Глава 29

– Краксс! Краксс!* – ревела толпа читаури, чуя кровавый исход битвы. Амфитеатр был полон возбужденных зрителей, на припорошенную снегом арену то и дело летели куски брони биомеханойдов. Пришедшие в Колизей за зрелищем так выражали свой восторг происходящим. А там, внизу, в круге арены, на истоптанном песке, один за другим умирали пленники.Подтаявший снег вперемешку с пролившейся кровью создавал жуткую кашу под ногами сражавшихся. Вот очередной поверженный пленный повалился в грязь под ноги таких же обреченных, как и он сам. За воем толпы почти не было слышно его последнего болезненного стона. Упавший на песок Локи увидел выражение глаз убитого – остекленевшие глаза с каким-то странным выражением облегчения вперились в серое небо, затянутое свинцовыми тучами. Еще один воин отправился в царство Хель. Разлеживаться было некогда. Его противник, грозный и массивный воин из Муспельхейма, уже занес топор над ним. Юркому и легкому псиону ничего не оставалось, как снова сотворить на своем месте иллюзию и мгновенно переместиться к ограждению арены, выбираясь из центра, где в массовом побоище должен был определиться сильнейший. В награду за победу выжившему будет даровано право перейти в следующий круг варварского отбора. И так до тех пор, пока он не встретится на арене с самим читаури. Победа над биомеханойдом дарует пленнику особую привилегию – статус гладиатора, который позволял определенные вольности. Например, получать процент от ставок на тотализаторе за победу, возможность снять нормальную комнату в квартале для приезжих или посещение борделя. Первый бой на арене врезался в память младшего принца лишь отрывками, смазанными эпизодами. …Вот он успевает увернуться от клинка противника, протыкая острым кинжалом подвернувшегося под руку очередного конкурента. Быстрее, быстрее! Нужно пробиться к стене, только там у него есть шанс! Магия поможет……Мимо него пронеслись парочка сцепившихся пленных. Высокий, жилистый ван молотил юного асгардца, не давая тому даже опомниться. Парнишка, оказавшийся здесь лишь одному Одину известно как, был обречен, сражаясь с таким соперником, ведь тот рвал его с остервенением пса.Сам не до конца понимая, что он делает и зачем, Локи создал иллюзию на пути вана, давая молодому парню возможность избежать неминуемой гибели. Спасенный быстро нашел глазами мага, и кивнул ему в благодарность, мол, если останемся живы – сочтемся, брат!…А вот и его старый знакомый, пленник из Муспельхейма. На этот раз тому не повезло: нога заскользила в чавкающей грязи, удар не вышел таким сильным. Локи снова ушел у него из-под носа, оказываясь у того за спиной. Ладонь чувствовала рукоять материализовавшегося оружия, кожу холодила высыхающая на морозе кровь другого убитого. Подло, но крайне глупо будет не воспользоваться таким шансом. Сделав рывок вперед, младший принц с исступлением провел лезвием по горлу врага, орошая арену кровью.– Краксс! Краксс! – призывный клич зрителей снова взлетел к серым, вечно плачущим небесам, подбивая пленных драться за призрачную свободу. Наперекор совести и морали, устраивая пир смерти на потеху озверевшей публике. Лишь вечность спустя, смахивая пот и грязь с лица, под дикий рев Колизея, Локи понял, что на арене остался он один посреди поваленных тел. Даже тот парнишка, асгардец, пал. Слава Всеотцу, что это не его рук дело! Опальный принц сделал шаг, желая оказаться как можно дальше от этого места и не слышать воплей читаури, но усталость дала о себе знать. Ноги подгибались, тело вдруг сделалось ватным. Рухнув на песок, орошенный кровью вперемешку с подтаявшим снегом, Локи с облегчением закрыл глаза.Он победил в этот раз, не зная, что ждет его впереди, не ведая, что ценой собственного рассудка ему суждено стать гладиатором. Откуда же ему было знать, что в один зимний день королева читаури кинет ему собственный коготь в знак восхищения проведенным боем, а Танос решит обучать его псионической магии? Потом будет Мидгард и сто убитых смертных, тюрьма и позорный суд Иггдрасиля. Потом, не сейчас, когда он лежал в грязи посреди арены.Локи чувствовал, как тают снежинки у него на лице, как покалывает рана на груди. А на залитую кровью арену ложился белым покровом снег, превращаясь в скользкую грязь. 

Снова темнота и неприятное ощущение бесконечного полета в бездну. Сигюн так хотела прекратить это ужасное путешествие в мир кошмарного прошлого младшего принца. Ей было больно и холодно, как и Локи на арене Колизея или во время боя с Тором на Радужном мосту, но очередная вспышка явила ей новую, не менее ужасную картину, и деве ничего не оставалось, как смотреть.

Кап, кап, кап. С потолка срывались капли просочившейся влаги, звонко шлепаясь на мокрый каменный пол одиночной камеры. Углы были черны от плесени, влажный воздух пропитал одежду узника, его скромную постель.Тусклый свет пробивался через окошко под самым потолком; солнце никогда не заглядывало в эту обитель мрака и холода, позволяя спутникам сырости – грибкам и затхлому запаху – чувствовать себя весьма вольготно.Тюрьма на Черном острове никогда не была курортом, а являлась последним пристанищем отверженных, чьи поступки всегда и везде будут вызвать брезгливость и желание поскорее забыть столь отвратительных собратьев.Он тоже не был исключением в этой разношерстной компании отбросов общества, камеры которых располагались дальше по коридору. Его поведение не отличалось благопристойностью, оно было недопустимым для особы королевских кровей, для послушного младшего сына, который, по задумке родителя, должен был стать второй тенью будущего короля Асгарда, советником и «мальчиком для битья» одновременно. Только его самого такой исход категорически не устраивал. Поэтому он был здесь, сидел на жестком тюремном матрасе, прикованный к стене длинной цепью, как самый опасный преступник, забытый как близкими, так и теми, кто рьянее всех выступал на показательном процессе по делу захватчика Мидгарда. Всеотец не стал упускать шанс явить Иггдрасилю свою «особую» справедливость. Тридцать лет заключения, по словам «не-брата», для несговорчивого сына были хорошим исходом, ведь изначально речь шла о смертной казни: ваны требовали жестоко наказать младшего сына Одина за уничтожение Ётунхейма и попытку захвата Мидгарда. Помогла только дарственная на ряд спорных территорий, богатых залежами драгоценных камней. Только почему-то Тор прятал взгляд и натянуто улыбался. Лицемеры, какие все вокруг лицемеры! Иногда его соседи принимались судачить, ругая Всеотца последними словами, описывать друг другу свои бравые похождения. Он узнал много нового, но не мог вступить в пересуды – Всеотец отдал приказ снимать с заключенного намордник лишь для того, чтобы «любимый» сын не помер с голоду. Разговоры осужденных заставляли охранников рано или поздно пройти по длинному темному коридору и пообещать «укоротить языки особо говорливым». Тогда тишина длилась днями, висела под темными сводами и Локи начинало казаться, что он один в этом мрачном сыром замке посреди моря и прошла целая вечность с того момента, как он впервые переступил порог своей камеры, а не какие-то полтора года. Оживление наступало только когда приводили новенького или, громыхая бидонами и скрепя колесами, по коридору проезжала телега с тюремной баландой. Тогда в его камеру входили двое из охраны, снимали опостылевший железный намордник и давали миску с едой. Поначалу он гордо отказывался от предложенного, пару раз демонстративно переворачивал миску или швырял ею в ненавистных стражников. Но через некоторое время он стал есть, позвякивая оковами, ведь никто не мог сказать наверняка, когда в следующий раз привезут еду и ради него не стали бы делать исключение. Голод заставил быстро позабыть о манерах и врожденной спеси. Кандалы тянули руки вниз, наручники больно скользили по растертой кровоточившей коже, а он жадно хватал горячую похлебку, глотал, не жуя, практически не чувствуя боли в сухих, потрескавшихся губах.Мысли о побеге не покидали его ни на минуту, вот только антимагические наручники лишали всяческих сил. Всеотец знал, как больнее наказать непокорного сына – лишить магии и возможности говорить, а тюремный распорядок сделал все остальное. Как-то раз он поймал себя на мысли, что живет от одного приема пищи до следующего, и все его желания, некогда такие масштабные и амбициозные, скатываются к чему-то низкому и примитивному. От постоянного недоедания и сырости он начал слабеть, коленный сустав опух и стал причинять немало беспокойств по ночам и при движении. Путь в несколько шагов становился для него проблемой. Что с ним происходит?! Как он мог оказаться таким слабым?Его все больше охватывала апатия и уныние. Но хуже всего ему становилось по ночам. Поджимая озябшие босые ноги, кутаясь в сырое одеяло, которое почти не грело, он подолгу не мог заснуть – воспоминания из прошлой жизни не давали ему покоя. Картинки, образы и видения былого мелькали в голове. Теперь он жил прошлым, заставляя свой воспаленный разум вспоминать всё до мельчайших подробностей: какого цвета было платье на матери в тот или иной день, что подарил ему отец на совершеннолетие. Самое удивительное, что он старался поднять из глубин памяти моменты из далекой счастливой жизни, а не воспоминания о восхождении на трон Асгарда или бой за Мидгард. Странно, ведь раньше он полагал, что сладкий миг власти будет пьянить его до конца дней, но теперь облегчение ему приносили совершенно иные картины. Это приводило его в отчаянье и одновременно дарило радость. Локи недоумевал: как мог он следовать такой пустой, никчемной цели, как власть, которая даже не может согреть его теперь?! Но в то же время радовался, что еще способен логически рассуждать. Значит, он еще не сошел с ума. Он мыслит, стало быть, еще живет.И тогда Локи принимался копаться в прежних доводах, раскладывать по полочкам, перебирать до самых мельчайших деталей все произошедшее с ним. Теперь он не был уверен, что верно понял отца, держась за древко копья над бездной. Правильно ли он истолковал его слова в Хранилище «Ты мой сын»? Правильно ли он сделал, оттолкнув Тора в Мидгарде?Но время не повернуть вспять, он никогда больше не переживет те моменты снова. Ему не дадут шанс всё переиграть.Никто не пытался навестить его, поговорить с ним, проверить, жив ли он еще. Одиночество бесило больше, чем осознание собственных заблуждений. И тогда на место пустоты и апатии приходило испепеляющие чувство злобы ко всем и вся. «Ненавижу, ненавижу, всех ненавижу!» - хотелось кричать узнику. Он рычал, метался по камере, звеня цепями, пытался снять кандалы, но все было напрасно. Злоба сменялась усталостью - он теперь уставал, как смертные - а потом пустота и холод снова возвращались. Круг замкнулся и не было возможности его разорвать. Так всё и продолжалось, пока в его камеру не зашёл тюремный врач. Он поведал, что по приказу Всеотца должен осмотреть узника. Но лишь за охраной закрылась толстая чугунная решетка и в коридоре затихли шаги стражи, как седовласый асгардец растаял в воздухе. Вместо него посреди камеры стоял тот, кого меньше всего желал Локи видеть сейчас, – охотник за головами, оверлорд. Читаури. – Жалкий асгардец, – прошелестел враг, медленно ступив в сторону узника, – ты решил, что сможешь укрыться от нас в тюрьме Асгарда? Биомеханойд склонился над застывшим от неожиданности Лафейсоном. Какого ётуна творится в Асгарде?! Прямо под носом Всеотца разгуливает враг асов, а стражники ничего не знают об этом!Игра в молчанку продолжалась недолго.– Мы найдем способ добраться до тессаракта и без тебя, – зашипел пришелец, –но Танос желает твоей мучительной и долгой смерти. Трусость на поле боя всегда наказывается только так.Создание из плоти и механизмов схватило узника за руку. Миг – и мизинец перестал слушаться своего хозяина, затем настал черед безымянного пальца.Локи дернулся, мыча от боли. Она разливалась по изувеченным пальцам, вспыхивала огненным цветом перед глазами, забирая остатки сил. Он не мог кричать, не мог оказать сопротивление, никто даже не обратил бы внимания на шум из его камеры, ведь охранники наслышаны о его нраве. Все, что он мог – попытаться отползти от мучителя. Кандалы звякнули, цепи натянулись. Надежды на то, что Асгард самое безопасное для него место рухнули в одночасье.Враг глумливо рассмеялся, видя состояние принца, которого начало колотить от болевого шока. – Какая картина! Неужели этот вонючий узник был некогда принцем с раздутой манией величия и уверял моего Повелителя, что сделает все возможное для захвата Мидгарда? Он снова склонился над Лафейсоном, заставляя того замереть. Приготовиться…– Я буду убивать тебя медленно, не спеша, наслаждаясь твоими муками.Локи моргнул, чтобы прогнать наваждение: враг говорил почти его же словами, которые однажды он выплюнул в лицо смертной женщине. Только теперь он поменялся с ней местами. Какая злая ирония!– Никто не придет тебе на помощь. Всеотец продолжает соблюдать договоренность с ванами. Они запретили свидания с близкими, согласившись заменить смертную казнь на тюремное заключение, – враг рассмеялся шелестящим, почти беззвучным смехом. Голосовые связки читаури не были приспособлены к разговору на языке асов, их родной язык напоминал какофонию скрежета металлических пластин, лишь вживленный в горло языковой переводчик помогал ему общаться, наделяя пришельца будто бы шуршащим тихим голосом. Казалось, что этот звук издают мелкие чешуйки змеиной кожи, будто опасный гад подползает все ближе и ближе.– Всеотец уверен, что тюремная стража убережет тебя. Да кому ты нужен, глупец?!Мучитель снова дернул вывихнутые пальцы. Лафейсон содрогнулся от новой пытки. Сквозь боль речь пришельца гудела, искажалась, как эхо в асгардских горах. Он снова сменил облик!– Его Высочество вывихнул себе несколько пальцев, я буду вынужден придти к нему снова через некоторое время.Решетка тоскливо скрипнула. Кап, кап, кап… Вода продолжала свой путь с потолка до пола.

****Теперь существование узника сводилось к ожиданию его появления, страшным моментам боли,спасительному забвению и не менее мучительному приходу в себя, потому как боль в изломанном теле не покидала ни на мгновение. Попытки оказать садисту сопротивление не приносили успеха, противник был силён, ловок и изворотлив, а каждый рывок заключенного награждался только новыми истязаниями. Да и куда узнику, прикованному к стене цепями, было деваться в маленькой камере?! Читаури был изобретателен; он мог прийти через два дня или же только через неделю, заставляя Локи все это время напряженно прислушиваться к гулким шагам в коридоре, с замиранием сердца наблюдать за теми, кто приближается к его камере. Лафейсон почти не спал, ночью ему мерещилось, что по коридору крадется улыбающийся врач-перевёртыш. От недосыпания узник ослабел еще больше, а покалеченные руки и треснувшие ребра не давали возможности забыться надолго. Он попытался рассказать обо всем стражникам, как только те сняли с него железный намордник, но горло и язык от постоянного молчания будто онемели – он не смог произнести ни слова членораздельно, лишь жалкий хрип и мычание вырывались из его рта. Что с ним происходит?!Даже попытки потребовать бумагу для письма не были поняты служивыми. Неудивительно, что стражники решили, что Его Высочество вновь недоволен предложенной едой. Поняв безуспешность попытки, крепко сжав зубы, узник отвернулся, чтобы скрыть свое отчаянье.В ту минуту он осознал, что остался один на один со своим палачом и выйти живым отсюда ему не удастся. Всеотец так и не узнает, кто стал причиной смерти сына. Впрочем, сына ли? Но теперь это уже не имело для него значения. Так есть ли смысл продолжать бороться дальше?Через маленькое решетчатое окошко был виден кусочек чистого как лазурь неба. Иногда по нему высоко-высоко проскальзывал силуэт птицы. Локи мог часами с тоской вглядываться в синеву, лежа на кровати, гадая, что же это была за птица? Боль отступала в такие минуты. Вспоминалась песня матери об орле, которую она пела ему в детстве. О непобедимой птице, парящей в вышине, несмотря на все невзгоды и бури.Детство уже давно кончилось, не было сказки, как и гордой птицы. Уже не стало. Вокруг были только каменные холодные стены. Локи перевёл взгляд на оконную решетку. Он ведь достаточно высок… Что, если встать на кровать и дотянуться до нее? Длины цепи должно хватить.Это оказалось достаточно трудным занятием. Стоило ему подняться, как голова закружилась, перед глазами замелькали разноцветные пятна. Локи подтягивал цепь, просунув её между прутьев, закрепляя ее изувеченными руками. Обмотал несколько раз вокруг шеи.Оставалось только одно.Узник прислушался к себе. Нагло врут те, кто говорят, что на пороге смерти вся жизнь промелькнет перед глазами. Сквозь накатившую боль в истерзанном теле пробивалась только одна-единственная мысль – жаль, что он не успел поговорить с отцом.Локи поднял голову. Кусочек огромного, бездонного неба стал как будто ближе.«Из тысяч дорог я выбираю эту…»И он шагнул вниз. 

__________________* Краксс – на языке читаури «убей»