Глава 6

Гермиона сидит в своей камере, прислонившись к стене, она отчетливо осознает, что ей помогли, иначе она никогда не оправилась бы от пыток, которым ее подвергли после наивной попытки побега. Но кто? Кто таинственный доброжелатель в стане врагов? Она этого не знает и потому боится его. Вдруг это не просто так? Вдруг от нее чего-то хотят?

Мысли стучатся в голову, но Грейнджер гонит их прочь. В ее состоянии нельзя думать, слишком часто в голову приходит смерть, как единственное избавление. Умереть и стать частью вечности. Гермионе кажется, что вся ее жизнь теперь накрыта черным саваном, тяжелой душной пеленой посмертного одеяния. Все умерло, кануло в Лету, украсилось инеем забвения. Совсем скоро не останется тех, кто будет вспоминать Орден Феникса: мудрость Дамблдора, самопожертвование Гарри Поттера, преданность Рона Уизли, всепоглощающую родительскую любовь Лили Поттер, бесшабашную храбрость Сириуса Блэка, сумевшего преодолеть даже отчаяние Азкабана, доброту и тихую печаль Римуса Люпина, неунывающий дух Нимфадоры Тонкс, самоотверженность Грозного Глаза Грюма, да мало ли еще! Сколько героев пожрала эта война, но теперь ни о ком из них не напишут книг, не расскажут детям. Кому теперь научат подражать? Таким, как Руквуд и Мальсибер? Насильникам? Мучителям? Что светлого и доброго принес в этот мир Волан-де-Морт? Ради чего он победил? На это не было ответа.

Гермиона с болью вспоминает зеленые глаза Гарри, его твердую уверенность. Он добровольно ушел на смерть ради их победы, но они проиграли. Они оказались недостойны великой жертвы Гарри Поттера, который был просто мальчиком, мальчиком, лишенным детства и отправленным на войну. За что с ним так? Почему пророчество лишило его судьбы?

Грейнджер не сдерживает всхлипа злых слез. В темной камере есть два пути: вспоминать до боли в сердце или ожесточиться и стать бездушной. Пока она идет по первому пути.

Неожиданно из-за стены раздается стон. Тихий, едва уловимый, но все же знак присутствия живого человека. Гермиона замирает, задерживает дыхание, чтобы проверить. Вдруг ей почудилось? Может, это измученное болью и темнотой сознание шутит с ней? Или это остатки тяжелого бреда, в котором она пролежала неизвестно сколько времени?

Стон повторяется...

— Кто это? — Гермиона старается говорить тихо, чтобы не привлекать внимание Пожирателей Смерти, если они где-то недалеко от камеры, но достаточно громко, чтобы ее можно было услышать сквозь каменную стену.

— А? — подает голос неизвестный пленник из-за стены. Неужели все это время рядом с ней был человек? Возможный собеседник, с которым можно вместе спасаться от подступающего безумия?

— Меня зовут Гермиона Грейнджер, — стараясь не кричать от нахлынувшей радости, отвечает она. — Кто вы?

— Мисс Грейнджер? Я вас знаю! Я помню ваше лицо! — голос из-за стены быстр и нетверд, словно человек психически нездоров и не понимает, что происходит вокруг него.

— Как вас зовут? — как можно спокойнее спрашивает Гермиона, стараясь не спугнуть неожиданного собеседника. Судя по голосу, он уже не молод. Но это лучше, чем ничего. И Грейнджер никак не может узнать его. Но товарищ по несчастью утверждает, что они знакомы.

— Вы учились с моей дочкой! Вы знаете, где она? Где моя девочка? — суетится незнакомец. — Я не знаю, что с ней стало. Расскажите мне, что стало с моей девочкой?

Гермиона, наконец, понимает, с кем говорит. Сразу вспоминается и голос, и длинные светлые волосы, и блеск глаз, и торопливая манера говорить. Ксенофилиус Лавгуд.

— Мистер Лавгуд, это вы?

— Да-да! Но что случилось с моей девочкой?

— Не знаю, мистер Лавгуд. Я видела Полумну всего пару раз во время битвы, тогда она была жива. Но я не знаю, что с ней стало потом. Мне очень жаль.

— Но она же не погибла, правда?

— Надеюсь, что нет.

— Я знаю, моя Полумна не могла погибнуть! Она, конечно, жива, интересно, где она? Не беспокоят ли ее мозгошмыги? — кажется, Лавгуд совсем успокаивается, хотя ничего обнадеживающего ему не сказали.

Гермиона понимает, что если она сама только боится будущего безумия, то Ксенофилиуса оно уже накрыло. Этот человек живет в каком-то своем, недоступном для других мире, поэтому ему не страшно одному в темной камере.

— Как вы здесь оказались? — спрашивает Грейнджер. В сущности, ответ не будет иметь никакого значения, но ей просто хочется слышать человеческий голос.

— Я прибыл в Хогвартс, когда узнал о нападении. Я должен был защитить мою девочку. Но не нашел ее. Когда Гарри Поттера убили, меня взяли в плен. Они, наверно, не поняли, на чьей я стороне, ведь я не состоял в Ордене Феникса. А я не на чьей стороне, я сам по себе. Я хочу жить спокойно, с Полумной, чтобы нас не трогали.

Гермиона слышит в его голосе слезы. Несчастный человек. Он ведь даже не сопротивлялся! За что его упрятали в этот каменный мешок?

И тут скрипит дверь ее собственной камеры.

— Соскучилась по дядюшке Августу, грязнокровка? — раздается хриплый голос от двери. И Грейнджер вся сжимается. Она знает, что за этим последует, и то, что в этот раз Руквуд один, ситуацию не спасает. Он снова будет насиловать ее. Как же это мерзко, гадко, унизительно. Почему ему самому нравится это делать? Почему он не может найти покорную, ласковую шлюху, которая за несколько галеонов ублажит его всеми возможными способами? Почему именно Гермиона?

Но ответа нет и не будет. Руквуд уже нависает над ней, она чувствует его вонючее дыхание. Он весь пропитался запахом огневиски. Неужели слуги Волан-де-Морта спиваются? До чего дошло!

— Нет! Не надо! — Гермиона пытается отбиваться, сама понимая тщетность своих попыток. Она ослаблена пытками и полуголодным существованием, а он сильный, сытый мужчина против худенькой девчонки. Тем более у него есть волшебная палочка, а у нее нет. Шансы априори неравны. И все же Грейнджер вырывается изо всех сил, может, Руквуду надоест измываться над ней, и он пойдет искать более сговорчивую? Но ее чаяниям не суждено сбыться. Жесткая рука насильника уже добралась до ее кожи. Гермиона чувствует прикосновения к своей груди. Ее тошнит от отвращения, но вырваться нет никакой возможности.

— Лежи смирно, и, может быть, я дам тебе кончить, — насмехается Руквуд.

Он входит в нее резким, болезненным толчком сразу на всю длину. Гермиона кричит от боли, а чудовище на ней ловит удовольствие от ее крика, ее страданий. Он движется и мерзко стонет, а Грейнджер рычит и плачет от боли и стыда. У нее больше нет чести. Ничего не осталось кроме страха. Даже собственное тело ей не принадлежит, им отвратительно пользуются Пожиратели Смерти. И чего только не хватает Руквуду, что ему надо насиловать?

Это длится и длится, Пожиратель сегодня просто ненасытен, он терзает Гермиону снова и снова, мнет и тискает ее тело, когда у нее уже нет сил отбиваться. Она словно безвольная кукла в его руках, и это заводит мучителя еще больше. Ему кажется, что он покорил Грейнджер, укротил ее, словно норовистую кобылицу, его пьянит чувство власти, но на самом деле Гермиона находится на грани обморока и просто не может пошевелиться.

Наконец, Руквуд насыщается и уходит. А его замученная пленница остается лежать на каменном полу, не в силах даже запахнуть прорванную одежду.

— Это все ужасно гадко, но такова жизнь. Мужчины всегда хотят любви хорошеньких девушек, а вы без сомнения хорошенькая, — протяжно и спокойно произносит из-за стены Ксенофилиус Лавгуд.

Гермиона лишь стонет ему в ответ. Ей не понять и не принять этой наивной философии. Руквуд хочет от нее любви и считает ее хорошенькой? Какая чушь! Ему нужно лишь изнасиловать ее, удовлетворить собственную похоть, слить напряжение, вовсе не думая о том, кто под ним.

— Тебе больно? Все пройдет, детка. Я расскажу тебе сказку, чтобы ты отвлеклась.

Ксенофилиус начинает размеренно рассказывать историю о «Зайчихе-Шутихе», которую знает каждый ребенок в магической Британии. Гермиона прочитала эту сказку в книжке барда Бидля, которую ей оставил Дамблдор. Но все-таки размеренный голос Ксенофилиуса помогает отвлечься и немного расслабиться. Словно это ее дедушка, отличный рассказчик, признанный всей семьей.

— Помнишь, как я впервые рассказал тебе эту сказку? Да, конечно, не помнишь! Ты была совсем крошкой, только ходить начала. Но тебе очень понравилась эта сказка, ты так смеялась и пыталась поймать мои волосы, — произносит нараспев Лавгуд, словно это продолжение сказки.

Гермиона вздрагивает. Конечно, Ксенофилиус не мог рассказывать ей в детстве про Зайчиху-Шутиху. Он просто принял ее за свою Полумну. Грейнджер становится страшно. Может, было лучше, когда они не разговаривали? Теперь, слушая сумасшедшего из-за стенки, она сама быстрее свихнется. Хотя, возможно, это и к лучшему. Ксенофилиусу не страшно, не больно, он живет в своем мире, который комфортнее и безопаснее. Гермиона же осознает все с болезненной ясностью и от этого готова лезть на стену. И кто из них, спрашивается, в выигрыше?

Спустя некоторое время под размеренное, монотонное бормотание своего соседа Грейнджер садится и с трудом в темноте приводит свою одежду в подобие приличного вида, насколько это возможно без палочки. Она отключается от болтовни Ксенофилиуса и дремлет немного. Спасительный сон прерывается новым скрипом двери.

Неужели Руквуду мало? Или вслед за ним взять свое пришли Мальсибер и Гойл? Но фигура в дверях меньше и аккуратнее.

— Люмос! — слышит Гермиона знакомый голос. Палочка освещает тонкие черты лица и неестественно светлые волосы Драко Малфоя. Зачем он пришел? Поглумиться над ней?

Визитер прикрывает за собой дверь и всматривается в Грейнджер, словно ищет на ее лице ответы на какие-то свои вопросы.

— Как ты себя чувствуешь? — в его голосе слышна неуверенность. Но Гермиона боится его. Сейчас она боится всех, особенно тех, у кого есть волшебная палочка. Они сильнее нее, могут пытать и насиловать.

Малфой подходит к ней, опускается на корточки, чтобы заглянуть в глаза. Грейнджер вся сжимается. Спиной она прислоняется к стене, поэтому ей некуда отползти от гостя. Но ей хочется стать как можно меньше и незаметнее, хочется, чтобы Малфой ушел. Потому что она не выдержит его присутствия. Он холеный, аккуратный, сытый. Его не пытали. Один из победителей, прихвостень Волан-де-Морта.

— Ты можешь говорить? — странно слышать в манерном голосе Малфоя что-то, напоминающее сочувствие. Разве может он испытывать подобное?

Гермиона еще сильнее вжимается в стену и тихо скулит. Его присутствие давит на нее. Малфой с удивлением отшатывается.

— Не бойся! Я не причиню тебе вреда. Я не буду пытать и насиловать, — при последних словах он с отвращением кривиться. — Я хочу помочь!

Но Гермиона лишь закрывает глаза и старается представить, что рядом с ней никого нет. Сейчас она никому не верит. Добрые намерения остались в прошлой жизни, до победы Волан-де-Морта, теперь никто не может желать ей добра. Это просто невозможно!

Грейнджер даже головой мотает, чтобы прогнать наваждение. Наконец, оранжевые разводы на обратной стороне век гаснут. Света в камере больше нет. Малфой ушел.