Джокер

Статус: Закончен

Ссылка на работу: https://ficbook.net/readfic/13291254

Автор: я так слышу

Соавтор:Maija-Leena

Метки:

AU, ООС, Стёб

Описание:

Кольцо из крестража Гарри Поттер сделал сам. Сам и пользуется. Всё сам да сам.

Посвящение:

Как бы ни старался Гарри, ручки-то чешутся наносить добро и причинять справедливость. В своем, конечно, в кардинальском стиле.

Публикация на других ресурсах: Разрешено

Глава первая. Серое кардинальство по собственному желанию

– А теперь нужно положить три карты в самый нижний ряд, расклад называется "Чем сердце успокоится". Вытягивай по одной, Гарри, сверху, из середины и снизу колоды.

Миссис Федервайсер отпила остывший чай, не переставая пристально следить за руками соседского мальчишки.

– Да как ты это делаешь-то? Не было в колоде джокеров, я их лично вытащила и на кухне спрятала. А это вообще что? Джокер черно-белый и джокер цветной – понятно, но откуда взялся джокер... серый?

Тихим голосом, в который приходилось вслушиваться, мальчик ответил что-то неразборчивое, и миссис Федервайсер демонстративно вставила в ухо наушник от слухового аппарата. Гарри несмело улыбнулся и чуть погромче повторил.

– Что значит, это не джокер, а кардинал? Аа-а, ты имеешь в виду серого кардинала?

Мальчик поднял ясные зеленые глаза на покрытое морщинами лицо миссис Федервайсер и предложил подогреть чайник, в доме было прохладно и горячий чай не помешал бы. Сама же дала ему вчера книгу про мушкетеров короля и гвардейцев кардинала, а теперь спрашивает, откуда ему известно это слово. Кто такие эти серые кардиналы, миссис Федервайсер объяснила, и Гарри ими очаровался – они не лезут под лучи славы, а тихо-тихо делают нужное им, и главное в этом деле – выглядеть как можно безобиднее.

Ну а карты... Карты его слушались, как и картинки в книжках и журналах, изменялись по желанию, но картинки тетка запретила раскрашивать и перекрашивать, а вот про карты речи не было, он никому ничего не обещал.

Гарри знал, что обещание тетке нарушать не стоит, едва он представил себе, что черно-белый рисунок в книге про мушкетеров начинает приобретать краски, как вновь резко вспыхнул дикой болью шрам на лбу и его пришлось полночи промывать холодной водой. И так было всегда – если он нарушает данное тетке обещание, шрам начинает гореть и кровоточить, а если что-то обещает другим и нарушает слово, то ничего с ним не случается, и потому дома он стал крайне немногословным, чтобы не наобещать чего-нибудь слишком много. Так никакой радости в жизни не останется, если он будет послушной теткиной марионеткой.

Гарри пошел домой, прижимая к груди книгу про великого Гудини, – то, что он книги просто проглатывает, миссис Федервайсер знала и вручала их не боясь, мальчик был аккуратным, несмотря на разношенную обувь и великоватую одежду, он вовсе не походил на того хулигана, каким его описывал тьютор класса. Скорее хулиганом был толстый неопрятный Дадли, кузен Гарри, вот его одежда была вся новенькой и по размеру, но всегда в каких-то жирных пятнах, и миссис Федервайсер попросила мистера Вилкокса, чтобы вороватый Дурсль-младший больше ее не посещал. Тем более что будучи пойманным за руку, он мерзко ухмыльнулся и спросил, зачем ей, такой старой, игрушечный паровозик.

Сейчас паровозик, починенный умелыми руками Гарри, опять стоял на каминной полке перед фотографией мужа, а это была его любимая Вещица.

Миссис Федервайсер овдовела тридцать лет назад, и с тех пор каждое воскресенье протирала красный паровозик с надписью "Хогвартс-экспресс", муж учился когда-то в закрытом интернате и там была своя частная железная дорога. Про интернат муж не любил вспоминать, говоря, что снобизм там так цвел, что если бы не обязательный пятилетний контракт, заключенный с его родителями, он бы преспокойно закончил обычную муниципальную школу. Но паровозик, тем не менее, обожал, в подвале соорудил кольцевую железную дорогу, с замком и озером, окруженными лесом, на одной половине и с точной копией вокзала Кингз-кросс на второй половине бильярдного стола.

Миссис Паулина Федервайсер была одинокой старушкой, к которой в рамках программы нового мэра Литл-Уингинга, пригорода Лондона, ходили волонтеры-школьники – покупали продукты, заваривали чай и развлекали, как умели. Миссис Федервайсер любила, когда наступала очередь шестиклассника Гарри Поттера, мальчика, который не покупал газировку, шоколад и дорогие сыр с колбасой, дети их сами и съедали, ей не жалко, конечно, но ведь программа вроде должна была обеспечивать ее потребности, а не детские. Гарри на ту же сумму пополнял холодильник кефиром, греческим сыром, зеленью и мясом, он умел готовить и убираться, и вытворял с картами такое, что она всерьез прочила ему карьеру знаменитого фокусника.

Остальные дети ничего толком не умели, заметно скучали и высиживали обязательный час с кислыми лицами, но не Гарри, в чиненых-перечиненых очках, с непослушными, вечно растрепанными волосами и зигзагообразным шрамом на лбу. Шрам был ею замечен в сентябре, но за два месяца ни на миллиметр не зажил. Шрам всегда выглядел свежим, одно- или двухдневной давности, судебно-медицинский эксперт с сорокалетним стажем знала, как происходит процесс заживления, и волновалась за молчаливого мальчика, с трудом научившегося улыбаться.

В ноябре к ней приехал в гости внук, довольно известный пластический хирург, и она заставила Гарри пройти импровизированный осмотр. В декабре на месте иссеченного шрама появилась тоненькая красная волнообразная черточка, которая с каждым днем становилась бледнее, к Рождеству лоб стал чистым и гладким, а золотую нить Гарри носил на веревочке на шее, скрутив из нити тонкое трехвитковое колечко.

Нить извлек внук старухи Федервайсер – иссекая краешек шрама для гистологического исследования, он ее задел и потянул "крысиным зубом", но нить сопротивлялась. Операцию проводили спустя неделю, и все это время место "укуса" чесалось, но Гарри терпел, вняв совету толстенького улыбчивого доктора пару раз в день обрабатывать спиртом ткани вокруг шрама. Гарри полюбил болтливых людей, много информации можно получить, как бы невзначай задавая вопросы, – люди любят поучать, и доктор Федервайсер исключением не стал.

Операцию провели на кухонном столе, тетка Гарри наотрез отказалась отпускать племянника на операцию в Лондон, и два заговорщика полдня наводили стерильность в крошечной кухоньке.

Доктор медицины Вильям Федервайсер потом долго недоумевал, как его, солидного врача и владельца собственной клиники, смогли уговорить на такую авантюру восьмидесятипятилетняя старуха и десятилетний сопляк, но дело было сделано, нить извлечена, края шрама иссечены и сшиты внутрикожным швом; и на следующий день, и через неделю ни воспаления, ни каких-либо других побочек не было, и он успокоился. Гистология тоже оказалась в пределах нормы, значит, заживления не происходило из-за нити, уложенной зигзагом в коже лба. Как проволочка попала в шрам и как давно, мальчик не знал – он утверждал, что сколько себя помнит, столько помнит и свой шрам.

Очки Гарри перестал носить с января, короткую стрижку ежиком сделал в феврале, к этому времени он большую часть времени проводил у миссис Федервайсер, вечернего, разумеется. Вот на это тетка Гарри, его опекунша, согласие дала сразу, и разрешала оставаться на ночлег, если старушке нездоровилось, а нездоровилось ей частенько – партия в шахматы все никак не могла закончиться, а если заканчивалась, то тут же начиналась новая.

Картинка, нечаянно раскрашенная в книге про короля Артура и волшебника Мерлина, не вызвала в бывшем шраме никакой реакции, только колечко чуть сжалось и тут же приняло свою обычную форму, и Гарри принялся потихоньку нарушать свои обещания тетке, едва понял, что это ничем ему не грозит.

Что колечко непростое, Гарри понял сразу – он его скрутил с пальца вечером после операции, когда пришел домой и переодевался в пижаму, аккуратно сложив единственные целые штаны. Нить упала на кровать, он ее подобрал, удивившись тому, какая она теплая, даже скорее горячая, рассеянно обмотал вокруг большого пальца левой руки – и мир стал растворяться.

То есть не мир растворялся, а стены чулана стали прозрачными, потом стены коридора, в которую выходила дверь чулана, потом стены ванной комнаты, что располагалась напротив, и Гарри стал рассматривать дерево в саду, со слетающими под порывами ветра листьями. На нижней ветке один упрямый листочек все качался, и Гарри вышел на задний двор. Он смотрел на этот листик и думал сразу о многом, и простоял так, пока босые ноги не замерзли на бетоне заднего крыльца.

Гарри измерил шагами дальность "прозрачности" и снял кольцо. Но эта способность смотреть сквозь стены исчезала медленно, так что Гарри, переведший свой тепловизорный взгляд, а такое сравнение пришло из-за зеленоватого оттенка прозрачности, на потолок, успел увидеть толстые ноги и нависающую над ними задницу кузена и отойти от кровати к двери. И точно, бегемотик стал прыгать на ступеньках, которые и были потолком чулана, но мелкий сор, который сыпался и сыпался с изнанки лестницы, на Гарри не попадал.

Теперь "Охота на Гарри" у кузена и его банды редко удавалась – Гарри надевал кольцо, едва сворачивал в парк или в безлюдный переулок у школы, и если видел фигуры караулящих его четверых мальчишек, то разворачивался. Те стали подлавливать его у школы, но там разгуляться не удавалось – учителя не сразу уходили домой и пресекали драку. Постепенно Дадли и компания стали вызывать у учителей неприязнь, потом как-то повелось, что кто-нибудь из учителей торчал у дверей после последнего урока, когда дети толпой вываливаются из школы, и у "банды большого Дэ" не было шансов отобрать денежки у младшеклассников. Гарри улыбался краешком губ и спешил уйти с толпой, а учитель непременно задерживал то Пирса, то Родди, дружков Дадли, а остальные "бандиты" волей-неволей дожидались окончания нотации кому-нибудь из них.

Это просьба от маленькой девочки к учителям сработала: у нее чаще всего отбирали карманные деньги, и Гарри ее утешал специальным кардинальским вкрадчивым голосом – она девочка, ей не стыдно пожаловаться; вот одной проблемой и стало меньше.

Колечко работало тепловизором на большом пальце левой руки, а на большом пальце правой у Гарри внутри головы появлялись странные, явно не его мысли, сам мальчик никогда не думал о невербальном колдовстве, о левитации, почему-то о виски и о том, что в подпитии колдовать получается с трудом. Он про такое просто не знал, и тогда Гарри решил считать кольцо в праворучном варианте ношения чем-то вроде перехватчика информации от писателя-фантаста или просто человека с развитым воображением, и эти мысли ему пришлись по вкусу.

Эти мысли приходили к нему по субботам, обычно ближе к вечеру, но не каждую, а через две-три, и Гарри сумел даже вычислить, где прием наиболее четок и без помех. Да все на том же заднем дворе, и вскоре Гарри вычислил, как лучше стоять, чтобы услышать еще что-нибудь про чары или зелья. Ну точно писатель-фантаст, думал Гарри и вытягивал руку с кольцом по направлению к соседнему дому, располагавшемуся на другой улице, но задним двором соприкасающемуся с их. Улица называлась Сиреневая, а жила в том доме миссис Фигг, странная любительница кошечек, но ее мысли не были такими яркими и сочными, как у ее гостя-фантаста, они были серыми и припыленными, и думала она чаще о том, что мистер Лапка стал скучным, не приболел ли, не надо ли связать ему попонку, мысли миссис Фигг скакали с предмета на предмет и часто пропадали.

Однажды, а это было в конце апреля, когда Гарри перекопал грядку под мяту и натер мозоль как раз на том самом фантазерском пальце, он вечером надел кольцо и вертел его в полусонном состоянии, и вдруг четко услышал, как его тетка подумала, что магических выбросов у племянника нет уже полгода. В испуге сдернув кольцо с пальца, он увидел, что мозоль давно лопнула, оттого колечко все в сукровице, и пришел к неожиданному заключению – сработала магия крови.

Гарри лихорадочно разыскивал тетрадь, в которую он записывал мысли, прочитанные в голове старика с длинной белой бородой, — он все же решился, подошел к самому забору, надел кольцо на левую руку и рассмотрел, как выглядит писатель, прямо Гэндальф, фыркнул про себя мальчик. Писатель-сказочник в это время попрощался с миссис Фигг, провернулся на каблуке... и исчез. Вот так, исчез прямо на глазах, и лишь куда-то вдаль тянулась тонкая дрожащая дымная полоска от того самого места, где Гэндальф вкручивался в воздух.

Мысль про кровную магию действительно звучала, мельком, и почему-то старик думал о сестрах Эванс. Гарри видел теткино свидетельство о рождении, там было написано, что она Эванс Петуния Розмари, родившаяся пятого августа одна тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года. Сестер Эванс Гарри знал только одних – его мама была родной сестрой тетке, наверное, поэтому он смог прочитать ее мысли, когда на кольцо попала его кровь, они же состояли из одних и тех же генов, на уроке естествознания рассказывали про ДНК и учитель рисовал на доске генеалогические деревья, подписывая процентами, сколько в ком общих генов. Гарри тогда с неудовольствием понял, что толстый избалованный кузен как минимум на четверть состоит из того же набора ДНК, что и он, а противная жадная тетка и вовсе наполовину, просто ужас.

Но зато теперь Гарри не только "видел", но и "слышал" Дадли, кольцо как будто настроилось на родственников и передавало их мысли и эмоции безо всякой крови.

Он - волшебник, как и его мама и папа, которых убил злой темный маг, а его после их смерти подкинули на крыльцо, как котенка, с письмом и без документов. Он тогда простудился, пролежав холодной ноябрьской ночью на крыльце до утра, потом было много хлопот по принятию теткой опекунства, и она решила, что в ее доме этой ненормальности не будет, хватит с нее сестры. Но время шло, Гарри выдавал магические выбросы, Дамблдор на письма не отвечал – и она приняла решение нагружать племянника работой, это помогало, хотя и не всегда. Вот тогда и было принято решение устраивать мальчику постные дни, что в сочетании с работой по дому давало хороший эффект.

Гарри откинулся на подушку, очень трудно спрашивать мысленно, но он справился. Вообще-то он хотел выяснить, когда у него появился шрам с золотой нитью в нем, но, как оказалось, его уже таким и подбросили.

Губы Гарри растянулись в улыбке – он волшебник! А родители – не маргиналы и наркоманы, погибшие в автокатастрофе, а маги, которых убили негодяи, и только одно расстраивало: неужели с отцовской стороны нет родственников, может, те не так боялись бы магии и любили бы его?

Гарри записал все, что выяснил, в свою тетрадь, положил ее под подушку и уснул, по-прежнему улыбаясь. К концу мая он знал о магии все, что знала тетка, – что он уедет в волшебную школу-интернат в одиннадцать лет, то есть уже в этом году; что Гэндальф – это и есть тот самый Дамблдор, который подкинул его ненавидящим магию людям; где продаются учебники для волшебников и откуда тетка однажды провожала сестру на волшебный поезд. Интернат назывался Хогвартс, а волшебный поезд – Хогвартс-экспресс.

Миссис Федервайсер Гарри прочитал ночью, но она ничего не знала про волшебников, муж не рассказывал, значит, нужно искать другой источник информации. Но кое-что он накрепко запомнил из полусна-полуяви миссис Федервайсер – нравы в этой волшебной школе расистские, учителя равнодушные и наплевательски относятся к детям, муж иногда ворчал, что там аристократы и плебеи четко разграничены, и не повезло же ему родиться одаренным. Мистер Федервайсер потом окончил технический колледж и всю жизнь трудился в своей фирме по изготовлению чего-то механического, волшебством в присутствии жены никогда не пользовался, и одаренностью та считала умение мужа заставить работать любой механизм.

Гарри прокрался на чердак миссис Фигг и за две ночи – без настройки было трудновато наводить на нужные мысли чужого человека, но он справился – прочитал ее. Миссис Фигг на самом деле поселилась здесь с одной целью – следить за ним, опять-таки по распоряжению Гэндальфа-Дамблдора, и докладывала ему постоянно, посылая письма с совой, которая сейчас недовольно таращилась на Гарри, от усердной мозговой деятельности высунувшего язык и сведшего глаза к переносице. Миссис Фигг с нетерпением дожидалась одиннадцатилетия мальчика – он уедет почти на год, и ей не нужно будет напрягаться, а можно будет жить в свое удовольствие.

Письмо из Хогвартса пришло в конце июня, за месяц до дня рождения, но этому Гарри нашел объяснение – может, тетка наугад назвала дату, когда оформляла на него документы, и родился он самом деле двадцать девятого июня, а не тридцать первого июля. Письмо он по дороге в столовую положил на телевизор в гостиной – дядя уедет сразу после завтрака, Дадли убежит играть к друзьям, и вот тут он предъявит тетке письмо.

Тетка орала без перерыва полчаса, потом Гарри писал ответ на обороте письма, причём писал перьевой дядиной ручкой – он ее прибрал после того, как узнал, что маги пишут перьями. Гарри вырезал из картона перо павлина, раскрасил поярче и приклеил к нему Паркер, и тетка даже замолчала от такой наглости. Гарри довольно прищурился.

Сова миссис Фигг не возражала, когда он положил письмо в специальный тубус, один из тех, что рядами лежали на полочке у насеста, подхватила тубус и вылетела в окно. Теперь остается ждать, Гарри спрашивал, нет ли у волшебников чего-то вроде кредита, потому что тетка ему денег для покупок на Косой аллее не даст, так что вряд ли он поступит в ваше учебное заведение без вспомоществования, уважаемая профессор МакГонагалл. Он написал именно ей, а не директору, это она, по рассказу тетки, водила Лили Эванс, его маму, за покупками.

Профессор оказалась высокой пожилой дамой, женщиной ее назвать язык не повернулся, и появилась она на следующее утро. Она небрежно кивнула тетке, приказала Гарри взять ее за руку, ввинтилась в воздух тем же движением, что и Дамблдор, и мальчика потащило сквозь узкую трубу и вывернуло наизнанку. Шелковая манжета на рукаве мантии строгой профессорши выскользнула из пальцев Гарри, вспотевших от волнения, он ведь зацепился за самый краешек и хотел перехватиться, но не успел.

Он летел вниз сквозь облака, летел, летел, а земли все не было. Сон про этот полет потом долго снился каждую ночь, и прекращался, едва Гарри вздрагивал, попадая в ледяную воду. Он тогда упал в соленую воду и потерял сознание от удара, а очнулся уже здесь, неизвестно когда и где.

Не было окон в этом каменном склепе, только один раз в сутки начинали мигать факелы, разгораясь, и на грубом табурете под отверстием в толстой металлической двери появлялись картонная миска с кашей и деревянная кружка с водой, которые просовывала рука, сплошь покрытая струпьями. Кружку полагалось возвращать, в отличие от размокшего картона.

Колечко на левой руке не могло "растворять" стены склепа. Лишь раз в день, перед тем, как ему просунут кашу и воду, становилось чуточку светлее, и вот так Гарри считал дни, он думал, что тьма рассеивается с каждым рассветом, пусть и ненадолго.

Обстановка была спартанской: куча соломы в одном углу, в другом – дырка в полу для справления нужд организма, и этот табурет, что служил столом. Ложки или вилки ему не полагалось, часть воды Гарри, воспитанный чистюлей теткой, тратил на умывание и ел руками комковатую несоленую кашу. Потом складывал из картона самолетик и клал у стены, садился на солому и закрывал глаза. Зачем их закрывать, если факелы, погорев минут десять от силы, гасли, и воцарялась кромешная темнота, было вначале неясно, но Гарри чувствовал, что так правильно. Понимание пришло позже, с закрытыми глазами мысли превращались в мыслеобразы, он не мог по-другому назвать то, что становилось картинкой из плавающих под веками червячков, тогда как с открытыми глазами, пусть и не видно абсолютно ничего, картинки были размытыми и нечеткими. И не удавалось "расспрашивать" Пожирателей Смерти.

Он слушал и слушал, и кольцо послушно передавало ему страшные мысли и образы, из которых к нему постепенно приходило понимание – он в магической тюрьме, намного ниже тех заключенных, кому повезло иметь в камерах окна, и дементоры считают его одним из них. Он в карцере, его сюда принесли те самые дементоры, посчитав за одного из тех узников, которым разрешались получасовые прогулки, и который вроде бы хотел сбежать. На прогулки выводили воров, да и то только тех, за кем не было обвинений в убийстве, и сроки у них бывали небольшие, но дементорам было все равно – попыткой побега считалось прикосновение к воде. То, что он ребенок, не имело никакого значения для стражников, несущих страх и отчаяние, и Гарри понял, что больше никто о том, что он здесь, не знает. О приближении дементоров он научился узнавать по похолоданию, и душевному тоже, но колечко спасало, и потому Гарри носил его, почти не снимая.

Спустя три самолетика Гарри уже знал примерное количество узников, которые читались, как раскрытая книга; узников, которые имели защиту от считывания информации; надзирателей, которые были серыми смутными тенями в сознании; и этих жутких дементоров, с холодным, будто машинным разумом. Надзирателей защищали ментальные амулеты, дементоров читать было трудно, оставались заключенные. Интересно было проникать в мысли тех из них, что имели защиту, Гарри ее не взламывал, он под нее проскальзывал.

Еще через пятьдесят пять самолетиков он научился превращаться в крысу и сбежал через дырку в полу – анимагии у Сириуса Блэка он научился быстро. Этот Сириус был самым перемешанным в мыслях, и только одна была яркой и структурированной – в нем горела ненависть к какой-то крысе, и он подробно представлял, как некий человек превращается в эту тварь, а он ломает тому шею. Снова и снова, медленно и подробно он представлял себе оборотня-крысу, и Гарри непроизвольно поддавался этому безумию и однажды очнулся крысой.

Кольцо упало на пол, соскользнув с тонкой лапки, и Гарри опять стал человеком. Привязав кольцо к руке оторванным рукавом рубашки, он уже осознанно сделал оборот – кольцо под тряпкой осталось болтаться на крысином пальчике, так что можно нырять в дырку на полу. Плыть в смеси дерьма и мочи пришлось недолго, труба с нечистотами низвергалась прямиком в море, и крыса поплыла к причалу.

Лодка отошла от Азкабана в семь утра, причалила к другому берегу в полвосьмого, еще спустя полчаса Гарри, постирав одежду, лежал сытый и довольный на берегу, всматриваясь в море, но далекий остров-тюрьма исчез в серой дымке и не проявлялся, как Гарри ни крутил кольцо на левой руке.

В лодке у причала осталась корзинка с тремя бутербродами, забыл кто-то из торопящихся домой надзирателей, и термос с остывшим кофе.

Исхудавший и побледневший за два месяца без солнца мальчик съел все до последней крошки и нагишом наслаждался последним летним деньком. Что делать дальше, он еще не решил, но хуже Азкабана места в Англии нет, так что все остальное – ерунда. Гарри задремал на голых камнях, натянув штаны и рубашку без одного рукава, негнущиеся от морской воды, но чистые и не вонючие. И сам он чистый и не вонючий, только волосы отросли и торчали во все стороны, пропитанные солью.

Тут-то его и нашли.

Высокий человек в черном презрительно смотрел на него сверху вниз и цедил слова сквозь зубы, впиваясь взглядом в его глаза. Гарри не отводил взгляд, он читал быстро проносящиеся в разуме профессора зельеварения изумление от цвета его глаз, сожаление и скорбь от смерти его, Гарри, матери, чьи глаза разглядел у него Снейк. Нет, не так, Долохов однажды называл этого последователя убийцы его родителей – Снейп, Северус Тобиас Снейп, вот как звали этого носатого, и тут створки на разуме и в черных глазах с грохотом захлопнулись.

Снейп резко замолк, оглядел драную одежду Гарри и спросил, где мистер Поттер изволил прятаться два месяца. Гарри ответил, что ничего не помнит после того, как профессор МакГонагалл схватила его за мизинец правой руки и он куда-то полетел, а очнулся уже здесь, полчаса назад, нашел мешок с продуктами и наелся.

Гарри Поттер не читался вообще, как будто его разум был той серой туманной дымкой, что окружала Азкабан, где Снейп провел три долгих месяца, а потом начал усиленно заниматься окклюменцией, хотя и так в ней был силен. Но даже его сверхразвитое восприятие мыслей не могло нащупать ни одного образа, а это говорило об одном – сын ненавистного Джеймса Поттера был прирожденным окклюментом.

Гарри второй раз в жизни прочувствовал прелесть аппарации, Снейп махнул палочкой, прирастив к рубашке оторванный рукав, проверил дважды, как крепко он держит мальчика за руку, и они перенеслись к крыльцу банка Гринготтс.

Гарри старательно изображал испуг и восхищение, профессор Снейп выдал ему золотой ключ, вытащил из кармана газету и привалился к колонне плечом, всем видом демонстрируя, что ему гораздо интереснее читать, чем ходить по чужим сейфам.

Директор, выдавая ключ, намекнул, что неплохо бы его забрать назад и принести ему, но Снейп многое знал о проклятиях на семейных сейфах и словить какую-нибудь мерзопакость от ненавистных Поттеров не хотел. Все проклятия были отсроченными, но внедрялись неумолимо, чаще всего были завязаны на упадок не магических сил, а жизненных, и тут у Снейпа мелькнула нехорошая мысль о Дамблдоре и МакГонагалл, выглядящих намного старше своих лет. Да, они оба были в возрасте за сотню лет, но тот же Диппет, предпоследний директор Хогвартса, умерший в триста восемь, на портрете был бодрячком, моложавый Слагхорн тоже пилил вторую сотню, да и остальные маги старели медленно. Сам он скрывал внешность под многослойной иллюзией, после того как в первый год его работы в качестве ассистента Слагхорна на него стали заглядываться девушки-старшекурсницы и Синистра, а пить антидоты от Амортенции приходилось постоянно. Теперь, в свои тридцать два года, он выглядел на сорок и усиливал иллюзию постепенно, собираясь через пару-тройку лет подойти в образу пятидесятилетнего мужчины, и ведь Дамблдор никогда не спрашивал, отчего Снейп так стремительно стареет. Наверняка считает его способным забрать ключ у сироты, а проклятия за такое действуют еще сильнее. Нет, если директору надо, пусть сам отбирает ключ, а он не будет. Не будет даже смотреть, что там, в чужом сейфе, так что он отправил мальчика одного с гоблином.

Волшебное существо, ростом с мальчика, зеленокожее и с острыми зубами в два ряда, было молчаливым, но на вопросы отвечало, и Гарри спрашивал. Гоблин по имени Крюкохват ответил, что обычно для покупок на первый курс хватает сорока галеонов, но берут немного больше, потому что в учебном году случаются покупки по каталогам магазинов. Курьерами в волшебной доставке служат совы, закрепленные за магазином, так что своя и не обязательна.

Бережливый мальчик обрадовался, что можно ехать без питомца, указанного в письме, профессор на вопросы тоже отвечал, кратко и сухо, но на это наплевать – сова стоила как две палочки, коты и жабы чуть меньше, но тратить деньги на них не хотелось.

В Дырявом котле Гарри оказался к обеду, в номере уже стоял поднос с большой дымящейся миской мясного рагу, и мальчик бросил сундук прямо у порога.

Позже он увеличил его нажатием на клепку у ручки, вытащил покупки, все осмотрел и уложил назад, кроме белой форменной рубашки, черных брюк и туфель, а потом принял душ и с наслаждением применил к обноскам Инсендио, любимое заклинание Трэверса-поджигателя. Оно получилось сразу, едва Гарри представил себя кривящим губы в презрительной гримаске Трэверса и скопировал его интонацию. Он даже палочкой не успел взмахнуть, как тряпье от его слова вспыхнуло и загорелось, и он стоял голым на кафеле душа, а старая одежда горела и дым был сладок и приятен.

На шее, рядом с колечком, висел ключ от банковской ячейки, завтра он перейдет из гостиницы прямиком на платформу, откуда отправляется Хогвартс-экспресс.

А пока он выспится на мягкой кроваточке, просыпаясь лишь для ужина и завтрака.

Глава вторая. Добровольный узник Азкабана

В поезде Гарри познакомился с мальчиком, тоже едущим поступать; судя по одежде, тот был из семьи магов, и на безупречно причесанного и одетого ровесника посмотрел с любопытством. Гарри представился первым, от высокомерного Рабастана Лейстренджа он многого почерпнуть не мог, но этикет, принятый у магов, записал в тетрадь и перечитал, а потому знал, что первым представляется вошедший, и ответил на пару вопросов. Ребенок магов был сдержанным, но любопытства сдержать не мог, и Гарри кратко рассказал, что жил у простецов, так надо было. Мальчик по имени Теодор Нотт понятливо кивнул, и теперь беседа шла о Шляпе, о факультетах, о преподавательском составе, то есть строго о Хогвартсе.

О Ноттах его азкабанские учителя думали мало, считая их нейтралами в войне между Дамблдором и Волдемортом, поэтому высокий сероглазый шатен у Гарри никакого отторжения не вызвал.

Спустя часа полтора к ним присоединился белобрысый манерный Драко, только сейчас догадавшись, что зря таскался по поезду в сопровождении друзей и разыскивал Гарри Поттера. Тот сидел с Тео Ноттом, на фамилию Малфой никак не отреагировал, и Драко сам пришел к выводу, что Дамблдор прятал героя у простецов. Он предложил было герою помочь во всем разобраться, во всем новом для него, но от прищура Гарри немного смутился, впервые за всю свою жизнь.

Гарри был рад, что встретил своего троюродного дядю, о чем он прямо сказал Драко, и тот немедленно расцвел и затараторил, забыв о том, что нужно растягивать слова, чтобы казаться значительнее.

Тогда Драко даже не подумал, рисуя на салфетке семейное древо Блэков-Малфоев-Поттеров, откуда выросший у простецов, а Гарри подтвердил его догадку, знает об их родстве; и только ночью, следуя указаниям учителя менталистики, разобрал их беседу в поезде по косточкам.

Утром Гарри Поттер, поступивший на Хаффлпафф, был уже недоступен, и почти два месяца Драко не мог поймать его взгляд и спросить о том, когда герою стало известно об их родстве.

Спустя два месяца впервые был совместный урок у барсуков и змеек, полеты.

Барсуки и львы, привыкшие к шуму-гаму на совместных уроках, а было их тридцать человек, по пятнадцать с каждого факультета, и змейки с воронятами, привыкшие к тишине, вместе численностью в десять человек, пять змеек и пять пернатых, стояли перед двадцатью метлами в растерянности.

Быстро шагающая мадам Хуч решила вопрос – барсуки и вороны налево марш, под стены, гриффиндорцы и слизеринцы - разобрать метлы.

Кто-то падал, кого-то тащили куда-то, кто-то летал, но впервые барсуки поняли, что такое тишина и покой, не они создавали толчею и беспорядки на уроках, а шумные львята, и тихо-тихо рассыпались на группки по интересам. И только услышав гонг на ужин, поняли, что так увлеклись разговорами с воронятами, что пропустили весь урок по полетам.

Гарри внушал МакКошке на каждом уроке трансфигурации, что надо пересмотреть расписание, надо разбить слишком большую совместную группу барсуков-львов и сформировать новые из барсуков и воронов и львов и змеек. Или из барсуков-змеек и львов-воронов, но ни в коем случае не соединять тридцать учеников в одном классе.

Спустя неделю, сразу после Хэллоуина, внушение Гарри пробилось в сознание декана Гриффиндора и сменило там установку директора, что Гарри непременно должен подружиться с кем-то из гриффиндорцев и захотеть сменить факультет. Все преподаватели, до этого настаивавшие на именно таком сочетании факультетов, с равным числом учеников, были рады и дружно высказали директору свое "фи", когда тот неосмотрительно попенял при них своей заместительнице за замену львов на змеек.

Он снова попытался, уже наедине, заставить МакГонагалл опять свести барсуков с гриффиндорцами, но увы, внушение от мальчика было сильнее, и тот его постоянно подкреплял.

Становиться серым кардиналом оказалось интересно, но Гарри не наглел, в остальном его все устраивало – громадный старинный замок, продуваемый насквозь, много интересных мыслей у ребят постарше, успевай только читать, много книг, которые можно читать в прямом смысле, и отличное питание, от которого он рванул в росте.

Те тридцать галеонов, что он взял сверх обычной суммы для первокурсников, потихоньку таяли, потому что одежду приходилось заказывать каждые два месяца, зато в начале второго семестра Гарри догнал ростом своих сверстников. Ставшую маловатой одежду он не выбрасывал, найдет время на отработку заклинания для их увеличения и еще поносит, нищее детство приучило к экономности.

Учеба вообще не доставляла трудностей – после двух месяцев в Азкабане темы уроков были как простая вода против жирного бульона, эссе писались на автомате, палочковые чары и трансфигурации выходили прекрасно, но Гарри все вспоминал Долохова и тренировался в беспалочковой магии: Долохов был единственным узником, кто был тепло одет, обут и умел превращать безвкусную кашу в сытный суп с мясом. Правда, для мяса он ловил крыс и разделывал их, но ловил ведь, а потрошил магическим образом, не руками, и мясо есть мясо, то есть источник белка, а уж если его обработать как следует да придать вкус свининки, ммм, пальчики оближешь.

Читать Долохова удавалось редко, тот часто думал на другом языке, и только при его переговорах с остальными узниками на этаже получалось как бы вклиниться в беседу мысленно и задать какой-нибудь вопрос.

Долохов был одним из тех трех человек без амулетов защиты сознания, которые были обычно плотно закрыты; вторым был Сириус Блэк, а третьим была женщина по имени Беллатриса. Она была ненормальной, но не так, как Сириус Блэк, зацикленный на одной и той же мысли. Она была маниакально-ненормальна, так что Гарри вылетел из ее разума, едва к нему пробившись. Садизм, некросадизм, пытки и мечты о них так оглушили наивного мальчика, что понадобилось срочно влезать в разум Трэверса и там любоваться огнем во всех его проявлениях, чуть стихающим при появлении дементоров.

Гарри, который проживал с каждым заключенным его жизнь в воспоминаниях, прекрасно знал, где он проведет летние каникулы, - воришки из Лютного дали много ценной информации, в том числе и про нелегальных зельеваров, нелегальных артефакторов и нелегальных риелторов.

У воришек был самый примитивный способ избегать холода дементоров – шоколад, который присылали подельники с воли, им посылки доставляли бесперебойно, и Гарри знал, кто из надзирателей работал на обе стороны, и еще куча полезной информации была пока не обработана.

Директор Дамблдор все не мог выбрать предлог, под которым можно было затребовать к себе Гарри Поттера, после уроков плотно сидевшего в своем подземелье. Однажды он передал с Перси Уизли приглашение на чай, но Гарри, откуда-то узнавший об обязательном присутствии декана или старосты на беседе, пришел в их тройном сопровождении, вплоть до кабинета директора выслушивая нагоняи за предполагаемые проступки. Еще ни разу никого из хаффлпаффцев не тягали пред светлые очи пресветлого мага просто так, и декан была уверена, что Гарри – вылитый Джеймс Поттер, известный своими выходками в бытность учеником Хогвартса, и где-то успел натворить дел.

Декан Спраут требовала предоставить улики и прочие доказательства, старосты барсуков, близняшки Сомерсет, подпевали в унисон, Гарри молчал и с интересом смотрел Дамблдору в глаза, и вскоре голова у того заболела от трескотни наседок и безуспешных попыток прочитать мальчика.

После их ухода Дамблдор понял, что так и не забрал у мальчика ключ от сейфа, и на следующий день попросил Помону принести его. Та прищурилась и выдала – то есть из-за директора навлечь на себя проклятие, отобрав у последнего в роду его имущество? И тут Дамблдор понял, почему скривился Снейп на такой же вопрос, мол, забрал ли он ключ. Эти чистокровные заморочки внезапно вылезают, когда их совсем не ждешь, ну какое еще проклятие может быть на сейфе, что за чушь?

Профессора МакГонагалл, оклеветанную Гарри Поттером, что она, дескать, его не удержала во время аппарации, но тем не менее засомневавшуюся в том, что вроде бы она велела самому мальчику держаться за нее, профессор Снейп загнобил этим неудержанием так, что та при одном только упоминании сына любимых учеников впадала в ярость, и уж она-то тем более не станет отбирать сиротское наследие. Как ни крутила она в Омуте памяти воспоминание о приходе за мальчиком, именно этот момент был размытым, еще бы, уж тут Гарри постарался внушить, что нужно, и хотя не преуспел, но воспоминание покорежил. Хороший менталист это установил бы, но Минерва МакГонагалл знала только одного и он ей доверия не внушал, вот и осталась с непонятным чувством какой-то неправильности.

Оставался профессор Флитвик, полугоблин, и именно из-за этого его нельзя привлечь к изыманию ключа, он точно доложит клану, из которого происходил отец Филиуса, и непонятно, к каким бы последствиям это привело.

Дамблдор не представил в Гринготтс свидетельство об опеке, потому что у него его и не было никогда, в Отделе по делам семьи никто не стал бы визировать такое бездетному и холостому человеку, не родственнику и не крестному отцу, это вопиющее нарушение, так что власть над Гарри по-прежнему принадлежала его тетке, сквибке, слабой-слабой, но тем не менее не маггле.

Дамблдор порой жалел, что сам написал то письмо, но сделанного не воротишь – он сам ее назначил опекуном, и в Отделе это непонятно как зафиксировалось, он сам читал.

Но все это было неважно, по большому счету, по сравнению с тем, что у Гарри не оказалось последнего крестража Волдеморта. Крестраж не помещают напрямую в живое, но можно его перенести с рунного коврика, на котором развоплотился Темный Лорд, на золото, а золото, как нейтральный металл, можно уже и в живое зашить. И ведь ему удалось это провернуть за какие-то четыре часа – и коврик подбросить, и крестраж оттуда после развоплощения Тома вытянуть, и колечко с руки Лили снять и расплавить. Шрам был, был у мальчика, как положено, незаживающий, и куда девался крестраж – неизвестно. Он чувствовал его эманации каждый раз по субботам, когда лично навещал дом по соседству с мальчиком, вплоть до июня, а в сентябре их уже не было.

Снейп оказался прав и в другом – у мальчика был окклюментный блок, так что оставался только допрос с Веритасерумом, и то не факт, что сработает, менталисты умели сыворотку правды обходить. Взрослые, конечно, но где мальчику, выросшему в мире простецов, набраться знаний о ведении магических допросов? Вряд ли те два месяца, за которые и исчез крестраж Тома, Гарри провел в магическом мире, поиск ничего не дал. А ведь он запустил поиск по крови сразу, едва трясущаяся от негодования Минерва появилась и выпалила, что Поттер сбежал от нее.

Снейп предоставил воспоминания, каким изможденным он нашел Гарри, когда компас наконец запищал, хорошо еще, что расщепа тела не произошло, а только расщеп сознания. Наверняка Гарри был в магической коме, такие случаи известны и описаны, и вот как раз после них сознание становится таким защищенным.

Ну что ж, ничего не поделаешь, надо дожидаться лета и выкрадывать мальчика из Литл-Уингинга, допросить с Веритасерумом есть где, и Дамблдор повеселел, приняв такое решение.

Однажды в конце февраля Гарри приснился сон, будто бы он пытается пройти в Запретный коридор, но не может пройти мимо цербера, три головы которого спали по очереди и не зевали. Поэтому он ищет информацию, как усыпить собаку, читает много книг из Запретной секции, задремывает над ними, просыпается и идет умыться, чтобы прогнать сон. В зеркале ванной комнаты Гарри видит, что это не он, а профессор Квиррелл, нелепый заика в нелепом тюрбане, и тут понимает, что это вовсе не сон, что он нечаянно провалился в сознание преподавателя ЗОТИ.

Отчего-то в этом полусне-полуяви Квиррелл кажется кем-то родным, кем-то вроде старшего брата, попавшего в беду, и Гарри, читавший о церберах в легендах древней Греции, передает ему информацию о колыбельных, желательно играемых на струнных инструментах. Как-то раз Гарри и миссис Федервайсер, что и давала ему книгу про героев и богов, даже обсуждали, что лучше тащить с собой в Аид, лиру или гитару, и он посоветовал Квирреллу зачаровать именно гитару.

В следующий понедельник урок по ЗОТИ не состоялся, преподаватель исчез из замка, директор был мрачен и на всех зыркал с подозрением, к тому же он как-то резко еще больше постарел.

Еще спустя неделю Гарри получил от неизвестного мантию-невидимку, отцовское наследие, и записку, что мантия эта была тому неизвестному передана во временное пользование незадолго до гибели. И вот получите-распишитесь, ухмыльнулся Гарри, кому-то жег душу незаконно присвоенный семейный артефакт, и кажется он знает, кому.

Директор на следующий день выглядел бодрым и улыбался, и Гарри уверился в том, что информация от МакНейра была верной, – есть такое, последний в роду должен быть владельцем всех вещей рода, ритуалист МакНейр, до заключения в Азкабан работавший в Отделе наследований, знал многое. Гарри, что провел накануне тот ритуал, которым призывается свое имущество, получил первую посылку, он вдумчиво читал и перечитывал свои заметки и вписывал рядом новые и новые вопросы. У него появилась одна наглая идея, наглая до невозможности, и в каждую свободную минуту Гарри составлял План.

Внезапно заболел лесник Хагрид, полувеликан огромной физической силы и отменного здоровья, и его отправили в госпиталь. У него в камине, в давно остывшей золе, нашли яйцо норвежского горбатого дракона, зародыш был бесповоротно мертв. Еще нашли кучу вещиц, артефактов и амулетов, с гербом Поттеров, и после расследования внезапной болезни Хагрида в баре Дырявый котел начальник Аврората лично вручил Гарри кольцо, шкатулку и пару кинжалов, судя по всему, это было отравление.

Потом кто-то вернул несколько книг и свитков, все с экслибрисом Поттеров, следом добавились чашки-тарелки-ложки-вилки с тем же гербом, треугольником, окруженным шестеренкой, и Гарри срочно уселся читать старинные книги по гербам и прочим генеалогиям.

Драко приуныл, начавшаяся в поезде приязнь между ним и Гарри постепенно, не подпитываемая встречами, сошла на нет – этих барсуков было слишком много, и Гарри некогда скучать в такой большой компании. Он обрадовался, когда Гарри подошел и спросил, не знает ли наследник старинной фамилии кого-нибудь, кто разбирается в генеалогии и гербах, papá как раз такой человек, выпалил он, не задумываясь ни на миг.

Приглашение погостить на летних каникулах в Малфой-мэноре Гарри принял, но предупредил, что жить он будет в разных местах, и лучше сам пошлет весточку, куда ему выслать официальное приглашение. Драко Малфой высокомерно ответил, что его филин разыщет Гарри где угодно, и они заключили пари, что в первый же день каникул Драко пришлет письмо и Гарри его получит.

Они вышли из вагона, Драко уже хотел познакомить Гарри с родителями, но того и след простыл – как будто тот накинул на себя мощные Дезиллюминационные чары. Ну и откуда маггловоспитанный мальчик может про них узнать, если их вообще в программе нет, так что Драко придумал объяснение попроще – Гарри сбежал.

Филин вернулся с письмом, и потом каждый день возвращался, пока не прошло два месяца и до конца каникул не осталось два дня. Драко встретил ехидно ухмыляющегося Поттера в магазине писчих принадлежностей и спросил, почему тот не написал. Гарри вытащил бумажку, где его собственной рукой было написано "... не писать Драко Малфою, пока не получу письмо с приглашением...", и стояла подпись обоих спорщиков.

Так как Гарри ни одного письма не получил, то и сам ничего писать не мог, да и не надо было уже – генеалогистов было много и среди его первых учителей.

Гарри провел лето в Азкабане.

Сведения от МакНейра позволили не жить в Лютном и прятаться, но о своих каникулах Гарри не рассказал никому. Он только сегодня утром приплыл привычным маршрутом и первым делом решил купить все необходимое для второго курса. Письмо из Хогвартса он тоже не получил, но зато купил все по приложению к письму Драко, незаметно его стащив.

Было понятно, что его много кто ищет, Гарри провел один ритуальчик, оповещающий каждый раз нежным звонком, что его клон рассыпался от магического поиска, на последнем, десятом клоне Гарри уже знал, что его ищет Дамблдор. Ищи-ищи, думал сидящий в карцере Гарри, зачем бы, интересно, он нужен директору летом.

Драко отвернулся на минуточку – а Гарри опять растворился в воздухе. Он дождался papá, нажаловался всласть и заедал горечь от проигранного пари мороженым, не зная, что Гарри в мантии-невидимке стоит за плечом и вслушивается через него в его отца.

Гарри не поехал на поезде, он перешел камином из Дырявого котла в паб мадам Розмерты, оттуда по тайному ходу прошел к статуе горбатой ведьмы, что стояла как раз у перекрестка, один из коридоров которого вел в подземелье барсуков, и под мантией-невидимкой, с которой давным-давно были сняты следилки, прошел в свою комнату. Он вытащил из кармана уменьшенный сундук, поставил его в прикроватную тумбочку и прямо в мантии-невидимке принялся специальными невидимыми чернилами рисовать на двери пентаграмму. Гарри включил в нее семерых ребят, с которыми делил дортуар, старост и декана, закрыв вход всем остальным, закрепил накопитель на верхнем косяке двери и понял, что пора переодеваться к ужину.

Проскользнуть и сесть среди своих, только-только вошедших в зал, было просто, и Гарри недоуменно смотрел на Джастина, разыскивавшего его в поезде, – он и не собирался на нем ехать, это на первом курсе обязательно и на седьмом, а в остальное время добирайся, как хочешь. А он же провел лето в Хогсмиде, у него здесь летний домик у Озера, да, с другой стороны, вот и прошел напрямик через ворота полчаса назад. Да, конечно, на следующий год, как разрешат прогулки в Хогсмид, он пригласит всех одноклассников в гости. Да, и летом тоже позовет, если тетя ему разрешит.

Гарри действительно имел крохотный домишко, под чужим именем купленный у старой волшебницы и до сих пор зарегистрированный на нее; она из клана МакЛаудов, тех самых, что до сих пор не подписали ни одного договора с английским Министерством Магии, и потому в Отделе регистрации собственности он числился за всеми МакЛаудами сразу, по факту, так сказать. Эта вековая вражда между шотландцами и англичанами была всем на руку, и тем, кто варился в контрабандистских и прочих кругах, и тем, кто что-то решил скрывать.

Гарри знал, что нужно отучиться минимум пять лет, чтобы выполнить контракт между Основателями и магами, и решил следующим летом еще раз вернуться в Азкабан, в свой карцер, таких темномагических знаний не было ни у кого. Вернее, они были, но Гарри не мог найти тех, кто их применял на практике, а теорию он изучил неплохо с помощью своего колечка. Он не собирается становиться злым или совсем темным, он станет серым. Не серым кардиналом, а Серым магом, одинаково успешно пользующимся как светлой, так темной магией. Здесь, в Хогвартсе, у него лучше всего получается усваивать надерганные у других магов знания, систематизировать их и учиться применять на практике, наконец-то он вспомнил о Выручай-комнате из масленых воспоминаний Яксли, что использовал ее для свиданий. У Гарри скопилось так много разрозненной информации, что он купил зачарованную толстую тетрадь и зачарованный карандаш, и часть ее уже записал.

Ну и серым кардиналом надо снова немного поработать, вон, опять в расписании их соединили с гриффиндорцами, за лето Дамблдор промыл мозг своей кошке-заместительнице.

Глава третья. Кардиналы над своим не чахнут, они его используют

Поиск...

Поиск...

Поиск...

– Да, есть отклик! – радостный вопль мальчика-который-выжил никому не причинил неудобств, потому что в Выручай-комнате он был один. И рассматривал схематический набросок замка тоже один, Выручай-комната давала все необходимое – карты там или свитки с книгами, главное, сформулировать запрашиваемое корректно.

Так, факультет Гриффиндор, скорее всего первый курс, потому что в прошлом году такие чувства вызывал у него профессор Квиррелл – и только.

Кто этот родственник на факультете светлых магов, да еще и его ровесник? Кто?

И тут ножичек покачался-покачался да и указал на бюст какого-то мужика в короне, никак в родне у него были и короли, вон, корона какая красивая. Что же, это хорошо, и Гарри пошел читать надпись на бюсте.

Мунго, Мунго, что-то знакомое... надо бы поискать, кто этот Мунго Бонэм, и запомнить месторасположение бюста коронованного предка в Выручай-комнате, чувство к мужику в короне точно было родственным, хотя и слабеньким-слабеньким. Намного слабее, чем то, что появилось дней десять назад и побудило создать поисковик.

Гарри Поттер крался по коридору в привычном зеленоватом отсвете тепловизора-кольца, следуя за рыжей макушкой невысокой востроносенькой девчонки, одной из Уизли, вроде, на них похожа.

Шла вторая неделя учебы, когда кольцо стало ледяным на приемах пищи, почти так же, как в прошлом году во время уроков ЗОТИ, а это означало одно – оно почуяло родственника. В прошлом году он облажался, потерял возможного брата, но в этом году он себе такого не позволит.

Поисковик Гарри склепал из ножа для чистки рыбы, фамильного, одного из тех, что в прошлом году ему вернули после ритуала "И это все мое!". Артефактор Розье умел из палочек и говна сочинять такие на коленке, а у него есть серебро высшей пробы, и поисковик по крови и магии сработал.

Что было у Квиррелла-брата и у одной из Уизли общего – непонятно, но серый маг (или кардинал все-таки), да пофиг, одно другому не мешает, так вот, просто серый кто-то Гарри Поттер, двенадцати лет от роду, решил это твердо выяснить. К этой девчонке у него не возникло родственных чувств, вернее, они то возникали, то пропадали, и Гарри выявил закономерность – сумка. Если есть при девчонке сумка, то кольцо сигнализирует похолоданием на груди, не будешь же его носить среди бела дня на пальце, впадая в транс приема мыслеобразов; а если мелкая рыжая была без нее, например, на ужине, то кольцо приятно грело и не леденело.

В сумке, украденной посреди ужина из спальни девочек первого курса факультета Гриффиндор, лежала она – тетрадка, вызывающая холод у кольца, подписанная Т. М. Реддл. Гарри ее сунул за пазуху, небрежно осмотрел остальные вещи и вернул сумку тем же путем, как и забрал, – крыска взбежала по перилам, прошмыгнула в спальню и положила уменьшенную сумку на старое место. Крыска-Гарри не собиралась возвращать сумке прежний размер, чары спадут к утру, и чем больше шума поднимет мелкая Уизли сразу после ужина, тем лучше, а он вот он – сидит и доедает салат из морепродуктов, фу, ну и гадость. Салат сделала Сомерсет Эмма в честь своего дня рождения, и дружная семья барсуков им дружно и давилась, пока Сомерсет Элла не встала и не заорала: "Ну и гадость! Я такое в свой праздник есть не буду!" Гарри точно-точно ей ничего не внушал, это она сама.

Радостные барсуки загомонили и вытащили припрятанные пироги и тортики, а спать разошлись только после полуночи, все равно завтра воскресенье.

Гарри спрятал тетрадку в Выручай-комнате и искал информацию по этому Реддлу, а ну как дядя или еще кто родной, Квиррелл-то пропал с концами, как и не бывало никогда.

Реддлов он нашел троих - выпускников одна тысяча семьсот второго года, одна тысяча семьсот тридцать второго года, и одна тысяча девятьсот сорок пятого. И всех их звали Томасами по первому имени, так что выбор стал очевиден – тетрадка принадлежала тому Тому, у которого вторым именем было Марволо, а не Хэмиш или Юджин, как у тех, из восемнадцатого века.

Выручай-комната предоставила архив СОВ, по которому Гарри и нашел владельца. Потом предоставила данные, что имелись по Томасу Марволо Реддлу, отличнику учебы и выпускнику Слизерина, и все, поиск застопорился. Сейчас, в одна тысяча девятьсот девяносто втором году, Томасу Марволо Реддлу исполнилось шестьдесят пять лет, а для магов это не старость, напротив, так сказать, самый расцвет. Его папаню-Мародера, про которого Гарри у дверей комнат декана Слизерина наслушался всякого плохого, родили в преклонном, по обычным меркам, возрасте – деду было семьдесят пять, а бабушке под семьдесят, и ничего, никто не удивился. Их поздравляли в Ежедневном Пророке с долгожданным первенцем... и все, никто не поразился, как много годочков исполнилось маме.

На зимних каникулах Гарри провел полномасштабный поиск по карте Великобритании, он ее рисовал почти два месяца, и результат та выдала интересный – нет у него близких родственников, а только вещи, когда-то принадлежавшие им. И находились эти вещи в разных местах, порой таких, что вытащить их оттуда вряд ли получится. Например, одна вещица была в банке Гринготтс, и Гарри вписал еще один вопрос к МакНейру, на потом, на лето.

Азкабан, если в него попасть с кучей теплых вещей и хорошей еды под стазисом, начинающий серый маг Гарри Поттер считал своей загородной виллой.

А что такого, море есть? Есть!

Приятное времяпрепровождение и отдых есть? Да сколько угодно, из карцера крыса выбиралась, когда хотела, потому что дверь в карцер была открыта, и тепловизор внезапно заработал, наверное, настройки завершились окончательно. Ходы в треугольном загородном доме находились внутри стен легко, а в кое-каких помещениях пылищи было по колено, что означало одно – люди тут веками не бывали.

И "собеседники" хорошие, и знаний кучу получил, и защита от любопытствующих такая, что лучше нечего и желать. К тому же именно там, под карцером, Гарри оборудовал тайник, туда влезли все возвращенные Вещицы, кроме мантии-невидимки, с ней расставаться не хотелось.

Туда он спрячет бюст своего пра-пра-пра-, короче, этого коронованного Мунго Бонэма, и вот эту самую черную-черную тетрадку, и начнет сбор оставшихся Вещиц, когда-то принадлежавших его родственникам. А то, что тут есть и другие "отдыхающие", его пока не волнует, пусть до окончания им Хогвартса сидят себе его учителя, но потом он свое аббатство освободит. Когда все их знания усвоит.

И Гарри запросил у Выручай-комнаты все, что было написано о его загородной вилле.

Глава четвертая, она же эпилог. Оплот Серости

После тщательного изучения литературы об Азкабане золото, обменянное на фунты, было потрачено на ученых из двух закрытых лабораторий – одной военной в Портсмуте и одной мафиозной в Бристоле. Их выкрали наемники-оборотни, привезли в условленное место, в тот самый домишко на окраине Хогсмида от диких шотландцев МакЛаудов, и забрали сутки спустя. Ученые продрыхли все это время, так никогда и не узнав, какими знаниями поделились и с кем. Воришки из Лютного вели дела по обе стороны Великой Магической Стены, и Гарри добрался до всех нужных ему знаний – контрабандисты особо не заморачивались статутами-шматутами.

Неделю спустя те же контрабандисты доставили для Гарри в тот же домишко... скажем, два набора юного химика. Выручай-комната предоставила прекрасную химическую лабораторию – а что, каждому Серому кардиналу нужен свой Арсенал! Вот это вот апробируем на дементорах, а вот то...

К концу мая Гарри стало ясно, что линять в загородную резиденцию надо сразу после последнего экзамена – директор резко активизировался, вызвал к себе и в присутствии декана Спраут заявил, что та должна лично проследить, чтобы Гарри на вокзале встретили тетка и дядя.

К третьему курсу они уже подостынут, что директор, что декан, а он им еще и письмишко черкнет. Если не забудет.

Пятого июня Гарри через потайной ход вышел с территории Хогвартса. Уменьшенные Вещицы и Арсенал уже полмесяца ждали его в Визжащей хижине, мантия и кольцо всегда были при себе, так что после второго завтрака в кругу своих одноклассников-хоббитов, на пикнике у Гремучей ивы, он накинул мантию-невидимку и нажал на сучок. К этому месту он их приучал полмесяца, сразу после того разговора о необходимости встречи его теткой на вокзале Кингз-Кросс. Приучал в своем, серокардинальском стиле, исподволь роняя словечко то тут, то там, да еще и вырастив удобные низкие скамеечки и столики под сенью огромного дерева-вентилятора, которое Гарри ласково называл Гремучкой. Руквуд был не только невыразимцем, он имел хобби – гербологию очень узконаправленной специфики, выделывать из травы заборы и начинять их пакостными штучками, в свою тогда еще незрелую невыразимость он и семечко Гремучки вывел, и к Дамблдору относился нейтрально.

Пока одноклассники рассуждали, почему Гремучая ива вдруг замерла, Гарри уже был на полпути к пабу мадам Розмерты, а когда Гремучка вновь замахала ветками, он перешагнул порог Дырявого котла и вышел на Чаринг-кросс-роуд. Периодическое сидение под дверью апартаментов декана Слизерина принесло свои плоды, Гарри узнал, как именно его отец спас профессора Снейпа, и почему носатый Пожиратель Смерти так ненавидит его, и каким именно ходом привычно пользуется.

Путеводитель по каминной сети, выданный Выручай-комнатой, не солгал, за два перемещения Гарри достиг окраины приморского городка и вскоре забежал в лодку, везущую новую смену тюремщиков.

Шестого июня все дементоры сидели на верхнем этаже Азкабана и принимали солнечные ванны под сваренный Гарри специфический напиток.

Седьмого июня они согласились, что синтетическая радость лучше естественной, и Гарри выдал им по еще одной дозе.

Восьмого июня был заключен договор, и Гарри стал командиром дементоров.

Девятого июня во время инспекционного посещения Азкабана при невыясненных обстоятельствах погиб Верховный Чародей Визенгамота Альбус Дамблдор, что повергло в шок всю волшебную общественность Англии, и из-за чего очередной серокардинальский План пришлось экстренно менять.

Десятого июня все заключенные очнулись от сна на французской земле, где их арестовал французский же Аврорат, а тюремщики – на английском берегу Северного моря, где их тоже арестовали, только уже английские авроры. Азкабан скрылся в пучинах вод, озарившись напоследок ярчайшим светом. О том, что дементоры выполнили поручение своего Серого Верховного Дементория и вернулись обратно на свой план, никто не узнал.

Только будущий третьекурсник Хогвартса, некий скромняга и тихоня Гарри Поттер знал, как это произошло, но по своей серокардинальской привычке промолчал и магам никогда не рассказывал.

Миссис Федервайсер слушала фантастический роман Гарри, приехавшего ее навестить, больше двух часов, и в особо пафосные моменты не забывала ахать.

– Ах, да неужели этот Шмеледор внушал несчастному Сириусу, что надо сбежать и покарать крысу-предателя! А Хогвартс ты назвал в честь паровозика? Ну и славно, продолжай!

– Ах, вот почему камень так удачно свалился на этого "великого человека"! Да что ты говоришь, камней было восемьдесят? Так они должны были размазать его в лепешку!

– Ах, Гарри! Артиллеристы для краткости сокращают слова команд, так что не "Приготовились! Начать огонь!", а "Товсь! Пли!" И еще – не "Подобрать еще камней!", а "Стрелять по готовности!"

– Ах, как ловко Серый Маг усыпил всех на острове! Ах, какие сильные эти дементоры, что всех перенесли за один раз!

– Ах, дементоры сами будут делать ЛСД у себя в Потусторонии!

– Ах, как жаль, что Серому Магу придется искать новое аббатство! Да, лучше использовать С-4, я же тебе говорила! Исправь количество взрывчатки, сейчас прикинем по формуле, сколько нужно, чтобы взорвать такую махину. Мы все посчитаем, как обычно, в тротиловом эквиваленте. А то количество, которое использовал Серый Маг, слишком велико, это же чистое расточительство, Гарри, читатели ни за что не поверят!

– Ах, хитрец! Взорвать айсберг вместо крепости, да наложить на него иллюзию! Ох, ловкач этот Серый Маг, прямо серый кардинал какой-то!

– А кто такие эти существа - домовики? Эльфы? Как у Толкина? Ах, бедняжки, конечно им лучше будет у Серого, раз их рабские Контракты так усилил этот подлый Шмеледор! Ну вот и отлились этой его подружке-кошке домовушкины слёзки, пусть попробует новых эльфов заманить. Почему ей? Так она же заместительница Шмеледора, ей пока и исполнять директорские функции.

– Ты думаешь, что это только пойдет на пользу ученикам Хогвартса, аристократишки будут меньше носы задирать да бытовую магию учить? Да ты революционер просто! Ну да, я за равенство, я не рассказывала тебе, как мой покойный муж в какой-то частной элитной школе учился? Вот там порядочки были, намного хуже, чем у тебя в романе. Садись-ка поудобнее, расскажу всё, что помню, а ты на ус мотай да включай в своё произведение...