их не услышишь? Орал будто из него кишки выпустили, и бантики из них вязали.   — Может, и вязали, — глядя в потолок, ответил я, вспоминая душераздирающие вопли паренька.   — А че произошло-то? За что его? — не унимался белобрысый.   — Работать отказался, — нехотя пояснил я.   — Мы так и подумали, — прошептал он, вытягиваясь на узкой кровати.   Оказывается, все знали, что одного из нас подвергли наказанию. Но, не один из ста человек нашей «роты», не осмелился подойти и лично спросить у пострадавшего, что с ним произошло, и почему он так орал. Все предпочли оставаться в неведенье. И я их понимал. Я тоже не горел желанием знать правду. Правду, к которой не готов.   — Вот дебил, — вновь заговорил белобрысый.   — Кто?   — Игорь этот, — едва слышно пояснил он. — Мало того что наказали, так еще время продлят.   — Какое время?   — До отпуска.   Я ухмыльнулся:   — Нас что еще и в отпуск отпускают? На острова, какие? Или может, на северный полюс?   Мой сосед по койке приподнялся, взглянул мне в лицо, словно что-то выискивая, затем опустившись на импровизированную подушку, сказал:   — На Землю.   — Что?! — я повернул голову в его сторону.    Он ответил мне тем же. Его лицо выглядело вполне серьезно, и мне вдруг захотелось заехать ему по морде.    — Что слышал, — прошептал он. — И не смотри на меня так. Не веришь, спроси у одного из этих… в черных костюмах.   Ага! Сейчас! Хочет выставить меня идиотом. А может и подвести к порогу домика с железной дверью.   — За такие шутки можно и схлопотать, — сжимая кулаки, процедил я.   — Не стоит, — раздался спокойный голос Дмитрия 35.    Я повернулся к нему.    — Будешь распускать кулаки, и следующие вопли которые нам придется слушать, будут твои. А на Сашку не злись, он не соврал.   Я так и подскочил. Они что издеваются оба? Разводят новеньких, чтобы хоть как-то разнообразить тоскливую обыденность? Какой отпуск? Какая Земля? Что за бред? Что-то я не припомню, что бы мой дед или бабка приезжали ко мне в отпуск с того света.   — Ну ладно этот, — оскорбился я, указывая на белобрысого. — Но тебе-то я доверял. Ты всегда мне казались мудрым. Хотите посмеяться, пожалуйста. Разыграйте меня как в школьном лагере. Спрячьте ботинки, чтоб я босиком на плантации впахивал. Или с водой моей в столовой что-нибудь сделайте. Да хоть нассыте в нее! Но не надо так жестко. Зачем о прошлой жизни?   — С водой конечно идея что надо, — без тени улыбки сказал Дмитрий 35. — Но за подобные шуточки придется отвечать не только перед обидчиком. Поверь мне, никто на такую глупость не решится, так что воду можешь пить спокойно. А на счет жесткости наших шуток, ты не прав. Никто ведь и не шутил. Отпуск и вправду существует.   Дмитрий 35 рассказывал мне о нашем праве на отпуск, а я сидел с приоткрытым ртом, дыша через раз, не в силах поверит в правдивость его слов.   Как, оказалось, спустя десять лет (по меркам жизни до смерти), каждый из нас возвращается на Землю, ровно на сутки. Этим ничтожно коротким временем ты распоряжается, как тебе заблагорассудится. Большинство из «заложников» ада набивают сове брюхо едой и выпивкой. Выкуривают тонны сигарет и снимают проституток. Что вполне естественно. Ведь каждый из нас живет здесь, словно на каторге, считая роскошью стакан грязной воды и минутный душ с хозяйственным мылом в руке. А еще выдают кредитку с нескончаемым балансом. Но некоторые, возвращаясь в прошлую жизнь, желают увидеть близких. Поэтому при отправлении в отпуск, ты составляешь договор с человеком в черном костюме, в котором прописываются все твои пожелания. Например, в каком городе ты бы хотел оказаться, и с какой целью.   Это все что знал Дмитрий 35 о долгожданном отпуске предназначенном каждому из нас. Естественно я задал вполне логичный вопрос «откуда он это знает?». На что Дмитрий 35 ответил, что когда-то давно, когда только попал сюда, повздорил с одним мужиком, разбил ему лицо, за что тут же поплатился. Мужчина в черном костюме отвел его в домик с железной дверью. После наказания (Дмитрий 35 тактично обошел рассказ о самом наказании), ему разъяснили об отпуске в прошлую жизнь, и об отсрочке в десять лет, которую он заслужил. Теперь вместо десяти проведенных лет в аду в ожидании отпуска он должен был пробыть здесь двадцать.   — Так ты здесь уже двадцать лет? — изумился я.   — Девятнадцать, — легкая улыбка коснулась его лица.   — Это что же получается? У тебя через год отпуск?   — Получается так, — вновь улыбнулся Дмитрий 35. — Только кто же разберет, сколько это, ГОД? Я ведь тут совсем потерял счет времени.   — Это мало! Совсем мало! — воскликнул я. — Я здесь уже больше трех лет!   — Правда? — удивился Дмитрий 35. — Тогда действительно совсем мало