Глава 5

5   Я сидел в столовой, где, как и во всех остальных помещениях нашего нового дома, меня окружали серые, голые стены, бетонный пол и грязные покрытые толстым слоем пыли окна, за которыми с трудом угадывалось очертания фруктового сада.    В грязном помещении находилось двадцать деревянных неотесанных столов, каждый рассчитанный на шесть человек, на неровной столешнице которых проглядывались выступившие капли смолы. Вместо привычных в прошлой жизни стульев с обеих сторон от стола стояли такие же неотесанные смолистые лавки. И как бы ты не был предусмотрителен, ты волей-неволей опускался пятой точкой на смачную расплавленную жарой каплю смолы, напоминающую слезу когда-то живого дерева. И если бы была возможность хоть на секунду присесть в любом другом месте, кроме этих будто наспех седланных неловким плотником скамеек, то ты не без раздражения каждый раз чувствовал, как твой зад липнет к поверхности сиденья. Но так как сидеть мы могли лишь в столовой, где помимо смолы в зад впивались мелкие занозы и приносили не меньше дискомфорта, а в комнате отдыха, прежде чем оказаться на кровати мы раздевались до трусов, то особого раздражения, въевшиеся в черную материю брюк, липкие пятна не доставляли. И пусть посещение столовой приносило все новые пятна на брюки, а скудная безвкусная еда разочарование и тоску по прошлой жизни, я любил это место. Здесь я мог отдохнуть от лопаты стирающей мои ладони в кровь и утоптанной неподдающейся перекапыванию глины.   Под мирный стук алюминиевых ложек о железные тарелки, я с завистью смотрел в небольшой оконный проем на мужика лет тридцати в такой же «робе» что и на всех нас, который принимал грязную посуду. О, как бы я хотел оказаться на его месте! Как бы мне хотелось хоть раз после приема пищи отправиться в кухню, а не на плантацию. С каким бы удовольствием я отмывал тарелки от остатков геркулесовой каши и подгоревших котлет. С каким бы безмерным счастьем полоскал их в теплой воде, и с какой любовью ставил в сушилку! С той же завистью я смотрел и на мелькавших в кухне поваров. Я бы все отдал, чтобы хоть на денек оказаться на их месте. Прикоснуться к банкам с крупами, ощутить мягкое эластичное тесто намозоленными пальцами, вдыхать запахи только что заваренного чая, и свежеиспеченного хлеба, а не только красной пыли. Как же им повезло!   Загружая в себя очередную ложку геркулеса, я поймал на себе взгляд судомойщика. Взгляд той же зависти и ненависти ко мне, что я испытывал к нему. Я понял, как должно быть он истосковался запертый в четырех стенах. Я осознал, что наблюдая нас трижды в день в его владениях служивших ему заточением, он, должно быть, мечтает взяться за лопату, насладиться пусть спертым, сухим, горячим, но «свежим» воздухом. Иным, что витал в кухне. Наверняка он с удовольствием бы наблюдал грязно-серую полосу горизонта и тяжелые свинцовые тучи ползущие куда-то вдаль. Но у него нет права выбора, как и у каждого здесь присутствующего. У него нет воли, чтобы выразить протест, и он, как и все мы, молчалив, беспрекословен, несет свое бремя в надежде, что ему спишут хоть часть грехов и переведут куда-то, где более чистое небо и более свежий воздух, а работа не такая изматывающая.   После того случая, когда я завидуя судомойщику, встретился с ним глазами и сумел прочесть его мысли, я больше ни разу не осмелился на него посмотреть.    Отсчитываемые мною дни были настолько однообразны, что вскоре я сбился со счета и уже не помнил, как давно здесь живу, когда за нами с Василием пришел человек в черном костюме и забрал нас из города призрака. Я перестал отсчитывать дни, но принялся считать недели, а точнее каждые две недели. Я считал их, потому что примерно в такие сроки нам разрешалось помыться и переодеться. Каждый раз, сбрасывая грязную одежду в мусоропровод, и брея в руки кусок хозяйственного мыла из общей плетеной корзины стоящей у входа в помывочную, я считал — две.., четыре.., шесть.., восемь….   Хотя наша способность разговаривать, и возвращалась к нам, когда мы прибывали в спальне, многие по-прежнему оставались молчаливы. Одни были слишком измучены и утомлены работой, и едва принимали горизонтальное положение, мгновенно засыпали. Другие же не хотели придаваться воспоминаниям, о прошлой жизни доставляющим боли больше чем натертые во время изнурительной работы мозоли. Избежать же разговоров о прошлой жизни было невозможно. Все беседы, будь то жалобы о скудной еде или редкой возможности, отмыться от грязи, или о желании сменить место работы и перейти на другую плантацию, так или иначе, перетекали в воспоминания о прошлой жизни. Начинались высказывания таких простых желаний, как увидеть голубое небо над головой, полистать журнал, выпить пива, сделать хотя бы одну затяжку, ощутить горький дым во рту. Такие обыденные при жизни вещи теперь казались чем-то сверхъестественным, далеким, а главное недосягаемым. Никто не высказывал вслух своей тоски о прошлой жизни, но каждый жаждал вернуться. Увидеть близких, и может быть исправить ошибки прошлого.   Шесть или сем недель, я провел без сна. Приходя в спальню, я лежал, вдыхая запах потных грязных тел, что меня окружали, глазел в потолок, на котором мое воображение воспроизводило картинки воспоминаний из моей прежней жизни. Самым ярким образом на потолке было лицо моей жены. Черные короткие волосы, уложенные перышками. Большие серо-зеленые глаза, в обрамлении длинных пушистых ресниц. Глаза, которые выплакали не одно ведро слез по моей вине. Каждый раз, вытаскивая из памяти ее образ, что я хранил так бережно, словно принц хрустальную туфельку потерянную Золушкой, ибо это единственное что у меня осталось от прошлой жизни, я видел эти глаза и ее нервное покусывание губ…   Когда я начал искать секса на стороне, снимая проститутку на вечер, или подвыпившую шлюху в клубе, я впервые заметил что моя жена, уходя в себя, по-видимому, размышляя о моем поведении, нервно покусывает губы. Раньше я не замечал за ней этой привычки, поэтому решил, что она догадывается о моих изменах, и вот парадокс, боясь ее потерять, решил вновь вести жизнь приличного семьянина. Но как бы ласков я с ней не был, и как бы спешно кончив работу, не возвращался домой, она оставалась холодной, держала меня на расстоянии и в минуты интимной близости отворачивалась, когда я пытался ее поцеловать. Меня это жутко злило. Я знал, что она меня все еще любит. Знал, что она никогда не спросит о так мучавших ее догадках по поводу  моих измен, и все же я не мог вечно ползать перед ней на коленях, чувствуя к себе отвращение с ее стороны. В ее глазах я выглядел испачканный чем-то мерзким и, боясь испачкаться самой, она избегала моих прикосновений. Я понимал, что виноват перед ней и возможно заслуживаю подобного отношения, но я не мог сдержать внутренний гнев, который возрастал во мне с каждым днем, пока не выплеснулся наружу. Я вновь подался в беззаботную жизнь с друзьями-холостяками, барами, выпивкой и «одноразовыми» девушками. Возвращаясь, домой трезвым и, проводя время с женой, я отметил, что ее привычка покусывать губы вернулась так же легко и быстро, как я нырнул в поток распутной жизни.   Сидя вечерами перед телевизором, наблюдая за ней исподтишка, я видел ее отупленный страдающий взгляд. В такие минуты мне хотелось подойти схватить ее за плечи и как следует встряхнуть. Встряхнуть с такой силой, что бы ее аккуратная головка запрыгала как китайский болванчик.    Меня раздражало, что она вместо того чтобы закатить истерику, залепить мне заслуженную пощечину замыкается в себе. В выходные я прихожу домой под утро, не держусь на ногах, а она вопреки ожиданиям не устраивает мне взбучку со слезами, упреками и битьем посуды, молча, укладывает спать.  Когда я просыпаюсь и бреду в кухню, на плите меня ждет обед. Зажав кулаки и стиснув зубы я готов бежать к ней сметая все на своем пути и кричать, что я всю ночь трахался с какой-то шалавой! Но вместо этого я принимаю душ, утешая себя, что теплая вода смоет позор с моего тела и очистит совесть. Я иду в гостиную, к жене, которая сидит, уткнувшись в книгу. Ее губы горят от постоянного покусывания, взгляд остается холодным, отсутствующим. Чувствую себя куском дерьма. Стараюсь не показать внутреннего волнения, спрашиваю: «как ты провела день?», и вместо обиженного, оскорбленного игнорирования получаю спокойные ответы на все вопросы, которые злят меня до зубного скрежета, заставляют ненавидеть себя еще больше.   Когда я впервые смог заснуть, я не сразу понял, что вижу сон. Мне казалось, я вновь погружаюсь в воспоминания.    А снился мне последний день собственной смерти. Те короткие минуты, пробуждающие во мне горечь и тоску к прежней жизни, а главное так беспощадно взывающие к совести и приносящие мне нестерпимую душевную муку.    При жизни я работал сервисным инженером по ремонту бытовой техники. Ездил по заявкам, предоставляемым агентством, в котором я числился. Однажды приняв очередную заявку на поломку телевизора, я отправился по указанному адресу и был приятно удивлен, когда дверь мне открыла высокая стройная блондинка кукольной внешности. Девушка стала кокетничать и флиртовать, едва я переступил порог ее квартиры. Она порхала возле меня в коротеньком халатике, рассказывая о внезапном отключении телевизора в самый неподходящий момент, когда она смотрела очередную серию бесконечно-длинного сериала, который шел уже не один год. Она принимала участие в починке, с готовностью подавала отвертку, и бережно складывала выкрученные шурупы, что скрепляли корпус агрегата. Каждый раз, беря из моих рук шуруп или подавая мне отвертку (с чем я мог справиться и без посторонней помощи), она на несколько секунд задерживалась, неоднозначно поглаживая мои пальцы, ладонь, запястье.   Разделавшись с телевизором, я принялся складывать инструменты в рюкзак, который всегда ношу с собой. Девушка-блондинка, представившись Алисой, предложила мне чаю и, услышав мои робкие отказы, и то, как я неохотно ссылаюсь на рабочие часы, в которые мне еще нужно успеть по двум адресам, изобразив на милом личике разочарование, проявила настойчивость. Я, чья супружеская верность уже давно трещала по швам, согласился.   Мы сидели за столом. Алиса томно вздыхала, я, ухмыляясь ее кошачьей соблазнительности,  попивал чай из предложенной мне фарфоровой чашки. Я не выпил и половины, когда Алиса отодвинула свою чашку, вскочив со стула, присела ко мне на колени.    Я взял ее прямо на столе не испытывая при этом и намека на зазрение совести. Мы разбили две чашки и одно блюдце. Я видел, как они летели на пол, разбиваясь на мелкие осколки. Их звенящий шум заглушал наигранные стоны Алисы. Глядя на горку битого фарфора, жадно хватаясь за груди Алисы, я понимал, что наша супружеская жизнь с Катей разбилась как эта чашка. И в то время пока она пыталась собрать осколки, в надежде их склеить, я превращал их в крошки.   Я и сам не заметил, как Алиса стала моей любовницей. Я словно обезумел. После работы бежал к ней, не задумываясь, что скажет Катя. Возвращаясь, домой врал жене о бесконечном списке заявок,  с которыми я должен покончить до конца недели. И она не говоря ни слова, смиренно кивала головой, мол, я понимаю. Я же от этого злился еще больше. Мне казалось, что я перестал ее интересовать, а это довольно сильно било по моему самолюбию. Но в день моей смерти, жену словно подменили. На очередное сообщение от любовницы, она все же отреагировала, как подобает жене, которая заподозрила мужа в измене.   Я принимал душ, когда в дверь постучала жена и сказала, что на мой пейджер пришло сообщение с одним и тем же текстом уже третий раз подряд. Пейджер мне выдали на работе и кроме заявок с адресами клиентов туда ничего не приходило. Но мы с Алисой договорились, если я ей понадоблюсь, или она сильно соскучится, она отправит мне сообщение «Особая заявка». Именно этот текс хранили последние три сообщения.   Обмотав полотенце вокруг бедер, я вышел из ванны и взял пейджер из рук жены. Катя смотрела на меня, внимательно изучая каждую клеточку моего тела, словно хотела прочесть мысли или как рентген просмотреть внутренности, чтобы найти в них хоть каплю истины. Я наигранно, небрежно взглянул на маленький черно-белый дисплей, издал тяжелый вздох, изображая раздражение, как делал это сотни раз, выказывая свое недовольство работой.   — Опять внеочередная заявка, — хмуря брови, сказал я. — Сколько можно эксплуатировать меня в нерабочее время?! Уволюсь с этой чертовой работы! — Выругавшись я, искоса поглядывал на жену, желая убедиться что мое вранье прозвучало естественно и не вызвало у нее никаких подозрений.— Может заявка подождет до завтра? — спросила она, глядя мне прямо в глаза.    Маска вечного страдания и глубокой грусти украшавшая ее лицо последние несколько лет, сменилась строгим воинственным выражением. В глазах появился живой огонек. А точнее какая-то бесовщинка. Я и забыл, что она может быть такой: сильной, волевой, строптивой. После аборта она превратилась в серую мышку. Выходит из дома лишь для того, чтобы сходить на работу. Все свободное время сидит в углу дивана, путаясь в безразмерный свитер. Меняются только обложки романов в ее худеньких руках. По квартире перемещается бесшумно, словно призрак. И сколько бы я ни пытался ее растормошить, все без толку.   — Не может, — отрезал я, жадно вглядываясь в ее «ожившее» лицо, стараясь спровоцировать ее на пусть маленький, но все же скандальчик.    Как же мне хочется видеть ее такой постоянно. Я боюсь, что она опять уйдет в себя, спрячется за маской духовного отсутствия и отчуждения.   Я жду. Продолжаю вглядываться в ее глаза, лицо, раздувающиеся крылья носа. Ну, давай же! Ответь. Накричи на меня!    Жена молчит.   Я сжимаю в кулаке пейджер, иду в спальню. Мне не хочется уходить. Не хочется оставлять жену, когда она впервые проявила ко мне интерес. Не хочу видеть кукольную блондинку, строящую из себя круглую идиоту, вообразившую, что именно такой она меня и привлекает. Не хочу! А хочу я остаться с Катей, здесь в спальне. Хочу целовать ее. Целовать пока она «живая», пока не ушла в гостиную и не уткнулась в книгу. Пока смотрит на меня. На меня! А не сквозь меня. Хочу, чтобы и она целовала меня как прежде. Страстно, желанно, с любовью. А не отворачивалась, едва мои губы приближаются к ее губам. Не показывает всем своим естеством, как ей противно находиться со мной в одной постели, чувствовать мои прикосновения к обнаженному телу. Я бы все отдал, лишь бы вновь ощутить ее поцелуи. Ее горячее сбивчивое дыхание у самого уха и впивающиеся пальцы в мою потную спину.   Я открываю шкаф, хватаю чистую футболку, выглаженную и аккуратно сложенную женой. Залажу в джинсы. Я не останусь. Не могу остаться. Едва я выкажу желание обладать ею, как живой блеск в ее глазах пропадет, а лицо станет маской изображающей непосильную печаль. Она не позволит объясниться перед ней. Закутается в долбанный свитер, как в непроницаемый кокон и уставиться в книгу, не дав мне заглянуть ей в глаза. Не хочу. Если мое отсутствие заставит ее оставаться «живой», я уйду.   В прихожей, я путаюсь в рукаве джинсовой куртки. Хочется смять ее и со всей силы бросить на пол или в одну из стен! А потом как следует потоптаться на ней, и пнуть в сторону, как старую тряпку. Но вместо этого, стиснув зубы, я с громким хлопком встряхиваю куртку, и уже беспрепятственно просовываю руки в рукава. Я зол, я в ярости. Готов взорваться в любую секунду, но стараюсь держать себя в руках, чтобы не показать своего внутреннего раздражения и недовольства собой жене. Еще не хватало, что бы она решила, что сумела сломать меня!   — Это ведь не заявка, — говорит Катя.    Я слышу, как дрожит ее голос. В нем больше нет привычного спокойного автоматизма. Я впервые не могу посмотреть ей в глаза.    — Заявка, — отвечаю я, а сам продолжаю копаться со шнурками.    Только бы она не уходила. Пусть скажет мне еще что-нибудь, или просто стоит и ждет, пока я выпрямлюсь, встану напротив нее, пересилю себя и загляну ей в глаза.   — Ты думаешь, я слепая? Или дура? — Ее голос звенит как струна. Потяни и она лопнет.    Во мне играет адреналин. Неужели скандал? Выяснение отношений? Может и битье посуды будет?   Отпускаю шнурки. Выпрямляюсь. Она смотрит на меня с призрением, ненавистью, но я вижу и нежность во взгляде. Эта нежность придает мне уверенности. Вновь чувствую себя сильнее ее. Я ей не безразличен, а значит, могу манипулировать ею. Держать в кулаке.   — Катюша, милая, я ничего подобного не думал. Мне пора. Люди ждут.   — Люди? Кирилл, а может кто-то конкретный? — На одном дыхании выпалила она. Ее щеки вспыхнули ярким румянцем.   — Не понимаю о чем ты, — отвечаю я, а у самого в груди сердце так и трепещет.    Как давно я ждал от нее нечто подобного. Вот оно проявление живых эмоций! Продолжай девочка. Только не перегори.   — Все ты понимаешь! — срывается она. — Ты думаешь я не чувствую как от тебя несет женскими духами? Или ты специально свои похождения выставляешь напоказ? Если так, то я не понимаю для чего? Если хочешь сделать мне больно, то у тебя получилось! Можешь собой гордиться! — из ее глаз брызнули слезы.    Я попытался было открыть рот, но она меня опередила:    — Кирилл, когда ты таскался с проститутками, я еще терпела! Но другую женщину терпеть не стану! Если ты сейчас идешь к ней, то лучше бы тебе собрать чемодан.   Последнее предложение прозвучало не как шантаж, чтобы удержать меня, а как приговор. Я понял, что все, то время, пока я как выразилась Катя «таскался» с проститутками, жена не сидела, просто сложив руки, «проглатывая» одну книгу за другой. Она взвешивала все «за» и «против» нашей совместной жизни. Глядя в блестящие от слез, усталые измученные глаза жены я испугался. Я понял, что перегнул палку. Зашел слишком далеко. И сделай я сейчас первый шаг, я навсегда потеряю ее. А я этого вовсе не хочу. Опять же я не могу оставаться пораженным. Признать свою вину, раскаяться и всю оставшуюся жизнь ходить у жены, под каблуком вымаливая прощения.   — У тебя паранойя! — злясь на свою уязвленность, выпалил я. — Я получил очередную заявку…   — Все твои заявки приходят с именами клиентов и их адресами! — перебила меня жена. — Если ты сейчас уходишь, уходи навсегда!   Вот он скандал. Жена выглядит настоящей фурией. Но отчего-то мне не стало легче. Наоборот, долгожданный скандал не принес удовлетворения, а лишь разозлил меня еще больше.   — Как скажешь! – выплюнул я, и бросился в спальню, не снимая обуви.   Скидывая свои вещи с полок шкафа в дорожную сумку, я мысленно повторял (хоть в это и не верил), что она скоро остынет и, попросит меня вернуться. Представлял, как она бросится ко мне на шею и станет просить прощения, когда я выйду из спальни с сумкой в руках. Может, даже попытается выхватить сумку. Я ей, пожалуй, позволю. А после останусь дома. Никуда не пойду и разорву отношения с Алисой.   Я все еще сметал одежду с полок, когда в комнату залетела Катя. Со словами «эти не забудь!», она бросила в меня сырые рубашки, которые стирала утром.   — Оставь себе! — отбрасывая в сторону сырое белье, выкрикнул я.   — Мне от тебя ничего не нужно, — захлебываясь слезами, отозвалась Катя.   — Тогда я позже вернусь за телевизором, — желая уколоть ее больнее, сказал я. — Да и вообще за половиной мебели. Она ведь принадлежит мне. А после и квартиру поделим.   Катя плюхнулась на кровать, так словно ее ноги внезапно отказали.    Я замер с носками в руках, глядя на профиль жены.   — Забирай все, — глядя в пустоту, сказала она. — Ты уже и так забрал у меня самое дорогое.   Я бросил носки в сумку. Речь шла о нашем народившемся ребенке, в смерти которого она меня винила. Будто я лично вытащил его из нее.     — Я!? – сжимая кулаки, я обошел кровать и встал напротив нее. — Это я забрал? Да это чертовый зародыш! Безмозглое, ничего не чувствующее существо, которое даже на свет не появлялось…   Жена вскочила с кровати и что было мочи, залепила мне пощечину. Я ждал от нее нечто подобного, возвращаясь под утро из ночных клубов, но даже и представить не мог как это больно. А главное унизительно. Раздувая ноздри от негодования и неистовой злобы, чувствуя, как горит щека, я выбежал из спальни, даже не взглянув на жену, напрочь позабыв о вещах. Я слышал, как она громко всхлипывает, но не остановился и не попытался ее успокоить. Я бежал вниз по лестнице, ощущая, как пылает щека. Тогда мне казалось, что отпечаток ее маленькой ладошки навсегда останется на моем лице, словно клеймо, напоминающее о моей неверности.   Я проснулся тяжело дыша, хватая ртом спертый воздух. Сон оказался настолько реалистичный, что я не сразу сообразил, где нахожусь. Мне казалось, что я все еще спускаюсь по бетонной лестнице подъезда, а не лежу на набитом конским волосом узком матрасе, дрожа всем телом.   — Ребята успокойтесь. Вы здесь не одни, — недовольно проворчал Дмитрий 35, поворачивая ко мне суровое лицо.   — Парень первый раз уснул, — ухмыльнулся Александр 25. —Так махал руками, чуть меня с кровати не скинул.   Лицо Дмитрия 35 подобрело. Уголки губ дрогнули.   — И как тебе? Рад, что смог заснуть? — с едва уловимой иронией спросил он.   Я, обливаясь холодным потом, который здесь в сухом, пышущем жаром воздухе можно считать за благодать, приподнялся на локтях, непонимающе глядя то на Александра 25 лежавшего рядом со мной, то на Дмитрия 35 с которым нас разделял узкий проход. Они говорили, так, словно смотрели мой сон вместе со мной и видели все, что произошло в моей жизни.   — Не очень, — ответил я сразу на оба вопроса, потирая левую щеку, которая казалось, продолжала гореть от пощечины жены.   Дмитрий 35 удовлетворенно кивнул головой, мол, ждал от меня именно этого ответа, и лег на спину, глядя в серый потолок. Александр 25 хихикнул в кулак своей тощей костлявой покрытой мозолями руки. Выглядел он при этом вполне дружелюбно. Так подтрунивают над старым приятелем.   Я принял сидячее положение, не забыв подтянуть под себя ноги, чтобы лишний раз не получить  по голым ступням от спящего внизу Василия. Потирая шею, уставился в маленькое узкое окошечко под самым потолком. Стекла на нем слишком мутные, чтобы разобрать очертания бордовой бородавки над горизонтом. Все размывается коричнево-серым пятном, будто намешанные акварельные  краски на палитре. Мне вдруг стало невыносимо тоскливо. Так тоскливо, что я чуть было, не завыл.   — Тебе снилось, что-то личное, — совсем тихо заговорил Дмитрий 35.    Я продолжал смотреть в узкое окошечко, боясь повернуться и разрыдаться на глазах у сотни мужиков перетерпевших тоже, что и я.    — Могу поспорить, это короткий эпизод из твоей жизни до смерти, — ровным голосом продолжал Дмитрий 35.   Боковым зрением, я заметил, что Александр 25 внимательно изучает мой профиль. Собрав все свои силы, я все же смог оторваться от созерцания размытого серого горизонта и лег на правый бок, повернувшись лицом к Дмитрию 35. Если я все же сорвусь и взвою, а мое тело начнет содрогаться в рыданиях, пусть это увидит он, чем мой белобрысый сосед по кровати. Почему-то мне казалось, что именно вечно суровый Дмитрий 35 сможет понять меня, а главное утешить. Не смотря на разницу в возрасте в 7 лет, я видел в нем отца. Отца, который всегда поймет сына, что бы тот не натворил.   — Мой последний день… — сквозь ком в горле, выдавил я.   — Я уверен он не задался, — будто и, не слушая меня, продолжал Дмитрий 35. — Иначе он бы тебе не приснился. Наши сны тяжелые. Они повторяются каждую ночь, а точнее тот промежуток времени, что мы прибываем в спальне. Поэтому тебе придется привыкать к твоему кошмару. Он тебя больше не оставит. Будет навещать, едва ты закроешь глаза. А самое страшное, ты больше не сможешь бодрствовать круглосуточно, как делал это последние несколько месяцев.   Он умолк, лег на бок, повернулся ко мне спиной, дав понять, что разговор окончен. А может, предоставил мне возможность выплакаться, не стыдясь его присутствия, что я и сделал.    Я не собирался лить слезы как красная девка, но они сами брызнули из глаз. Я не всхлипывал и не шмыгал носом. Теплый нескончаемый поток слез как два ручейка катились у меня по покрытому испариной лицу. Плакал я не от тоски по прежней жизни. И даже не от страшной перспективы каждую ночь возвращаться в прошлое, что доставляло мне душевную боль почти также ощутимую, как и физическую. Плакал я от безысходности и безвыходности. Я почувствовал себя человеком, отбывающим пожизненное заключение, с той поправкой, что жизнь моя не имеет конца. И я не знаю ее временных рамок. Даже примерных.***   Как и говорил Дмитрий 35, я больше не бодрствовал, разглядывая серый потолок. Как и все «заключенные», я поневоле довольно быстро засыпал, перемещаясь в жизнь до смерти. В тот злополучный день, когда жена принесла мне пейджер с тремя одинаковыми сообщениями. Все повторялось с точностью до секунды, и уже спустя месяц я готов был застрелиться, лишь бы не заснуть. Но такой привилегии у меня не было. Поэтому скрепя сердцем, я закрывал глаза, отдаваясь миру воспоминаний.   Позже я научился вылавливать мельчайшие не замечаемые мной прежде детали. Например, я стал разглядывать овальные кнопки-капельки на пейджере, пока прежний я читал сообщения и наигранно возмущался. Разглядывал радужки Катиных глаз, темные круги под глазами. Впервые обратил внимание на ее худобу. Когда мы только начали встречаться, у нее была потрясающая фигура. Упругая грудь, круглая попа. Сейчас же я увидел, как она похудела. Грудь едва просматривалась под футболкой, а попа стала совершенно плоской. Неужели я был настолько слеп, что не заметил, таких серьезных перемен? В общем, я отвлекался ото сна, акцентируя свое внимание на деталях, как мог. Но почему-то легче мне от этого не становилось. Наоборот, я стал корить себя еще больше. Проснувшаяся во мне после смерти совесть развлекалась на всю катушку. Давила меня медленно, но беспощадно. Так любопытный ребенок давит пойманного жучка, желая увидеть, как вытекают его внутренности.   Спустя два дня с моей первой ночи проведенной с закрытыми глазами, я проснулся от резкого толчка в мой матрас, за которым последовал глухой, чуть свистящий скулеж. Приняв сидячее положение, я увидел, что ноги моего убийцы, а по совместительству соседа по койке снизу Василия стоят на бетонном полу. Самого же Василия видно не было, так как он сидел на кровати прямо подо мной.   — Еще один смог заснуть, — ухмыльнулся Александр 25, поглядывая на всех сразу, будто отвечая на их незаданный вопрос «Что стряслось?».   Мужчины, спавшие поблизости от Василия, заворочались с боку на бок, а после стихли. Никто из них не проронил ни слова. Только Дмитрий 35 пожелал Василию удачи, сообщив, что он уже прослушал его короткую лекцию о сне в аду два дня назад, когда так же вскрикивая, проснулся я.   Я недолюбливал Василия, с того самого момента, когда узнал, что именно по его вине я лишился прежней жизни, и старался держаться от него подальше. Но сейчас, свесив голову вниз, наблюдая, как трясутся губы амбала и, как вздрагивает его перекаченное тело, мне захотелось его поддержать.   — Ты как? — прошептал я, стараясь не разбудить остальных.   Василий сцепил мощные руки в замок, желая унять дрожь. Приподнял на меня глаза, в которых читалась мольба, смешанная с раскаяньем и только что перенесенным ужасом. От этого взгляда я невольно поежился, сглотнул. Лучше бы я не смотрел на него. Кошмаров мне хватает и во сне.   — Я видел, как сбил тебя… — с трудом проговорил Василий. Его губы двигались медленно, словно были обмороженные. — Я видел. Как ты смял мне капот. И как тебя. Подкидывает. В воздухе… — он не смог больше говорить. Его огромные ладони закрыли лицо, и он тихо заплакал.   Я смотрел на его подрагивающие плечи, пальцы до боли впились в край матраса. Преодолев оцепенение, я вернулся к себе на кровать. Повернулся к Александру 25, подтянул колени к груди. Мне хотелось спрятаться под одеяло. Забиться в угол. Трясти головой пока не захрустят шейные позвонки. Пока затравленный взгляд Василия, и его дрожащие синие губы, не исчезнут из моей памяти. Но одеяла у меня не было, комната слишком узкая, чтобы поместиться в один из ее углов, а тряска головой разбудит соседей по кровати. Единственное, что я сделал, это крепко зажмурил глаза, желая поскорее вернуться к жене и ее пощечине. Может хотя бы она приведет меня в чувства, сотрет лицо Василия из памяти.