Цыплят по осени считают. (продолжение истории)

23. Возмездие.

День рождения. Ночь смерти. Так всё было противоположно, противополюсно, противополярно. Так всё было страшно и безразлично одновременно и порознь. Чего мы ждём, когда рождаемся на этот свет? Всего только самого лучшего. А чего ждём, когда умираем? Того же. Так почему же мы не достигаем этого «самого лучшего» при жизни? Почему не стремимся уловить каждый счастливый момент, словно бабочку, чтобы рассмотреть его под лупой? Мы всё гонимся за успехом, общественным одобрением, мечтая поскорее вскарабкаться на вершину мироздания и уже оттуда помахать всем ручкой. Мы бежим от одной станции к другой, не замечая, что не останавливаемся ни на какой из них и от этого безудержно страдаем. И вправду, кому понравится такая быстрая смена обстановки? Нет времени для акклиматизации, для осознания того, что творится вокруг. Мы перешагиваем пути, сами поворачиваем стрелки, сносим своими грузными телами шлагбаум, и он, между прочим, разлетается в разные стороны щепками. Вот видите! Мы не замечаем, как делаем другим больно, заботимся только о том, как бы кто-нибудь ни сделал больно нам. Это неплохо, дорогие друзья, кто вам сказал, что это дурно? Мы все имеем право на защиту и спокойствие, однако почему-то, когда нарушаем это право по отношению к другим, нам от этого ни горячо, ни холодно.

Тает приторный крем на нижней губе, стекая по девичьим щекам. Бисквит, пропитанный горячим шоколадом, свежая голубика, карамель – всё так быстро мешается во рту. Мы торопимся даже на собственном торжестве, где, казалось бы, надобно растягивать минуты, запоминая их, но нет – зубы молят и этот бисквит, и эту карамель, и туда летит, проминаясь и брызгая кислым соком, голубика. Всё это глотается, переваривается. Уходит. Что же, оно тоже ждёт лучшей жизни? О, она у него уже была: тётушка Хильда, плача, сготовила красивый праздничный пирог в честь дня рождения любимейшей племянницы; лакомство покрасовалось на серебряном подносе во главе стола, но, когда именинница явилась после ночных посиделок с друзьями, вся его краса кончилась. Брать ли нам пример с пирога? Стоило бы. Но не хотелось бы, чтобы нас кто-то ел.

Напряжение в воздухе росло. Дрожала посуда в кухонному шкафу, танцевали на месте громоздкие стулья, ходил из стороны в сторону скрипучий диван, чьи пружины кое-где вытянулись в тугую линию. Все молчали. Наверное, в этом доме решили, что так всем будет гораздо проще. Никто не начинал говорить первым в виду того, что слишком многое случилось за прошлые часы. И, увы, тому не находилось никакого объяснения. Юная Морнингстар вернулась под утро, наелась с горя пирога в собственный день рождения и обнаружила, что всё семейство бодрствует. По правде говоря, ей вообще особо не хотелось идти к ним: пушистый ковёр в гостиной пропитался липкой кровью доктора Цербера, и её теперь крайне тошнило от металлического аромата, так и желавшего попасть в открытые пазухи. Кроме того, в углу тихонечко страдала тётушка Хильда. Женщина не плакала, но и не могла что-либо сказать по поводу кончины своего жениха. В голове образовалась пугающая дыра, будто скважина, которую не заткнуть никаким ключом. Зельда неустанно курила, будто у неё были не лёгкие, а парашюты, которые то наливались дымом, то выпускали его из себя, как самый обыкновенный кислород. Салем лакал из миски валерьянку с таким насыщением, что окружающим казалось, что больше всех в этой истории настрадался именно он. И почему-то в это охотно верили. Скрючившись, прямо на полу сидел задумавшийся Эмброуз. Он выглядел отвратительно по сравнению с остальными, но держался молодцом, стараясь не показывать кузине, что как-то ошеломлён или шокирован. Он ждал с упоением племянницу или племянника, даже шутил на этот счёт, но недавно закопанный ещё один труп его несколько настораживал. С утра все ещё обменивались улыбками, когда поздравляли Сабрину с днём рождения, однако это весёлое настроение ушло. Все позабыли, что сегодня намечено какое-то важное торжество, и думали о его плохом продолжении.

— Отец Блэквуд, что касается сегодняшней церемонии... Я не был в Академии, но сумел связаться с Плутониусом. Вряд ли мы сможем кого-нибудь взять из учеников. После восстания леди Фомальгаут немногие пришли в себя. Больничное крыло переполнено. Очень неудачно всё это выпало к одной и той же дате... — начал Эмброуз, выпутываясь из халата, который, по всей видимости, даже и не собирался менять на что-нибудь поприличнее. Блэквуд сидел у камина на корточках и бросал в огонь поленья. Они трещали и рушили тишину, которую так талантливо выстроили Спеллманы, — Мания жалуется, что вынуждена идти в Ад этой ночью. Она бы предпочла остаться с ранеными.

— Это благородно с её стороны, — добавила Зельда и кашлянула в кулак, — Мания — большая умничка. Никогда раньше не замечала её среди толпы ведьм и колдунов. Для меня она всегда была вертихвосткой, не дотягивавшей до уровня Вещих сестричек. Что вы, кстати, по этому поводу думаете?

Она обратилась к Агате и Доркас, которые сегодня выглядели практически безупречно. Повязав друг дружке косы, девушки сидели на низком подоконнике и, держась за руки, болтали ногами. Каждое их действие приходилось синхронным. Они копировали себя, сливаясь мыслями и чувствами, чтобы более не отделяться и не допускать той катастрофы, случившейся с ними, когда они по велению Пруденс отправились в далёкую страну под предводительством шарлатанки, чьё самодурство вот-вот должно было прихлопнуть Сабрину.

— Думать здесь нечего. Мы дали слово за своё спасение идти против Дьявола. От своего обещания не отказываемся. Не отрицаем, что эти все размышления нам даются с трудом. И, если бы не Агата, я бы наложила на себя руки, однако мы с вами. В одной лодке. Этой ночью мы либо умрём, либо вознесёмся. Надеемся, если Сабриночка станет царицей Ада, она не забудет о нашей милости по отношению к ней... — объяснилась Доркас, причём с такой уверенностью в голосе, что это поистине воодушевило маленькую госпожу. Её сестра, чернобровая, черноокая, хоть немножко и нравилась Сабрине, но восхваления не вызывала. Она помнила о том, что Агата писала любовные письма Блэквуду, пускай это им сыграло на руку, тем не менее, к этому моменту в их жизни она относилась чрезвычайно ревностно, не показывая это всем, но переживая в душе.

— Мы все достаточно пострадали... — вмешался мистер Скрэтч, и всё внимание вмиг перешло к нему, — Против Сабрины сейчас вооружилась Реджина, которая умело дёргает за ниточки Пруденс. Из-за неё погибли Иуда и Юдифь, милейший дети отца Блэквуда. Это ли не великая потеря? Очень даже, как по мне. Дьявол также настроен убрать с пути собственную дочь. И мы варимся в этой каше вместе с ней. Эдвард Спеллман, его супруга, отец Блэквуд, Сабрина, обе миссис Спеллман, Эмброуз, сёстры, Мания с Плутониусом... Даже смертные друзья Сабрины. Мы все втянуты в эту историю, с которой пора сегодня закончить немедля. Достаточно. Мы терпели и позволяли слишком многое Люциферу, потому что долгое время называли его Богом. Довольно.

market.yandex.ru

Все заметно оживились. Даже Хильда, обмочившая горькими слезами носовой платочек, обернулась к кругу собравшейся коалиции и, шмыгнув, несколько раз моргнула. Её глаза сфокусировались на Николасе, а губы с непониманием улыбнулись. Она была настолько растеряна, что готова была согласиться со всем, что могло бы хоть как-то избавить всех её любимых и родных от боли и страданий. Гостиная зашумела вновь — дом Спеллманов ожил, словно тоже принимал участие в дискуссии. Фамильяр Сабрины запрыгнул на кофейный столик и выпячил грудь, отбивая древесину лапками.

— В мире духов ходят замурчательные новости! Одна пташка напела мне, что бесята сегодня откроют врата Ада и пропустят огромное число приглашённых гостей. Ранее было заявлено совсем иное количество, но вчерашним вечером оно вдруг резко возросло. — с некоторой интригой сообщил Салем, и его уши встали торчком, сойдясь ближе к макушке.

— Это было ожидаемо. Реджина собрала кампанию против нас и собирается явиться на коронацию мисс Морнингстар. Случится покушение, которое я обязан предотвратить. Понимаю, что из моих уст это звучит нелепо, может быть, даже нетрезво, но нам придётся мириться со всем тем абсурдом, что резко заглянул в наши судьбы, — голос Первосвященника олицетворял его моральное состояние: всё та же присущая ему строгость, ответственность за каждое произнесённое слово, необузданная сила и дисциплина. Он был собран, сосредоточен и хитёр для всех сложившихся обстоятельств, этим прибавлял силы всем, — Нас ждёт битва, к которой мы должны быть готовы как никогда. Не подумайте, что я пугаю вас. Вовсе нет. Но противник действительно опасен. Дело не в Сатане и Его приспешниках – Он нам, поверьте, не помеха. Оскорблённая и униженная Фомальгаут готова рвать и метать, лишь бы втоптать в грязь Сабрину.

Внезапно тётушка Хильда поднялась с кресла и размеренным шагом вышла ко всем. Утирая тонкую струйку, вышедшую из ноздрей, платком и сморкаясь себе в пальцы, женщина зачесала назад блондинистые пушистые волосы и мокрыми глазами взглянула на племянницу. Та ответила ей замешательством, крутя в руке орешек со сгущённым молоком.

— Я, как и все мы, устала от происходящего вокруг. Моя жизнь больше не будет похожей на ту, что была хотя бы год назад. Всё изменилось, и я, конечно, не могу быть этому рада. Но, знаете, — тыльной стороной пухленькой руки Хильда убрала слёзы с правого глаза, — Я полноправно могу именовать себя бабушкой, потому что Сабриночка, моя дорогая звёздочка, совсем не чужая мне девочка. И, поверьте, я готова положить голову за спокойствие внучки или внука. — Николас, доселе стоявший поодаль, шумно выдохнул через рот. Слышать о том, что его любимая девушка в столь младом возрасте ждёт ребёнка от другого, ему было в великую тягость. Но он старался делать всё возможное, чтобы на его лице, помимо удивления, мелькала временами радость. Для него это был исключительно смелый и сильный поступок. Хотя он нарёк его и кармой, некой расплатой за то, что однажды изменил ей и тем самым потерял навсегда. Ему действительно не удастся вернуть её, заслужить её доверие, вызвать былую страсть. Она ушла от него и осталась подле того, кого посчитала самым достойным, и он, её отныне забытый друг, ничего не мог с этим поделать — только бы защитить её, оградить от всякой опасности. Сама же Сабрина тут же бросилась тётушке на шею и крепко обняла её, насколько это позволяло ей хрупкое телосложение. Вторая её тётка радовалась этому воссоединению одними только глазами, не демонстрируя публично мёд, резко обливший её душу.

— Раз так, то нам нужно продумать план действий. Оружие против Дьявола не будет находиться в моих руках. Я просто буду не в состоянии пронести его на торжественную часть, так как буду под пристальным наблюдением местной знати, которая может в любой момент сорваться с цепи. Моё мнение таково: мистер Спеллман должен скооперироваться с мистером Скрэтчем и войти в тронный зал с чёрного входа. Я рисовал подробную карту, она где-то в комнате Морнингстар... — через мгновение эта карта уже покоилась на кофейном столике, с которого швырнули Салема. Водя грифелем по бумаге, Блэквуд рисовал новые ходы и объяснял, на каком углу и повороте их могут встретить стражники, — Мимо кухни пойдёт мистер Пан. Я, пожалуй, не стану игнорировать просьбу Мании остаться в Академии, потому что там-то она как раз больше всего и нужна. Я не потерплю, чтобы и в этот раз мои ученики остались без защиты. Вернёмся к кухне. Пан обязан запереть двери и не выпускать оттуда миньонов, которые будут нести праздничный торт. Я поясню: как только его вынесут, Люцифер поймёт, что необходимо начинать церемонию передачи короны Его дочери. А так... Он замешкается, возникнет пауза, которой мы воспользуемся.

— Всё гениальное просто, — на выдохе усмехнулась Зельда и смахнула пепел, — А нам ты что прикажешь делать? Я не собираюсь сидеть в тронном зале и наблюдать за тем, как ты «блестяще» работаешь. Поверь, как только родится мой внук, я вспорю тебе брюхо, Блэквуд, а пока, изволь, далее рассуждать буду я... — мужчина замолк, взглянув на Сабрину, которая теперь, закатив глаза, закинула ногу на ногу и намеревалась вмешаться с минуты на минуту, — Итак, дорогие друзья, в это мгновение, когда Люцифер будет ожидать угощение, но так его и не дождётся, я активирую медальон Лилит и возьму её под свой контроль. Хильда, Агата и Доркас займутся присутствующими гостями. Я полагаю, после того, как я заполучу Лилит, я смогу помочь вам с остальными уже её руками.

— Звучит разумно, однако это не отменяет факта присутствия там Реджины и её союзников. Нельзя ли дождаться их наступления, чтобы уже Дьявол избавился от них? — вмешалась-таки Сабрина, и Салем, услышав, что она сказала, закрыл лапами себе уши.

— Что ты? Что ты? Сабрина, ты рехнулась! Они неглупые, не станут же так быстро раскрывать себя. Они тоже обязательно чего-нибудь дождутся, а потом как хвать! — он зашипел.

— Салем прав, — согласился Эмброуз, — Прости, сестрёнка, но этот вариант даже не будем рассматривать. Мы подоспеем с Ником к отцу Блэквуду, передадим ему копьё Каина. Он нанесёт Тёмному Лорду решающий удар, а ты... Ты обретёшь новые силы, как только разобьётся агат и освободит накопленную годами магию. Твою магию. И уже с помощью её мы сумеем одолеть Фомальгаут. Вот такого хода событий и нужно придерживаться.

Вновь настала пауза. Положив голову на грудь тётушки Хильды, Сабрина размышляла над высказываниями друзей и находила в них истину. То, что сказала ей во сне мама, обретало явь. И она боялась оступиться, боялась сделать что-то не так. С одной стороны, это пугало её. Она должна была столкнуться с такой мощью, какую сложно было даже вообразить. С другой стороны, она точно знала, что на том свете её также ждали. Но и за саму себя ей страшно не было. Внутри неё развивалась жизнь, тоже хотелось этому свету развиться, вырасти, вершить новые дела, и она, лишённая в равной степени и отца, и матери, очень бы хотела помочь этому лучику появиться и окружить его любовью, заботой и теплом.

— За два часа до полуночи мы отправимся полным составом в Низшее царство. Никаких возражений я более не принимаю и слушать не намерен. Если замечу своевольничество, — Верховный жрец грозно глянул на бестию, бросившую наконец сигарету, — Заставлю молиться ЛжеБогу.

На этом дискуссия была окончена. Доркас и Агата тотчас же покинули морг Спеллманов, отправившись к реке Свитуотер, чтобы там замучить водных обитателей и выудить у тех живительную силу, обновив собственные. Эмброуз уединился с Николасом у себя на чердаке, чтобы досконально обговорить каждый шаг их взаимодействия, а также изучить копьё Каина, которое грядущей ночью обязано было оказаться под их ответственностью. Сёстры Спеллман отправились в оранжерею младшей, чтобы разыскать там недотрогу и гаммамелис, необычные растения, отвар из которых способен не только ослепить и оглушить близко находящихся демонов, но и устроить настоящий взрыв, какой так может быть необходим в столь непредсказуемых условиях. Салем удрал куда-то по своим кошачьим делам, и только Блэквуд остался наедине с Сабриной, которая мечтала обсудить то, что что происходило между ними.

— Фауст... — осторожно начала девушка, ломая хрупкие пальчики, — Я понимаю, сейчас не самое лучшее время для ведения диалога на такую щепетильную тему, но раз мы всё-таки оказались в такой ситуации, может, пришло время это как-то обговорить...

— Что ты имеешь ввиду? — отдалённо спросил он, уже направляясь прочь из гостиной. Она побежала следом и поймала его за рукав, Фаустус оглянулся, — Ну, чего тебе?

— Послушай, пожалуйста, я мать твоего ребёнка в конце концов. Ты обещал мне, что отныне всё будет иначе, а в итоге снова поворачиваешься ко мне спиной и уходишь. Надоело. Ночью меня назначат царицей...

— Если всё пройдёт гладко. — перебил её Первосвященник и обхватил её предплечья, из-за чего дыхание у той стремительно перехватило. Она капризно оттолкнула его от себя, но он был непреклонен: вновь схватил её и приставил вплотную к себе, чтобы девчонка даже и не думала больше вырываться.

— Хорошо... Если всё в самом деле пройдёт гладко, то ночью меня назначат царицей. И я не знаю, как сложится в дальнейшем моя судьба, учитывая, что стану матерью и всё такое. И ты, как непосредственный отец, должен держаться со мной в одной узде, потому что это твоя обязанность.

— Обязанность?

— Конечно!

— Прямо-таки обязанность? — зачем-то усмехнулся Блэквуд, что привело Сабрину в нескрываемое бешенство.

— Я что, говорю на выдуманном языке? Почему ты меня не понимаешь? Я всего лишь хочу обговорить наши отношения! Блэквуд, мать твою! — он залился смехом на её крики, и девушка, совсем потеряв над собой контроль, больно наступила ему на ногу каблучком. Тот ахнул и со всей дури поцеловал её губы напористо, так, чтобы зубы искусали нежную плоть. Впрочем, целовались они недолго — по большей части, Сабрина только злилась, ворочая язык в чужом рту. Она тарабанила ладошками по его крепким плечам, что его, безусловно, возбуждало, но после того случая у него в рабочем кабинете оба не торопились к скорому соитию, оттягивая этот момент всё далее и далее от их ненормальной пары. Затем, всё-таки отойдя друг друга, они столкнулись взглядами, и Сабрина смущённо улыбнулась.

— Будем честны, ты ждёшь предложения руки и сердца, ведь так? Будет. Оно будет. Вот тебе, хотел сказать, крест, если бы был поклонником ЛжеБога, однако держи моё слово, — Блэквуд приложил её ладонь к своей груди, где билось что-то, что хоть немножко походило на его сердце, существование которого он серьёзно отрицал, — Закончим со всем этим, уничтожим твоего отца, размажем Реджину. И поженимся.

Она приоткрыла рот. Не могла, вероятно, уверовать в своё счастье, которое так неожиданно ошпарило её, окатив приятным чувством с ног до головы.

— Значит, теперь... Вы и я...

— Мы, Сабрина, отныне только мы.

Её сердце забилось быстро, словно грозилось проделать огромную дыру в грудной клетке и превратить её не то, что в реальную клетку, а, скорее, в неплохой туннель, через который мог бы спокойно проехать тепловоз, громко стуча о рельсы её сознания. Она так разволновалась, что прокусила язык, и он стал жутко болеть. Конечно, всё к тому и шло, однако она была не совсем уверена в том, что Блэквуд не оставит её. И вот, её желание осуществилось. Появился смысл победы, появился стимул существовать, появилась причина бороться. Её любовь, чистая, искренняя, молодая, росла в эту минуту в геометрической прогрессии. Она была готова вскричать в дикой агонии этого неудержимого обожания, какое она питала к мужчине, кинуться ему в ноги и долго благодарить за каждый взгляд, обращённый в её сторону. Он и без того казался ей неземным, посему Сабрина превозносила его, клялась в вечной преданности, позабыв о гордости и непослушании. Эти качества хоть порой в ней и поднимали бунт, но особой уверенности не обретали. Она стала для него удобной. Может быть, это звучало вовсе не пафосно, так как во всём она представала исключительной и независимой, однако принцесса не спорила. Она мирилась с его грубостью, влюбляясь сильнее во всякий звон поднятого хлыста. Это не ограничивало её, не ущемляло. Да, в некоторой степени подчиняло чужой воле, но она и не пыталась тому противостоять. Всё шло так, как шло. И ей это нравилось. Кроме того, даже мама, бывшая возлюбленная её мужчины, уверяла её в том, что это вполне нормально – отдаваться без остатка.

Сабрина смотрела на Блэквуда доверчиво, как смотрит на хозяина собака. И неважно совсем, что скоро этой собаке привяжут к шее тяжёлый камень и толкнут её в воду. Утопая во мгле ледяного прудика, она будет с той же зависимостью глядеть на него своими цыплячьими глазами и ждать похвалы: «Молодец, ты сегодня совсем не скулишь!» или «Не рычала даже, вот это выдержка!» ... Всё, что угодно, любое слово – она всё-всё примет с невероятной бережливостью, словно ей доверили какое-то истинное сокровище, к которому никому, кроме неё, нельзя прикасаться. Но почему так происходило? Неужели эта любовь была не её вовсе? Вдруг эти чувства принадлежали Диане и передались её плоду по крови вместо приданого и наследства?.. Нет, о таком, к слову, никто и не думал. Она его просто любила. Он её тоже просто любил. А потом они просто захлебнулись в этом, так и не разобравшись, кто же привязал им камень.

— Пойдём, Сабрина, нужно навести тебе ванну и омыть молоком. И ещё, конечно, хотелось бы сжечь этот ангелов ковёр. Не могу на него смотреть. — Блэквуд высказал несколько ругательных слов, но девушка тактично пропустила их мимо ушей. Разгар этого странного дня выдался для всех слишком душным, несмотря на то, что это был последний день октября. Запланированное на вечер купание вдруг назначилось на другое время, и Сабрина, ещё надеясь, что её смертные друзья поздравят-таки её с праздником, сбросила туфли и босиком отправилась на кухоньку за молоком. Иногда её потрясывало, но она старалась держать себя в руках, не вспоминая ни о событиях вчерашнего вечера, не думая о том, что ждёт её уже сегодня.

В ванной было гораздо теплее, чем во всём морге Спеллманов. Виной тому, конечно же, было разогретое молоко, которое занимало своим объёмом купальню до краёв. Девушка прятала наготу за полотенце и не желала так скоро раздеваться. С недавнего времени она перестала ощущать себя привлекательной, стала ругать своё отражение и не понимала, что с ней сделается позже, когда ко всему этому несуразному тельцу добавится округлившийся живот. Блэквуд, в отличие от своей юной пассии, относился к этому гораздо проще: он вообще не заговаривал на эту тему, всячески избегая её, как чёрт православного креста. Он был взрослее, чем она, поэтому мог не объясняться, а сразу поступать так, как считал нужным, даже если другие взрослые не всегда с ним в чём-то соглашались.

— Ты не поздравил меня с днём рождения. — с грустью в голосе подметила ведьма, и с её плеча опустилось полотенце. Бледная кожа блестела от тусклого света лампы. Мужчина помог ей раздеться окончательно, опробовал рукою температуру молока и кивком разрешил ей входить в него. Но та стояла на месте и обиженно смотрела на него.

— Я же не забыл про него.

— Но и не поздравил.

Помолчали. Сабрина нехотя задела ножкой молоко, поднимая там невысокую волну, затем опустила её до колена в тягучее тепло. Первосвященник надавил ей на плечи, усаживая силой на дно ванны. Таких купаний в её жизни ещё не было, поэтому для неё было вполне понятно, почему дрожало всё её естество, неготовое к таким экспериментам. Он также молча взял губку, намочил её и провёл по дрожащей спинке возлюбленной. Обхватив руками согнутые в коленях ножки, Сабрина непроизвольно начала покачиваться взад-вперёд. Его это несколько раздражало, но он не акцентировал на этой нелепости внимание. Она для него оставалась ребёнком, который в любой момент способен выказать недовольство, топнуть ногой и разбросать игрушки. Но, невзирая на это, он всё-таки её любил своей зверской, никому не понятной любовью, какую испытывал хоть и редко, но вполне себе метко.

— Знаешь, Сабрина, ты бываешь просто невыносима, и я иногда подумываю тебя убить, — произносит он так грозно, что сама Сабрина неожиданно начинает в это верить, — Но постоянно отгоняю от себя подобные мысли, жалею тебя. Вот и ты пожалей меня. Будь послушной девочкой, — его наученные сладостным опытом руки ласково ползут мягкой губкой ей по шее, а затем уходят вниз, где нежат уже грудь, вставшие соски на ней, шли по рёбрышкам, царапая их неровными углами мочалки, спешили к точёной талии, — Но всё это такая ерунда. Ты впитала в себя самое лучшее, что могли дать тебе Дьявол и твоя мать. Ты сказочная, невероятная, особенная. Твоё тело чистое, к нему не липнет никакая грязь. Твоя душа – пожар, он полыхает и сжигает меня дотла. Некоторое время назад я мечтал выломать тебе ключицу и обглодать эту мелкую кость, но теперь я хочу сделать тебя своею...

— Я уже твоя, Фауст, я всегда была твоею. Мы оба это знаем. Ты тот, кто первый взял меня на руки, тот, кто спас меня, тот, кто провёл меня по Тропе Ночи... Я отдала тебе душу, вручила сердце, подарила навечно тело. Чего же ты ещё от меня хочешь?..

— Наверное, твою жизнь.

***

Натянув посильнее чистый бинт, Мания смело отрезала кусочек острыми ножницами. Нитки выскочили по разные стороны, но она уже по привычке прижгла их огнём свечи, которую всё зажигала и зажигала спичками, стоило только ей внезапно потухнуть от неловкого дуновения ветра. Этот ветерок появлялся ненамеренно: колыхалось на ней лёгкое чёрное платье, когда ведьма ходила от одного раненного колдуна к другому, подмигивая, одаривая добрым словом, подбадривая. Она не хотела покидать больничное крыло, потому что знала, что, кроме неё, некому позаботиться об её беспомощных братьях и сестрах. Она не была склонна к милосердию, но в последнее время стала замечать в себе некоторые изменения. Сердце стало нежнее, восприимчивее, ласковее. Поначалу она этого могла бы страшиться, но со временем привыкла быть доброй и открытой. Это шло вразрез с её убеждениями и взглядами, с её преданностью тёмной сути самой себя. Она жила, помогая окружающим и улыбаясь каждому, кто в её помощи нуждался. Снова натягивая бинт, Мания вдруг заметила вдали платиноволосого парня и подозвала его к себе, когда поманила ручкой и недовольно причмокнула языком. Он всегда надоедал ей своими неожиданными появлениями, что по делу, что без дела. Сейчас ей как никогда хотелось сохранить спокойствие и по минимуму отвлекаться на различные неурядицы.

— Дорогуша, тебе чем-нибудь помочь? — спросил загадочно подошедший в заметной спешке Плутониус. Девушка взглянула на него исподлобья с жестоким недовольством, — Понял. Значит, сама. Молодец. Хвалю. — он всё паясничал, гримасничал и хохотал, таким образом поднимая настроения всем, но Мания его расположенность не оценила. Она выжала тряпку — кровь, смешавшаяся с тёплой водой, стекла по бортикам таза. Она нажала на неё снова — и остатки тоже оказались там же.

— Чего тебе, Пан? — грубо обратилась она к нему, направляясь к кушетке слева, на которой навзничь лежал без сознания однокурсник. Юноша отправился следом, сложив руки за спиной, словно являлся каким-нибудь высококвалифицированным медиком или хотя бы неплохим лекарем.

— Так ты остаёшься этой ночью здесь, верно?

— Да.

Коротко. Ясно. И, в целом, понятно. Было видно, что ведьма не настроена на долгий диалог. Она вся была окружена бесконечными делами. Усевшись на стул рядом с кушеткой, она, пристально вглядываясь, щипчиками доставала крошечные осколки из ладони пострадавшего. Приглядываясь, будто тоже замешан в этом, Плутониус встал позади неё и повторил вопрос, добавив к нему в конце такое протяжное и раздражающее «точно?».

— Послушай, если бы я могла, я бы действительно пошла с тобой в Ад отрывать рогатому голову, но сейчас это невозможно. Посмотри на них, — девушка кивнула в сторону ведьм и колдунов, которые мучительно стонали от полученных в ходе восстания увечий, — Им нужна помощь. Здешние лекарки так себе справляются, а пара лишних рук им очень даже кстати. Вы и так идёте толпой на коронацию. Что я там забыла? Скажи, пожалуйста.

— Не знаю. Мы же с тобой вроде неплохо сработались. Я привык к твоим визгам, когда я молниеносно наношу удары по врагу. — самодовольно вскинул голову Пан, отчего его покрытые лаком платиновые локоны вдруг колыхнулись. Мания едко хихикнула.

— Да, это всё, безусловно, чудесно-расчудесно. Обязательно когда-нибудь ещё поработаем в одной команде, но не сегодня, ладно? — она наконец вытащила все осколочки и с гордостью уставилась на их миниатюрную горку, образовавшуюся на блюдце, — Ты классный, правда, но не вижу смысла поддаваться твоим чарам.

Плутониус встал в ступор. Во-первых, он чётко не осознавал, когда он заговорил о чувствах и отношениях; во-вторых, он не понял, с чего вдруг решила о них заговорить Мания, поэтому выглядел слегка сбитым с толку. Но та, вовсе не смутившись, промыла рану, залила её живым спиртом, снова промыла и замотала бинтом. Всё она это делала почти машинально, заучив простейшие действия и доведя их до автоматизма.

— Мне немного неловко говорить о таком при них. — зажато процедил колдун и отправил руки в карманы брюк. Мания пожала плечами и вывела его в коридор, но и там ему было неуютно, так как из-за угла показались однокурсницы, хромавшие в сторону душа. Тогда они пошли в пустовавший кабинет астрологии и закрылись там на ключ.

— К чему такая секретность? — изогнув бровь, потребовала объяснений девушка, но ответа так и не получила. Или всё же получила, когда её губы оказались втянутыми в жаркий поцелуй. Он целовал её так, словно думал, что если сейчас она отойдет хотя бы на шаг, то обязательно растворится в пространстве и он не успеет собрать все её частицы воедино. Потом поцелуи соскочили с губ, коснулись шеи. Мания опешила, но противиться не стала. Пучок чёрных волос распутался, кудри упали ей на плечи, с которых тотчас же соскочили бретели платья. Плутониус нагло снимал их с её смуглого тела, превращая каждое лёгкое прикосновение в жёсткий, похожий на жгут, засос. Таких были несчитанное количество. Ну, какой бы глупец стал бы их считать? Инстинкты работали быстрее, чем руки, поэтому с некоторым некритичным опозданием он усадил её на учительский стол, подхватив за мясистые бёдра, развёл ножки прелестницы (благо, позволяла ткань платья!) и вернулся к поцелуям. Мания опомнилась:

— Не Плутониус, а настоящий плут! Пусти меня немедленно! У меня ещё куча дел. Я пришла говорить, а не трахаться.

— Минуточку, мисс Браун, это я к тебе изначально пришёл. А если пришёл я, то, собственно говоря, у меня свои на то мотивы. Захотел — поговорил. Захотел — трахнул. — опаляя её кожу горячим дыханием, прошептал ей в ухо Пан и расстегнул ремень. Он не собирался раздевать её или раздеваться самому — спонтанный секс всегда привлекал его, да только не всегда выходило его опробовать.

И она перестала сопротивляться, потому что призналась себе, что очень и очень соскучилась. Он развернул её к себе спиной. Уперевшись ручками в стол, она облизнулась. Плутониус поднял край её платья и зацепил за бюстгальтер, затем стащил вниз бельё, причем как своё, так и женское, и вошёл в девушку быстрым толчком, заставив ту вскрикнуть. Он имел её, трогая ей талию, бёдра, накладываясь сверху плотным слиянием, так, чтобы чувствовать её прерывистое дыхание. Он толкался в ней, испытывая её на прочность: то останавливался, чтобы заставить умолять, то тянул с каждым тактом, то ускорял ритм. Извиваясь под ним, словно прокажённая, Мания стонала, пропускала через себя каждую судорогу. Стол скрипел — она временем тоже вторила его скрипам, когда, например, Пан останавливался, и Мания, хныча, просила продолжить. Он этим пользовался, как хотел, и она была совсем не против.

— Сукин сын... — она и смеётся, и порыкивает, качаясь на одних локтях, доводя их до красноты. Стол дрожит вместе с ней, с него летят какие-то учебники, тетради, собирается вот-вот укатиться шар предсказаний, но она его ловит и оставляет слюнявый след языком на его мутном стекле.

— Моя мать была честной женщиной, шалава! — прикрикнул на неё он в шутку и затолкал член так глубоко, что она зажмурилась, сжимая кулаки и пронзая кожу ноготками. Шалава она, профурсетка, шлюха — ах, какая разница, когда так хорошо?..

Очередной толчок Мания еле-еле выдерживает. И внезапно кончает, падая на стол. Пан ещё некоторое время пребывает в её горячем лоно, потом спешно выходит из него, сдерживаясь, как монах во время поста, доводит себя до пика удовольствия рукой, а после изливается на женскую поясницу. Тяжёлые вздохи, биение сердец, явно слышимое всеми, рваные касания. Они становятся такими истерично неприличными, будто гладят друг другу оголённые нервы. В кабинете астрологии всегда царит полумрак, но сейчас в нём есть проблеск света — их лица блестят от пота. Пропитался воздух жаром, ставшим поперёк всех дыхательных путей. Мания блаженно закусывает неровными зубками нижнюю губу; Плутониус резко хватает её за талию, разворачивает к себе лицом. Поцелуй мучительный, со стонами, с хныканьем. Девушка отталкивает его — они меняются местами: Пан упирается ягодицами в край стола, слегка присаживаясь на него, пока Браун опускается на колени.

— Неужели решила порадовать? — на пошлой ухмылке спрашивает парень, но тут же его губы становятся трубочкой, испускающей горячий воздух. Его стоящий член погружается в истому тепла чужого рта; она аккуратно погружает и далее его орган в свой не особо большой и округлый рот, причем так ювелирно осторожно, чтобы ненароком не задеть острыми зубками; ей нравится то, что она делает, хотя бы потому что она понимает, какое это удовольствие приносит её колдуну; со временем Мания и сама начинает постанывать от ощущений, то облизывая головку, то сжимая член в обеих руках, то двигаясь ртом по стволу вверх-вниз, от переизбытка чувства иногда чрезмерно спеша и давясь. Ей не нужны никакие просьбы — она покорно исполняет приказ, касаясь сначала одной, потом обеими руками его ствола, подгоняя мягкую кожицу то вверх, то вниз. После снова помогает себе руками, водит ладонями по бёдрам Пана, гладит его пах, пропуская его член дальше в себя, вдоль глотки, по самое горло; ей хочется взять больше, и она делает это, пускай не сразу, а медленно, понемногу, как бы привыкая к отрывочным толчкам; она смотрит изредка за реакцией юноши и действительно сходит с ума, замечая, как тот извивается от удовольствия, девушка пытается самодовольно улыбнуться, но выходит криво, так как она продолжает посасывать ствол, надеясь, что сумеет довести его до высшей точки оргазма. И у неё это получается.

Его руки сжимают край стола в надежде не заполучить десяток заноз. Он дышит изредка, какими-то отрывочными периодами, качая головою и то и дело приподнимая таз. В одно мгновение в женском рту ему становится тесто, и, ощущая прилив удовольствия, он кончает обильным потоком ей в глотку. Мания, заметно не любившая пробовать сперму на вкус, сплёвывает её обратно на член. На помощь приходят вырванные из ближайшего учебника страницы.

— Теперь ты меньше злишься? — поправляя брюки и застегивая ремень, Плутониус удерживает Манию около себя, ведь его ноги обволакивают её ножки, — По крайней мере, ты сейчас для меня так старалась, что даже и не скажешь, что хотела мне врезать. Впрочем, если бы и врезала, я бы был совсем не против.

— Это правда, что вы трахались с Сабриной? — скрестив руки на груди, требовательно спрашивает она с каким-то вызовом в мелодичном голосе. На голове у неё полный беспорядок — чёрные локоны спутались, завернулись от пота некрасивыми линиями и полосками; такой же бардак у неё был и в мыслях. От неё пахло спиртом и чужой кровью, бинтами и перевязками. Она сегодня оставалась здесь, в Академии, вдали от смертельной опасности, но уже заранее переживала за своего колдуна, иногда взбалмошного, дерзкого и заносчивого.

— Нет, — вполне себе краткий и чёткий ответ, не требующий ничего дополнительного, однако взгляд Мании настолько тяжёлый, что ему приходится пояснять, — Я сказал всем, что провёл с ней ночь во время оргии, устроенной леди Фомальгаут, потому что мне за это заплатили. Я же говорил тебе об этом неоднократно!

— Да, я помню. Отец Блэквуд спутался с госпожой и теперь вынужден расхлёбывать всё это. Но... Неужели ты бы не воспользовался её беспомощностью? Она была пьяна. И вы целовались. Разве не так всё было? Уж это я точно запомнила. — Мания с силой убирает его ноги от себя и идёт к двери, которую поворотами ключа открывает изнутри.

— Мы целовались. Верно. Но ничего большего. На тот момент мы с тобой даже не встречались...

— А мы разве встречаемся сейчас?

Этот вопрос загоняет его в угол. Он не может на него ответить, поэтому тупыми глазами глядит на девушку, закатывая от бессилия рукава белой свободной рубашки. Они длительное время вот так смотрят друг на друга, не говоря ни единого слова.

— Давай обсудим это завтра, хорошо? Мы выиграем битву. И у нас появится множество дней, чтобы обговорить каждую твою обиду. — он по-ребячьи улыбнулся и развёл руками. Мания выдохнула, подошла к нему и со всей любовью и тоской в душе поцеловала его. На её глазах появились едва видимые слёзы. Благо, она последние несколько дней не наносила макияж, иначе ей стало бы так неприятно и больно, когда тушь попала бы ей в глазное яблоко. Она обнимала его, прижимаясь к нему всем телом, пока он любезно поправлял ей бантики на нижнем белье и опускал подол платья.

— Береги себя. Пожалуйста. Я знаю, ты на голову больной и вечно лезешь на рожон, но будь осторожен. Если ты погибнешь, я замучаю твою душу и не дам ей никакого покоя, ясно тебе это или повторить? — она и злилась на него, и жалела, и так трагически любила, что не могла найти себе места, чтобы спрятаться от этого беспокойства и избавиться от мысли, что этой ночью наступит апокалипсис. Кто знает, что станется с миром, когда умрёт сам Сатана?.. никто не знал. И она уж в том числе.

— Да ладно тебе. Ничего со мной не случится. Сколько раз я попадал в разные передряги, но ничего, как видишь, руки и ноги и при мне! Даже голова и то целёхонькая. А ведь могла бы...

— Прекрати, мне всё это очень не нравится.

— Так пойдём со мной. Буду под твоим контролем, мамочка. — за такие слова ему прилетел подзатыльник.

— Нет. Это даже не обсуждается. Ты там можешь хоть умирать, хоть не умирать, а здесь, извините, проблем побольше будет. Но кое-что я тебе всё-таки дам, — Мания сняла с шеи подвеску в виде луны, разделила её на две части и оставила одну в руке Плутониуса, образовав полумесяц, он тут же надел её на себя, — Так я буду знать, что ты в порядке. Если он станет гореть голубым светом, это будет означать, что ты погиб.

— И каким образом ты это увидишь?

— У меня остаётся второй полумесяц. Они связаны, поэтому я уж точно не пропущу твою кончину... — Мания пыталась шутить, но выходило у неё это плохо. Она снова обняла Пана и всхлипнула ему в плечо. Ей было тяжело расставаться с ним и осознавать, что, возможно, завтра они так и не поговорят, так и не выяснят, что же такого происходит между ними.

— Я люблю тебя, Браун. — они снова целуются, пока у Мании не кончается воздух. Что же случится ночью? Что же случится утром? Живы ли они будут и заполнят своими душами вечность?..

***

В доме Кинклов сегодня с самого утра играла громкая музыка. Отец как и всегда уехал на работу и обещал вернуться к вечеру, поэтому Харви, не теряя времени, собрал друзей у себя. И теперь они сидели в его комнате, пока он играл в теннис со стеной, направляя в неё ракеткой мячик и ловко отбивая его. Розалинд жаловалась на то, что он слишком сильно стучит, чем отвлекает её от работы. А работой она именовала огромный плакат, который она рисовала в паре с Тео. На широком ватмане они писали розовыми буквами фразу: «С днём рождения!», ниже выделывали из папье-маше нечто, похожее на праздничный торт. Друг крутил из мулине узоры, выводя из них конфетти, а Розалинд, размахивая кисточкой, оставляла на бумаге яркие цветочки и сердечки.

— Вы думаете, ей всё ещё это нужно? — отбиваясь ракеткой от мячика, словно тот хотел его ударить, поинтересовался Харви. Он то отбегал от стены, то отдалялся от неё, пока с неё сыпались на пол все его красочные плакаты и рисунки.

— Да. Мы в этом уверены. Неужели ты не хочешь нам помочь? Круче всех из нас рисуешь именно ты. — грызя кончик карандаша, Тео поёрзал на месте, взял точилку и сменил ею свои зубы. Харви бросил игру и плюхнулся на кровать рядом с ребятами. Девушка едва успела поймать стаканчик с водой, чем предотвратила пятна на постели. Плед, которым она была прикрыта, завернулся, и ей пришлось с силой выдернуть его край из-под Харви. Он взял из рук Тео карандаш и рядом с тортом оставил пробный набросок забавного знакомого личика. Он рисовал Сабрину с особой любовью, которая уже покидала его сердце и оставалась там приятной грустью. Потом он ловким взмахом нарисовал рядом с Сабриной Розалинд, его новую девушку, которая часто с ним ссорилась, но всегда оставалась рядом, несмотря ни на что. Он особенно выделил её большие очки. Да, у Роз и вправду было очень плохое зрение. Без очков она слабо ориентировалась в пространстве, и Харви этим пользовался. Например, как только она начинала ругаться с ним, он снимал с неё очки и бежал в коридор школы. И она, злобно сопя и руками касаясь стен, шла за ним. Когда они встречались, то весь гнев девушки сходил на нет.

Тео он нарисовал сначала с чуть длинными волосами, какие были у него год назад, когда он ещё признавал себя девочкой. Сложно сказать, как сам Харви к этому относился. Он не был гомофобом, но и не понимал, как человек, рождённый с одним полом, может хотеть стать кем-то другим. Безусловно, этого хотят все — в плане стать кем-то, кем не являешься изначально: космонавтом, балериной, президентом. Но у него не было мысли стать девушкой, стильно одеваться и встречаться с кем-то из футбольной команды Бакстер-Хай. Но Тео был его другом, поэтому он принял это как данность, как аксиому, которая была так нужна Патнэму. Естественно, Кинкл перерисовал ему волосы и оставил «ёжика».

— Так, дайте мне краску! Я хочу раскрасить сам. — потребовал Тео и, высунув язык, начал макать кисточку в жёлтую гуашь, чтобы потом оживить цыплячьи волосики их общей подружки.

— Мы пойдем к ней? Серьёзно? Не думаю, что это хорошая идея. Блэквуд вышвырнет нас из дома и ещё наколдует чего-нибудь вдобавок. — закатив глаза, Харви обувался. Плакат был готов: краска с него больше не стекала. Да и все картинки были закончены с особым старанием. Тео танцевал с ним в обнимку, однако стараясь не прижимать бумагу к себе, чтобы не испортить. Розалинд, заранее принёсшая из дома бутылочку вермуту для такого праздничного случая, теперь подгоняла друзей и хмурила густые брови, ругая их за нерасторопность. Время медленно, но верно шло к вечеру, и она переживала, что они не успеют поздравить подругу до того, как она отправится в Ад.

— Пусть только попробует. — разглядывая алкоголь, Розалинд покидала дом Кинклов и вместе с друзьями уже следовала по дороге по направлению в морг Спеллманов. Они явились туда без навязчивого звонка, без какого-либо предупреждения. И Сабрина, после молочных купаний завёрнутая в банный халат, не сразу их признала. Затем последовали её радостные крики, смех, слёзы и улыбки. Среди всех этих происшествий, грозивших её уничтожить, этот их спонтанный приход грел ей душу.

Она провела их в дом, где уже радовалась гостям тётушка Хильда, за всё это время нашедшая в себе силы успокоиться и воспрянуть духом. Потом их проводили за стол. И снова застучали о посуду вилки, зачокали бокалы. Сабрина избегала распитие вермута, убеждая Роз в том, что пить ей перед коронацией воспрещалось. И тётя Хильда любезно наливала ей апельсиновый сок, как бы компенсируя утоление жажды и создавая впечатление, что вообще-то это правда, а не то, что Сабрина ждёт ребёнка. Сообщать о таком событии было незачем. Да и рано к тому же. Поэтому, сохраняя идиллию, они жевали пирог, смеялись, вспоминая школьные моменты или обсуждая вчерашний фильм. Морнингстар и забыла, что родилась ведьмой, что в полночь её коронуют и она убьёт самого Дьявола. Она была подростком, у которого только начиналась жизнь, который хохотал в хорошей компании, забрасывая в рот кисленький мармелад и запивая его соком. Она была подростком, когда качала ногами, когда просила добавки пирога, когда задувала свечи; она была подростком, когда пела с друзьями песни, обмениваясь счастливыми взглядами, когда играла с ними в шарады или когда вытягивала себе фант. Она всё ещё была подростком, когда на неё из-за угла поглядывал Блэквуд.

Ему сегодня были несладко. Он ходил из стороны в сторону, переговариваясь то с Эмброузом, то с Николасом, то с ними обоими. Они задавали ему вопросы, он задумчиво на них отвечал.

— Миссис Спеллман может овладеть разумом Лилит, но она будет нам ни к чему потом. Её следует умертвить, иначе она в скором времени выбьется из-под контроля и взбунтуется. — подметил Эмброуз, поглаживая подбородок. Он не отходил от окна в коридоре на втором этаже и всё время выглядывал на улицу, наблюдая за тем, как быстро сгущаются сумерки. Скрэтч, пребывавший в том же напряжении, старался говорить тише, чтобы смертные детишки не услышали всех обстоятельств и не донесли их до виновницы торжества.

— Я добыл кинжал, о котором Вы меня просили. Торговец был неуступчив, клялся обо всём доложить вышестоящим лицам, но после сломанного колена он почему-то согласился отдать мне реликвию без какой-либо платы, — засунув руки в карманы, Николас засмеялся, но достаточно кратко, не перегибая палку, — Кинжал находится в морге. Я отнёс его в надежде, что никто особо туда без надобности не ходит. Но могу принести, конечно.

— Принеси. Я должен взглянуть на него. Его я заберу с собой и спрячу под одежду. И Лилит убью я. Так что, напоминаю, без самодеятельности и самонадеянности. Не очень хочу потом ваши трупы собирать, — надменно произнёс Первосвященник и, опираясь на трость, приблизился к лестнице, — Выпроваживать пора гостей. Выступаем через полчаса.

Но гости особо не торопились. Хильда достала им пыльное лото, и теперь они, сидя за тем же столом, передавали друг другу карточки, а Сабрина, как самая главная, доставала из мешочка бочонки и выкрикивала числа. Тео был в ударе — три раза подряд выиграл и забрал центы друзей в карманчик джинсов. Всё шло у него по маслу, и он пребывал в каком-то бешеном азарте, постоянно стуча по столешнице, когда вся его карточка заполнялась фишками.

— Сабрина, нам пора, — отвлечь её от игры решился старший кузен, на которого девушка редко обижалась; Эмброуз с пониманием обнял её за плечи, и она, тяжело вздохнув, посмотрела на дорогих друзей, — Я знаю, вам всем трудно расставаться, но относитесь к этому проще. Потом у вас обязательно ещё найдётся время на совместные посиделки.

Конечно, Эмброуз лгал. Никаких посиделок больше не ожидалось. Сабрина должна была уйти в Ад и никогда из него не возвращаться. Об этом знала и сама принцесса, но, увы, не знали Розалинд, Тео и Харви. Они нехотя встали из-за стола и от неловкости момента потупились, не находя никаких слов.

— Ну, ты это... Брина... Ты не переживай. Мы с тобой! — сообразил Тео и обнял девушку так, что у той затрещали рёбра. Оба засмеялись. Попрощавшись, они ушли, и Сабрине поплохело. Виной тому было чрезмерное волнение, которое всё никак её не покидало.

Пора. Через полчаса она уже стоит перед порталом в Ад, сжимая руку Блэквуда. Позади них Эмброуз и Николас, ещё дальше — Зельда и Хильда, а за их плечами — Доркас с Агатой. Еле-еле подоспел Плутониус, и Скрэтч сердито пошутил над его подвеской-полумесяцем. Яркий свет портала бил всем по глазам, но общее напряжение, передаваемое от одного к другому, застилало им обзор. Через мгновение они шагнули в неизвестность.

***

Люцифер осматривал шикарно украшенный тронный зал, возвышаясь над ним и выглядывая с края балкона. Готов был и амфитеатр — он блестел золотом, заманивая в ложи приглашенных на праздник гостей. Бесы и демоны, мавки и суккубы, кошмары и парки, полтергейсты и прочая сущность собиралась в зале, толкаясь, егозя и дурачась. Им всем хотелось скорее увидеть новенькую госпожу и вскричать долгожданное «ура!» в её честь. Владыка был горд, зная, как любит Его народ, как пресмыкается пред Ним, завидев Его взор. Он питался их любовью, которая больше всего походила на звериный страх, Он предпочитал играть со своими игрушками, издеваясь над ними и заставляя мучиться. И теперь они все здесь.

— Ваше Темнейшество! — заистерил откуда-то из-под пола крохотный человечек с зелёной плотью, — Её Высочество прибыли и отправились наряжаться вместе с Лилит. Госпожа просила передать Вам, что очень соскучилась и будет с благоговением ожидать встречи с Вами. — голосочек дрожит, и Люцифер этим тоже пользуется. Ему нравится, когда перед Ним забывают, что такое — существовать.

Сабрина в этом время и вправду осталась наедине с Лилит. Женщина, лишённая смысла жизни, выполняла прихоти Сатаны и понимала, что на большее отныне не способна. Раньше её поддерживал Мишель, который во всём давал ей нужные советы и верил в то, что его любимая обязательно расправится с Владыкой Тьмы и станет свободной. Но этого никогда не произойдёт. Она всё ещё Его служанка. Всего лишь служанка, а не та, кто назвалась бы Его супругой и могла бы править вместе с Ним. Она всегда будет стоять позади и оттуда сетовать на судьбу. Украшая волосы принцессы, она неоднократно хотела отрезать ей их или просто выдрать с корнем. Откуда такая несправедливость? Почему она, которая добивалась всего самостоятельно, должна склонить голову пред той, что получила всё-всё в своей жизни при рождении?.. Лилит не знала, но всем сердцем ненавидела эту девчонку.

— Я надеюсь, Вы помните все инструкции и повторять Вам ничего не следует, — она поливала лаком её причёску, завёрнутую в низкий пучок. Она воздержалась от громоздкой конструкции, чтобы лишний раз не получить по рукам от Дьявола за кривизну, — Сначала колонны, потом...

— Я помню. — кратко перебила её Сабрина, любуясь собою в зеркале. Она и вправду была необычайно красивой. Она была совсем молодой, а вложенные в неё силы лишь позволяли ей в полном масштабе расцвести и распуститься, как бутончику очаровательного цветка. Лилит ничего не ответила. Она опустила ей на шею жемчужное колье, затем помогла украсить маленькое тело пышным платьем. О, каким грандиозным оно было! Пока его возделывали, полегло немало бесовок, чтобы выполнить каждое требование Тёмного Лорда. Дверь позади заскрипела, и в эту небольшую комнатку для слуг вошла Зельда с прямой спиной. Её тело было спрятано за кружевным вечерним платьем в пол, которое было намного строже, чем платье принцессы. Никакого разреза на ноге, никакого декольте. Она выглядела так, словно пришла на назначенную деловую встречу. Без слов Спеллман нанесла масляные духи на кожу племянницы, и та ей улыбнулась. Аромат корицы и жасмина распространился в воздухе.

— Выйди, милая, я хочу поговорить с твоей нянькой. — любезно попросила Зельда и убрала с плеча рыжие локоны, завитые на концах. Сабрина выдохнула, поглядев на тётушку с пониманием, и, поднимая подол, вышла на некоторое время в коридор, где встретилась с Блэквудом. Он приложил палец к губам и зашёл следом за Зельдой. Девушка в растерянности замерла на месте.

Лилит, заметив, что её окружили, горделиво вздёрнула нос и приподняла голову, готовая в любой момент дать отпор. Однако, как только перед ней засиял медальон с изображением гарпии — полуженщины-полуптицы — она, волнуясь, спешно задышала. Первосвященник, подкравшийся к ней сзади, без всякого сострадания пронзил её со спины заготовленным кинжалом, который лишь мельком успел отозваться кокаино-серебряным проблеском.

— Мы так не договаривались! — вспылила Зельда, хватая обмякшее тело демонницы, — Ты обещал без самодеятельности! И что это?

— Я не называю самодеятельностью запланированное деяние. Об этом я сообщил и Эмброузу, и Нику. Не вижу смысла устраивать сцену. — он уложил Лилит с пронзённым сердцем на пол и, аккуратно перешагнув лужу крови, стал отгонять Зельду.

— Мы договаривались обо всём друг другу говорить. Это не шутки! Или... — женщину парализовало. Она пошатнулась в страхе и сама пошла к двери без его указания, — Ах, ты гад! Ты самая настоящая сволочь, Блэквуд! Ты играешь не только против Сатаны, но и против Сабрины!

— Может. А может и нет. — он свирепо улыбнулся и вытащил рывком из её руки медальон Лилит. После этого он прошептал заклинание, которое должно было отправить женщину в мир сновидений, и она, в последний момент дёрнувшая ручку, обернулась к нему с лицом абсолютного осознания. Она поняла, что помимо Владыки Первосвященник настроен устранить и её племянницу, и решила во что бы то ни стало это предотвратить. Отбившись от него шаровой молнией, она выскочила в коридор, но за поворот, где их ожидала Сабрина, забежать не успела.

— Спи. — произнёс едва раненный Блэквуд, и Зельда, позвав по имени принцессу, упала на чистейший мрамор. Перед тем, как туда подоспела названная, он оттащил бывшую супругу обратно и, отыскав неплохой ремень в сундуке, привязал её им к мёртвой дьяволице. Затем он заговорил ремень, чтобы в случае чего он не выпустил беглянку.

— Нам пора, цыплёнок. — грубо дёрнув Сабрину за руку, жрец повёл её знакомыми коридорами. Она, волоча платье, всё спрашивала про тётушку и про то, как всё прошло с Лилит. Отговариваясь общими фразами, он объяснил ей, что кое-что всё-таки пошло не по плану и Зельда осталась с Лилит в комнате слуг, чтобы помешать той испортить всё окончательно. В зал они вошли стремительно, преодолев батальон миньонов, чьи лица были до ужаса одинаковы. Они при входе обсыпали её лепестками роз — самых разных: красных, розовых, жёлтых, белых... Блэквуд лишь отплёвывался от них, сохраняя спокойствие.

Церемония началась ровно тогда, когда её ножка на каблучке ступила на порог тронного зала. Люцифер, стоявший всё это время на балконе, оказался рядом с ней и сменил Фаустуса, взяв дочь под руку.

— Здравствуй, моя девочка! — приветствует Он её, а на её голове внезапно появляется длинная прозрачная фата, вуалью спускавшаяся по её стану. Её край тотчас же подхватили слуги. Собравшиеся гости склонились пред ними, пропуская царское семейство к центру зала. Достигнув его, Дьявол обернулся к гостям и развёл руками по разные стороны. Его золотое одеяние, этот шикарный кафтан, пуговицы на котором горели, эти столь же натянутые брюки из золотых нитей, чудеснейшая укладка тёмных кудрей, убранных назад.

— Его Темнейшество желает глаголить! — пискляво объявил миньон с разбитым лбом, спрятанным под зелёную шапочку, и загудел в горн. Мелодичный вопль разрезал воздух. Кто-то из бесов ударил по голове человечка, и он отполз в сторону.

— Леди и джентльмены! Я рад приветствовать вас на торжественной церемонии коронации моей драгоценной дочери, Сабрины Светоносной! Она — моё потрясающее порождение, в которое я вложил всю свою душу, все свои силы... Когда же она взойдёт на престол, то сольётся со мною единым телом, возвращаясь в точку своего происхождения. Она подарит могущество нашему царству! — говорил пафосно Тёмный Лорд, пока Сабрина искала в толпе Блэквуда. Он стоял в одной линии с князьями Ада, которые косились злобно на неё. Она понимала, что разрушила их планы, когда устранила с пути принца Калибана. Так или иначе, гостям нравилось всё, что говорил Царь. Они вопили, поддерживая каждое Его слово, рычали и пищали. Их безобразные лица сжимались, источая зловоние.

И вот, настал самый страшный момент в её жизни. Отец отпустил её руку и указал на тринадцать колонн, которые ей предстояло обойти. Вспотевшая ладошка легла на холодный мрамор первой колонны. Затаив дыхание, собравшиеся бесы и демоны склонили головы в смертельном ожидании. Сабрина прошла дальше, коснувшись второй и третьей, задев гравий, изучив тактильно резные узоры. Четвёртая и пятая колонны показались ей раскалёнными, будто она погружала руки в кипяток. Шестая и седьмая, восьмая и девятая, десятая... Люцифер следовал за каждым её движением, словно, если он отведёт от маленькой фигурки грозный взгляд, она сбросит с тела великолепное платье и обнажённая устремится к двери. Её никто не сумеет остановить. Но у девушки и не было подобных мыслей. Она тронула тринадцатую колонну и с трудом выдохнула. Телу стало вольготно. Душа забилась, как птица о клетку. Всё завертелось калейдоскопом. Почудились вопли и рёв. Ад привыкал к ней, её касаниям, её владычеству. Необыкновенная восприимчивость, подобно одомашненному зверю, чувствовалась в воздухе, в каждом дребезжании неровных вздохов, ахов и охов, звоне посуды, ещё не испачканной жиром, в шагах скорой царицы, шелесте складок её платья, успешно обрамляющего её дьявольскую талию, вздымающуюся грудь, нежные бёдра. Многие перешёптывались о том, что принцессе стоило бы остаться при дворе в качестве изваяния, искусно созданного умелыми руками талантливого творца.

Красный бархат спустился, как изящное бельё с молодой любовницы, и оголил блестящий от чистоты циферблат. Стрелки – золотые и острые – горели от пламени множества свечей. Она смотрела на них, будто никогда ещё их не видела. Она вспомнила сказку о спящей красавице, которая уснула вечным сном, уколов палец об остриё веретена. Почему-то в голову пришла мысль, что если она также коснётся стрелок, самого их края, то она тоже падёт рабыней беспробудной бесконечности. Инстинкты взяли верх – девушка решительно подошла к Часам Вселенского бытия и повернула короткую стрелку на двадцать пятый час, а минутную отправила на цифру шесть. Зал налился шумными аплодисментами. Гости ликовали, свистели и прыгали друг на друге. Дамы рвали на себе платья, а их кавалеры запихивали себе в пасти галстуки и бабочки. Сатана зарычал от нескрываемого удовольствия и, ударив себя в грудь, протянул руку дочери.

— Подари теперь мне танец, моя маленькая госпожа! — она робко вложила свою ладошку ему в широкую руку и выдохнула. Музыканты коснулись ласково смычком струн, женщина с горбом уселась за арфу, двое, имевшие одно туловище, прыгнули на скамейку за роялем. Тихая, но нарастающая мелодия возникла в тронном зале и одарила красотой присутствующих. Сабрина намеренно заглянула отцу в глаза, чтобы Тот не смог усомниться в чистоте её намерений. Они танцевали плавно, грациозно, двигаясь, словно лебеди, по кругу, вальсируя, обнимаясь. Девушка представляла, что танцует с Блэквудом, и эта убедительная фантазия отвлекала её от всех событий, которые вот-вот должны были здесь развернуться. Темп увеличивался, и Сабрина не заметила, как они сместились из угла в центр. Её рука покоилась на плече Люцифера, который уверенно вёл в танце, то наклоняя её, то заставляя крутиться. Вдруг они оказались на возвышении, куда была направлена сотня глаз. Они вальсировали уже на этой импровизированной сцене, смотря друг на друга, словно впервые. Было между ними нечто непонятное, граничащее между грязью и абсолютной чистотой, что-то интимное, сокровенное, немыслимое. Каждое касание — на надломе, каждый выдох — на надрыве. Девушка поспевает ножками за отцовскими размеренными шагами, затем вновь кружится на одном месте, красиво выгибая свободную руку, украшенную кружевами. Золото мелькает вокруг, и вот она замирает. Люцифер берёт её за острый подбородок, оглаживает горячим пальцем её скулы и отпечатывает на её устах поцелуй. Из уголков глаз бегут слезинки. Неужели Он победил?.. по инерции она опускается перед ним на колени. Как и обещала Лилит, платье ей это позволяет. Его ноги более не ноги. Это настоящие тяжёлые копыта, которые она вынуждена целовать. Он помогает ей встать.

Тишина наступает внезапно. Музыканты исчезают с трибуны. Всякое ухо желает услышать её клятву. Даже Ад дрожит, мечтая проникнуться честными словами юной царицы.

— Я, Сабрина Светоносная, произошедшая от смертной женщины и Владыки Тьмы, дитя их порочности и сладострастия, ребёнок, породивший своим появлением раскол в мироздании, клятвенно заявляю, что стану править достойно всеми царствами, что уже имеются в моём владении и что обещают к ним присоединиться, обещаю повелевать в соответствии с возложенными нашим Господином на меня надеждами и обязательствами, быть душегубицей и мучительницей для каждого, кто рискнёт вмешиваться в установленный беспорядок, нести анархию и апокалипсис в жизни тех, кто молится ЛжеБогу. Я, Сабрина Морнингстар, полукровка, имеющая искреннее желание отменить человеческую суть в себе, стою перед своим царством и уподобляю его своим прихотям, ибо всё, что здесь находится, переходит под моё блюстительство. Становлюсь вашей матерью, опорой, заслоном пред опасностью и здравомыслием. Я, Сабрина Утренняя Звезда, даю слово сеять раздор, устраивать войны, разорять человечество, принося только разлад и гибель. Я смею даровать месть и забывать о прощении. Я и есть вы. Я вся земля, всё небо, все океаны. Я чудовище, не знающее, что такое сердобольность. Я не могу кричать, но мой голос слышат все. Я кошмар, я ужас, я потеря и трагедия. Я уныние и похоть, я чревоугодие и зависть. Я есть гнев, гордыня, жадность. Нет места для смирения, щедрости, любви, доброты, воздержания, умеренности и усердия. Есть только я. Я! — говорила Сабрина, давя в себе слёзы и тошноту. Её естество отвергало каждое произнесённое ею слово, будто свет в ней превалировал над тьмою, но она уже ничего не могла с этим поделать. Власть переходила в её руки.

И пока клятва оглушала бесов, Плутониус спешил на адскую кухню через множество коридоров и лабиринтов. Усиление среди стражников он заметил ещё на первом перекрёстке, но не думал, что его заметят так скоро. Умело избегая все ловушки, колдун всё равно оказался пойманным. До нужного места ему не хватило обыкновенных пяти минут. На него спустили адских псов, которые тотчас же разодрали юношу на куски, упиваясь его горячим мясом и кровью, что теперь хлестала во все стороны сильными фонтанами. Полумесяц, подаренный ему накануне Манией, засиял голубым светом. И где-то там, наверху, рухнуло от боли девичье сердце.

Как и ожидалось, в тронный зал внесли праздничный четырехъярусный торт, на каждом этаже которого горело несколько свечей, стекал шоколад, усыпанный клубникой и клюквой. Агата и Доркас сняли от неожиданности маски и обернулись к тётушке Хильде. Женщина приоткрыла рот, запереживав за Плутониуса.

— Какого ангела, миссис Спеллман? Пан должен был остановить их! — прошептала Доркас. Зашелестели одеяния окружающих. Хильда попросила девушек молчать, несмотря ни на что. Значит, с Плутониусом всё же что-то случилось. И это что-то очень её тяготило. Никогда не бывшая матерью, она волновалась за каждого доверенного ей ребёнка и знала, что ничего хорошего из всего этого произойти не может.

Вновь загудели горны. Сняли с главной реликвии стеклянный купол. В воздухе завитал аромат смерти. Чёрный агат сверкал, заключённый в золоте великолепной короны. Сабрина с почтением повернулась к отцу. Она молилась, чтобы план Блэквуда осуществился, но с каждой секундой ей всё больше и больше начинало казаться, что всё пойдёт совсем по-другому. Не было видно ни Эмброуза, ни Николаса, которые должны были передать Фаустусу копьё Каина. И она поняла — это конец.

— Фауст, сейчас! – отчаянно крикнула Сабрина, и её голос так и замер парализованным в воздухе. Она ждала, когда в её руке наконец окажется копьё, но этого не случилось. Её корпус отклонился назад, избегая злосчастной короны, намеревавшейся опуститься ей на золотые кудри. Испуганные глаза метались по скандирующей толпе взад и вперёд, но не находили среди демонов самого заветного колдуна. Горло онемело, не было у него более сил что-либо восклицать снова. Он ушёл: намеренно, нарушив клятву, предав её, доверчивую и наивную девчонку, поверившую в ничтожную любовь лжеца. Ведьма пошатнулась; каблучок туфельки проскочил между двумя плитами, и она собиралась уже упасть, однако руки Реджины её подхватили и не позволили рухнуть на пол.

— Слава Сабрине! – кричали бесы, изнемогая от переполняющего их дряхлые, безобразные тела торжества, — Слава Утренней Звезде! – их крики мучили Сабрину, она задрожала перед естественным страхом смерти. Люцифер смотрит на неё, как смотрит всякий победитель на павшего врага, ухмылка не сходит с Его красивого лица. Девушка слышит неясный гул, будто рёв какого-то раненного дикого зверя, и понимает, что этот ужасный звук издаёт чёрный агат, заключённый в центре короны. Ей некуда бежать, ей никто не стал помогать. Она видит, как в конце великолепного зала отворяются двери, как спешно в них вбегает Николас. Он произносит заклинание, но последняя строка выходит судорожной. Его хватают за волосы, плечи, торс чьи-то мерзкие лапы. Эмброуз, её любимый кузен, оказавшийся позади товарища, падает без сознания. Скрэтч также лишается сил. Блэквуда нет. Он оставил её. Навсегда.

Её пронизывает острая неожиданная боль, кровь сгустками начинает просачиваться через ноздри, скапливаться на губах, ползти липкой дорожкой по подбородку. Горькая истома одолевает её желудок, скручивает каждую его стеночку болезненным жгутиком. Она не за себя боится, а за ребёнка. Наверное, Диана тоже в момент смерти переживала исключительно за свою крошку. А что с ней сделается сейчас? Её трясёт. Чёрный агат путается в её волосах, становится единым с ней. Морнингстар понимает, что всё, что было между ней и Верховным жрецом, — это ложь. С самого её детства этот мужчина водил её за нос. Он всегда был рядом, всегда помогал её, защищал, но не потому, что чувствовал божественную связь меж ними, а потому, что так велел ему её отец. Дьявол.

Леди Фомальгаут хохочет так, будто бурлит зелье в котле. Она всё ещё придерживает Сабрину, пока та проваливается в смертельный сон. И вправду: падает в него, как будто подвернула на лестнице ногу и теперь летит в самую пучину отчаяния, туда, откуда никогда ей не выбраться. Тёмный Лорд довольствуется своей громкой победой: вся мощь Его детища переходит в магический артефакт, который Он так долго прятал от всех. Он был на грани истощения, и ныне пришла пора насытиться вдоволь свежим могуществом, томящимся в теле Его дочери, которая сейчас бьётся в конвульсиях, захлёбываясь слезами, хрипом, болью и кровью.

— Да здравствует Владыка Тьмы! – подданные препадают пред своим Богом. Только Он способен заставить их преклонить колени, пасть, унизиться, стать пресмыкающимся бельмом. Ему далеко плевать, что станется с этой бесполезной девочкой. Она семнадцать лет была лишь сосудом, магнитом той неконтролируемой энергии, с какой не смог совладать даже ЛжеБог, создатель Сатаны. О, от этой необъятной силы могут расколоться все существующие реальности на несколько частей, небеса – стать десятым кругом Ада, очередным Его желанным островком. И оставит Он подле себя лишь Фомальгаут, женщину, которую давным-давно избрал для себя в качестве новой служанки. Ведь она-то не предаст, если Он скажет, как сильно любит её. Ах, наивные женщины! Но куда же бежит она, выкрав из-под Его самого носа корону?

Позади Него возрастает из земли Фаустус. Его такой же верный друг. Но Он не видит его, так как увлечён поисками наглой воровки. Где же она? Где?!.. удар. Как подло! В самую спину! Кто же смел Его, грозного правителя и вседержителя, ударить?

— Фауст? — спрашивает Дьявол с горькой усмешкой и разглядывает копьё, пронзившее его насквозь. Он смеётся, и каждый толчок заставляет Его прогибаться под сильной болью. Это предательство! Это бунт! И Он, такой непобедимый, бросается на пол и ложится рядом с безжизненным телом родной дочери. Толпа вопит и бросается на верх, к убийце царя Тартара. Но Блэквуда уже там нет. Он не смотрит на Сабрину, чтобы не испытывать жалость. Всё ведь и вправду пошло не по плану: завидев в толпе Реджину, он понял, что был изначально прав. Женщина играла по правилам Сатаны и во всём потакала Ему. Сбитый с толку, он не смог помешать убиению любимой, а Николас с Эмброузом по пути в тронный зал были схвачены людьми Джадуа. Теперь он, скомандовав ведьмам, что пора начинать, ринулся разыскивать Фомальгаут, чтобы та не лишила жизни весь мир.

На пол полетели все плащи и маски. Атол, первая, кто выступил из прибывшего шабаша, образовала со своими детьми фигуру и, объединив силы, направила их прямым потоком на стражу Сатаны. Связанные общей кровью, они не рисковали, а продумывали каждое своё действие, чтобы вдруг не погибнуть всем ковеном. Ирвин, работавший в паре со своей супругой, оберегал ещё и Пруденс, с которой провёл увеселительное время и нарёк любовницей, поэтому не пускал её вперёд и вовремя одёрнул, когда та направилась без обсуждения к сёстрам. Но, оценив обстановку, девушка всё же пошла на них, вооружившись иллюзорным заклятием. Она образовала две свои копии и загнала ими Доркас с Агатой в угол, но ведьмы не растерялись, наученные горьким опытом. Они повторили заклятие сестры и увеличили собственную численность в той же прогрессии.

— Вы как и всегда не отличаетесь особым умом! — прикрикнула на них Пруденс, и в её руке возник вихрь.

— О, поверь, иногда это очень нам кстати! — Агата взяла за руку Доркас, и они вдвоём направили на сестру огненную стрелу.

Хильда же столкнулась с компанией иных ведьм, но сумела оттолкнуть их таким образом, чтобы те налетели в толпу разъярённых князей Ада. Когда же она оказалась лицом к лицу с Грилой, она, не жалея ни капли, плеснула предательнице в лицо заготовленное зелье. Оно разъело ей кожу, и та, свернувшись в три погибели, пала наземь. Эту боль почувствовал весь Джадуа, и Атол, разгневанная таким глупым проигрышем, пошла в атаку на Спеллман. Та среагировала и создала вокруг себя защитный барьер, действовал он недолго, но смог озадачить противницу.

Вспышки озарили зал. Николас вновь вмешался в противоборство, когда серьёзно ранил Оайгин. Девушка рухнула пред ним на колени и схватила его за ремень. Подоспевший к этому времени Эмброуз ударил её магической волной по голове, чем расколол ей череп.

— У меня ведь дети... — жалобно простонала Оайгин, складывая руки ладонями друг к другу в молитве, — Мои милые... — хрипела она, уже прикладывая пальцы к глубокой ране. Это пошатнуло весь шабаш. Из последних сил Джадуа смог перебить большую часть гостей, остальная же просто разбежалась. Князья Ада, уничтожившие некоторых ведьм, поспешили скрыться в неизвестном направлении, чтобы скорее оказаться на шестом кругу Ада. Пруденс, намеревавшаяся нанести удар, задрожала. Ирвин подхватил её, но вскоре тоже покачнулся. Они обнялись, невзирая на то, что его избранница была рядом. Впрочем, ей также пришлось несладко: женщина скатилась спиною по гладкой стене и потеряла сознание.

— Моя девочка! — Атол не успела броситься на помощь к дочери, ведь её тело стало стремительно покидать жизнь, — Нет, сражайтесь, братья и сёстры! Будьте сильными!

Но сильными они были недолго. Джадуа погиб, забрав разом жизни всех его почитателей. Доркас зарыдала над безжизненным телом дорогой сестры, но поняла, что наступила пора убираться отсюда как можно скорее. Раненная Агата опиралась на её плечо и, хромая, шла быстрым шагом прочь из тронного зала. Хильда с разбитым носом и глубокой раной в животе двигалась следом, добивая по пути бесов, какие желали схватить двух впереди шедших девушек.

— Нужно найти тётю Зельду! Срочно, — обратился Эмброуз к Николасу, — Блэквуд поступил, как полный идиот, когда посмел запереть её.

— Зачем он это сделал? — Николас тяжело дышал. Со сломанным коленом ему меньше всего сейчас хотелось бегать по адскому дворцу и разыскивать рыжеволосую колдунью, отличавшуюся скверным характером и ароматом сигаретного дыма.

— Они повздорили. И Блэквуд посчитал, что она всё испортит. Баран. — они проскочили через арку дверей и скрылись в очередном лабиринте. Через ту же арку вдруг вбежала Реджина и с ужасом в сердце окинула взглядом множество трупов, каким был усеян тронный зал. Пахло отвратительно. Её воротило от такого зрелища. Преследовавший Первосвященник не заставил себя ждать.

— Не смей, Фаустус, прямо сейчас всё рушить! Ты не понимаешь, как долго я к этому шла, сколько предательств мне пришлось пережить. Всякий раз, когда я позволяла своему сердцу любить, его разбивали на тысячи осколков, — леди Фомальгаут держала адскую корону, в которую был заключён черный агат. Её руки тряслись, а кровь капала с них на мраморный пол, — Эдвард замучил меня. И при жизни, и после неё он всё умолял меня простить его, не трогать его преемницу, отпустить боль, которую он мне причинил... и знаешь, я этого не хочу!

— Реджина, не дури, ты жалкая и всеми брошенная женщина. Не тебе суждено править, поверь мне, далеко не тебе. Что ты сделала после того, как Эдвард и Диана попали в авиакатастрофу? Ты пришла на их похороны? Ты помогла Спеллманам растить Сабрину? Ты хоть что-то сделала, чтобы в твою любовь поверили? — Блэквуд был абсолютно спокоен, однако на его лице была тень безумной ярости, которую он тщательно скрывал. Голова болела, словно она была грецким орехом, и её нагло кололи, стараясь снять скорлупу, — Ты сбежала в иной ковен, и про тебя все забыли. А теперь ты явилась в Ад с намерением стать царицей. Месть ли это, Реджина? Я тебе отвечу: это нескончаемая детская обида.

— Замолчи! — женщина сжала корону, и уши обоих заложило, будто плотной ватой. Камень, насыщенный силами младшей Морнингстар, не был готов принимать нового хозяина, а потому горел, искрился, чем причинял боль той, кто намеревался им обладать, — Сделаешь шаг, и я разобью корону. И тогда пострадают все. Это как открыть ящик Пандоры. Разрушительные силы Сабрины уничтожат весь мир, все три царства. И Рай, и Ад, и даже землю. Дьявол мёртв, его служанка тоже. Только я смогу стать настоящим покровителем, чтобы все поняли, что они живы благодаря мне.

— И что дальше? Все повинуются и?.. Что станет с тобой? Я уверен, что ты не справишься даже с каплей этих сил. Агат сопротивляется. Ты никчёмная потаскушка. И уязвимая к тому же. И поверь, мы с тобой во многом похожи, — обстановка накалялась. Первосвященник, без того раненный, сжимал позади себя клинок, которым недавно убил Лилит. Кровь, запёкшаяся на острие, сработала бы как яд, о чем он и рассказывал Эмброузу. Он подходил всё ближе и ближе к леди Фомальгаут, и та чувствовала это, — Посмотри на меня, Реджина, мы почти как брат и сестра. Близнецы. Я всегда был в стороне, был изгоем. Всегда и везде выбирали твоего возлюбленного. Но прошло время. Я стал Верховным жрецом. Стал Первосвященником. А ты... Ты тоже имеешь власть в шабаше изгнанных. Однако все они теперь мертвы. Большинство из моих учеников тоже. Ты влияешь на всех пагубно. А ведь только Эдвард спасал тебя от самой себя. А меня, знаешь, кто спас?.. Знаешь, конечно. Маленькая госпожа. И она мертва. Как и твой несостоявшийся жених, — Фаустус нервно сглотнул. Воспоминания о его собственной любовнице больно кольнули. Стоять ровно не предстало возможным. Он знал, что в его силах всё исправить, знал, что если уничтожит Фомальгаут, то сумеет спасти и Сабрину, но у него было слишком мало времени. А рисковать впустую он не мог. Тем не менее, он сделал шаг вперёд, Реджина, как и ожидалось, попятилась назад. Образовался вокруг них сильный вихрь, который вдруг стал расти и затягивать их в страшную воронку. Фаустус вытянул руки вперёд, чтобы сотворить коридор из воздуха, которого становилось всё меньше и меньше.

— Смотри, Фауст, смотри и мучайся! Теперь вся сила мироздания в моих руках. И я больше никому и никогда не буду подчиняться! — зарычала Реджина, намереваясь воцарить корону себе на голову, но сильные потоки ветра не позволяли ей этого сделать. Её движения замедлились, а сама она стала шататься в тщетной попытке остаться ровно стоящей на одном месте. Тронный зал, облитый кровью, плыл у неё перед глазами. Агат действительно оказывал мощное сопротивление, с которым у неё пока не получалось совладать.

— Реджина! — перед ней появился Эдвард Спеллман, чьё выражение лица приобрело самый скорбный вид из всех. Он предстал пред ней в тёмном пальто, наброшенным в спешке на чёрную рубашку, с ярким красным галстуком. Он тянул к ней руки, а она ошарашенно отступала.

— Нет! Нет, не смей всё портить! Пошёл прочь, Эдвард! — женщина всколыхнулась и прижала к груди корону. Камень обжёг ей плоть, отчего она завопила, заметно ссутулившись, — Уходи немедленно из моего разума! Всему виной ты и твоя Диана!

— Послушай меня, прошу тебя, сейчас ты совершаешь то, что совершенно не хочешь. Тобой движет месть, но я знаю, что ты вовсе не такая! Взгляни вокруг: разве это похоже на царство, каким бы ты хотела править? Ты мечтала строить свою жизнь на чужих костях? — она направила в него огненный шар, но этот огонь только прошёл сквозь тело бывшего Верховного жреца Церкви Ночи так, будто его там и не было в помине, — Перестань. Идём со мной. Оставь в покое этот ангелов агат. Ты другая. Ты чистая!

Реджина зажмурилась, надеясь, что, открыв глаза снова, она не узреет Эдварда, резко вернувшегося с того света. Блэквуд, воспользовавшийся этой заминкой в диалоге, извлёк на свет из кармана её кольцо с рубином, которое ему перед смертью оставила Морнингстар. Он надел перстень на указательный палец правой руки. Рубин вспыхнул пламенем, нарисовав прямую линию, направленную в лицо оппонента.

— Блэквуд! — взревела она, закрываясь руками. В момент, когда корона полетела вниз, грозясь удариться о пол и разделить мир пополам, Спеллман подхватил её и кивнул приветственно Первосвященнику. Тот неожиданно просиял улыбкой, словно встретил давнего друга, который простил ему все грехи и печали. Одолеть Фомальгаут становилось всё реальнее и реальнее: Эдвард уходил прочь с ценной реликвией, стараясь нейтрализовать её воздействие на Ад, а Фаустус, наоборот, шёл вперёд, прямо на женщину. Она морщилась, закрывая лицо ладонями. Свет рубина оставил ожоги на щеках, которые теперь кровоточили, а глаза покрылись пузырями волдырей. Оказалось, что кольцо работало не только против окружающих, но и против своего хозяина, как бродячий кот, выбиравший между рукой, пахнувшей рыбой, и рукой, от которой исходил аромат жареных котлет.

Реджина прошептала заклинание, которое жаром надавило на открытые раны Блэквуда. Тот поначалу захрипел, хватаясь ладонью за расшибленный бок. Эдвард, находившийся ныне на безопасном расстоянии от эпицентра событий, выкрикнул иное заклятие, отправив его в голову бывшей возлюбленной. Фомальгаут рухнула навзничь, но с усилиями попыталась встать. Среагировав на данный выпад, Блэквуд придавил её ногой, уперев её в вздымавшуюся от боли грудь. Женские руки обхватили его голень.

— Молись мне, дорогая, перед переходом в Лимб. — хищно клацнул зубами колдун, его рука взмыла вверх, отчего Реджина захрипела, наливаясь кровью.

— Ни за что. — прошипела она с ненавистью. Тогда, возобладав с пережитыми чувствами и лютой неприязнью к ней, Верховный жрец устремил свою руку сначала зигзагом в левый угол, затем направил её косой линией по кругу, как бы завязывая вокруг шеи верёвку, и дёрнул вверх. Хруст позвонков обездвижил колдунью. Она жалобно хватала воздух губами, насыщаясь остаточными действиями собственного тела. Спеллман, уже не обращая внимания на боль, что причинял ему агат, направился обратно к сцепившимся и с горечью опустился к уже мёртвой Реджине.

— Знаешь, а ведь это Диана отправила меня к тебе на выручку. — объяснился Эдвард перед Блэквудом. Ад ещё дрожал, а вихрь только нарастал, поэтому некоторые слова просто пролетали мимо ушей.

— Она должна была покоиться с миром, а не думать обо мне. Разве её душа не попала в Рай? — грустно усмехнулся Блэквуд, отходя от тела врага, — А ведь она, как и ты, могла прожить долгую и счастливую жизнь. Но я решил всё за неё. Я часто принимал необдуманные решения, о чём впоследствии жалел. Ваша гибель легла на мои плечи пластом отчаяния и боли. Не думал, что буду горевать по этому поводу, ведь добился того, чего хотел...

— Мы оба совершали странные вещи. И нет нам за это прощения. Но взгляни на это под иным углом: мы, может, и были созданы Дьяволом, но руководил нами не он. А некто более высший и могущественный, — вторя спокойной манере, заявил Эдвард и слегка хлопнул Блэквуда по плечу, — ЛжеБог не может иметь приставку Лже-, когда имеет над нами власть более сильную, чем Люцифер. Здесь, в Аду, правители сменяют друг друга, грызя горло, а ведь там, наверху, остаётся только Он.

— Что ты предлагаешь? Отречься от идеи обуздать весь свет, покорить и Рай, и Ад, и Землю с Космосом?

— Я предлагаю тебе установить баланс. Займи место короля Ада, воспользуйся этим мгновением, но исполняй то, о чём тебя станет просить Иешуа. Ему известно больше, чем ты можешь себе представить. И, поверь, Он сумел предсказать даже это событие. — он загадочно усмехнулся, что заставило задуматься Блэквуда. Он взглянул на товарища по-новому и не узнал его. Рядом с ним стоял совсем не Эдвард Спеллман, а кто-то другой. Его заколотило, и он упал на колени пред этим Человеком.

Гость не питал к нему ненависть. От него исходило тепло. Добро обволакивало его тело, а вся дрожь в Низшем царстве сходила на нет. Всё здесь успокаивалось, словно укладывалось спать.

— Чего же ты, Иуда, плачешь? — неземной голос благодетелью коснулся его уха, и Блэквуд поднял испуганные глаза, — Не узнал меня?

— Иешуа... — произнёс в страхе мужчина, и его зрачки расширились, — Но...

— Ты больше никому не будешь служить. Я отпускаю тебя. Я снимаю с тебя все путы и кандалы. Ты свободен. Нет никого, кто стал бы тебя мучить. Стань мне другом. Нужен кто-то, кто вернёт равновесие. Пока я там, кто-то обязан быть здесь. Иначе баланс уйдёт в забытье... — Гость взял за руку Блэквуда и помог ему встать, — У тебя будет семья, у тебя будет супруга, которая станет любить тебя и лелеять, у тебя будут дети, что пропитаются уважением к тебе. И у тебя будет в руке розга, коей ты накажешь всех неправедных и заставишь ожидать в агонии моего пришествия. Сегодня Судного дня не случилось. И он настанет тогда, когда я того пожелаю. Помни, Иуда, что я всё так же тебя люблю. Не будь Богом, будь моим пророком в этой мгле.

Он не успел одуматься, не успел допустить мысль, что над ним возвышается Господь. Он задыхался от той мощи, что опоясывала его со всех сторон. А когда сумел отдышаться и бросить честную клятву в воздух, Гость исчез. Тронный зал засиял от чистоты золота. Блэквуд потёр кулаками пасмурные глаза, плохо соображая, что происходит. Вдруг на его плечи легли чьи-то бархатные руки. Он оглянулся. Перед ним стояла его миниатюрная невеста, совсем живая, совсем здоровая. Её улыбка согревала его, и он улыбался ей в ответ. Корона покоилась на шёлковой подушке в центре зала на алтаре под стеклянным куполом. Но он и не думал идти к ней. Первым делом он заключил Сабрину в крепкие объятия, и девушка обняла его в ответ, шепча слова любви.

— С днём рождения, Сабрина...

Утром они обязательно пересчитают потери и почтят память тех, кто не сумел найти спасение этой ночью. Впрочем, если цыплят по осени считают, то Морнингстар оказалась одной из выживших.

Эпилог.

Я пишу это послание тебе поздней ночью, вновь засиживаясь допоздна за кипой бумаг. Мой давно не трезвый разум видит тебя в отражении на полупустом бокале между каплями оставшегося на стенке сладенького сухого вина. Оно напоминает мне кагор. Быть честным, ты на вкус такая же. Я не захаживал в твои покои около месяца, но знаю, что ты и сама не особо желаешь меня там видеть. Что же... Ты стала матерью и отныне воспрещаешь мне громко говорить. Ты водишь детей к кровавой реке и пускаешь с ними бумажные кораблики. Фенриц хохочет мальчишеским звонким смехом, когда ты указываешь ему пальцем на горизонт и говоришь, что где-то там возвышается маяк, свет на котором зажигается рукою исключительно доброго человека. Мне нравится, как аккуратно ты плетёшь косы нашей дочери. Верзелья так похожа на меня характером, что порой мне кажется, что она и есть я, только почему-то сидит в плюшевой юбочке и мокрыми пальцами кладёт малину себе в маленький рот. Я удивлён, что у нас вообще родились дети. Ты казалась мне непорочной. Невинной. Самой чистой. Что же я сотворил с тобою, моя королева? Я лишил тебя чести и достоинства. Ты бы убила меня. Но отчего же я, ненавидевший тебя, не лишил тебя жизни? Отчего моя рука не вознеслась над тобою и не погубила? Я бы удушил тебя, я бы стянул с тебя плоть... Но ныне готов лишь покрывать её нежными поцелуями и надеяться, что мы наконец придём к примирению после длительной череды скандалов, которая всегда наступает после первых лет совместной жизни.

Ты объясняешь детям, что их отец творит чудеса, одаряя мир возмездием и справедливостью. Ты внушаешь им уважение ко мне, совсем забывая, что за завтраком я оскорбил тебя. Ты тогда уронила вилку, даже всплакнула. Но я ведь так люблю, когда ты плачешь... Твои щёки делаются розовыми. И я целую и их, доводя до страшной красноты. Почему же ты не оскорбила меня в ответ? О, ты убеждаешь Фенрица и Верзелью в том, что их отец — самый достойный человек из всех, что населяют наш и другие миры. Ты рассказываешь им о том, как я погубил твоего отца, как свергнул Сатану, как воцарился, присягнув Иешуа... И они, эти наивные ребята, верят тебе, своей молодой матери, видящей в муже только положительные качества.

Сабрина! Я мечтал свернуть тебе шею, но сейчас желаю никогда не покидать тебя. Гляди: я оставляю все дела, забываю о назначенном совете и спешу в сад, который ты возвела в самом отвратительном месте мироздания. Среди вишнёвых деревьев (как же они здесь растут, если почва безжизненна и совсем не плодородна?..) я встречаю тебя, гуляющую с детьми. О чём на этот раз им рассказываешь? О чём таком ценном вспоминаешь? Ты смотришь на меня с нескрываемой обидой, потому что не понимаешь, как я мог тебя назвать глупой уже после завтрака. Я беру сына за руку. Его светлые волосики колыхаются на ветру. Он поднимает на меня большие зелёные глаза.

— Папа, ты сводишь меня на третий круг Ада? Мама сказала, что там живут чревоугодники, обжоры и гурманы, — как забавно издевается над сестрой мой наследничек, — Верзелья поедает вишню с такой жадностью, что мне кажется, что ей давным-давно пора туда.

Ты не учила его такому. Ему передалась жестокость от меня. А ты чистая. Ты правильная. Ты у меня ангел во плоти. Чего же ты забыла в этих жарких краях и как ты могла произойти от Дьявола?.. мне непонятно, как бороться с несправедливостью и бесчестием, если они процветают у меня перед глазами. Я ничего не могу с этим сделать! Моя Сабрина, моя страсть, моё запретное удовольствие! Как мне жить, зная, что ты затаила на меня обиду?

— Фауст, милый, — зачем ты это говоришь, когда готова заплакать? Зачем врёшь мне, зачем выдумываешь и играешь в спокойствие, когда в тебе разгорается бунт? Ударь меня, моя ласковая, ударь, не жалей! — Мы скучали.

Скучали... Ты не могла по мне скучать. Я же оскорбил тебя. Я же публично тебя унизил. Но тебе всё равно и на эту маленькую трагедию. Ты становишься на носочки и целуешь меня.

— Мама! А папа покажет нам Чакко? Ну, мам! Это житель Испании, правда? О, прожорливее его не было никого и никогда! — размышляет наш сын и дёргает тебя за подол лёгкого цветастого платья. И когда ты успела приобрести его? Когда сшили? Я не замечаю ничего вокруг. Каким же глупцом я являюсь... Каким ничтожеством.

— Чур, ты водишь! — воскликнула Верзелья и осторожно пнула по плечу брата. Она разогналась и бросилась бежать вдоль садовой тропки, пока её коса легонько хлопала ей по спине. Мы остаёмся с тобой одни, пока наши дети резвятся и пищат, как пуганые цыплята.

Я оглаживаю твоё миловидное лицо. Тебе уже совсем не шестнадцать. Тебе несколько за двадцать, но ты всё так же цветёшь и благоухаешь. И нет никого, кто бы превосходил тебя по красоте и величию. Ты самая-самая из всех самых-самых. Я очарован и убит тобою. Мне не верится, что все ужасы позади, что я превозмог самого себя, чтобы наконец оказаться с тобой, подле тебе, целующим твоё тело, любящим твою душу. Ты смогла переделать меня, разобрать, как мозаику, и собрать снова, ты убила меня и ты же воскресила. Я готов клясться тебе в своей верности ежесекундно, лишь бы знать, что и ты меня никогда не покинешь. Твои пушистые волосы, твои изящные руки, какие я целую со зверским аппетитом, твои пальчики на них, ночью нежавшие меня, особенно, когда меня мучают старые раны. Ты замечательная. Ты потрясающая. Ты гениальная. Ты богоподобная. Ты такая, какую сложно вообразить, но такая, о какой стоит мечтать. Нет в тебе ничего демонического. Ты вся состоишь из одного только света. Ты моя. Моя.

Моя.

Бросаю перо. Хватаюсь за голову. Мы в очередной раз поссорились. Но ты уверяешь меня, что этого более не повторится. Меня температурит, отчего я сразу направляюсь к тебе. В твоих покоях как и всегда тепло и уютно. Ты не спишь — у Фенрица разболелся животик. От грохота дверей ты вздрагиваешь. Прости меня, ведь я напугал тебя и разбудил Верзелью, о, молю тебя, прости... Но ты понимаешь меня без слов. Встаёшь с кровати и мимолётно окунаешься в мои горячие объятия. Как мне тебя не хватало и как я люблю тебя! Ах, ты бы знала... И ты знаешь! Мы ложимся в шёлковую постель. Я не отпускаю тебя, лишь сильнее прижимаю к себе. Ты сопишь мне в самое ухо. Дети укладываются по обе стороны от нас. Что-то шепчут, о чём-то безудержно мечтают. Ты была такой же, как и они. О, ты такой же и осталась. Ты говоришь мне о любви и в полутьме краснеешь. Я задуваю свечи. Мрак поглощает нас, и от этого падают в дремоте наши птенчики. Ты говорила им, что они прекрасны? Конечно же. О таком ты им точно говорила. Когда купала их, когда укачивала перед сном, когда ласково забиралась им в шевелюру пальчиками. Или... когда впервые взяла их на руки и услышала долгожданный младенческий крик. Какими большими они уже стали, Сабрина...

Ты учишь меня доброте, и я с каким-то сумасбродством принимаю твои уроки. Когда-то ты просила показать тебе новые знания, но всё случилось далеко не так, как я предполагал: это ты подарила мне их, ты взяла меня за руку и провела по прекрасной тропе в иную жизнь, о которой я и не мыслил с рождения. И я благодарен тебе за то, что ты есть у меня. Ибо я прозрел теперь...

«Возлюбленные! будем любить друг друга, потому что любовь от Бога, и всякий любящий рожден от Бога и знает Бога. Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь.» (1Ин. 4,7–8)

Конец писания. Правитель Ада, пророк Иешуа, Фаустус Блэквуд.