Глава 72. Запах ладана.

Я сегодня опять не появился в школе: пошёл одиннадцатый год, как не стало мамы, и мы сегодня с тётей собираемся в церковь. Проснулся я не особо позже того, как просыпаюсь в школу. Первым, что я увидел за сегодняшний день — новый маникюр, который сделал Коля. Он его делает раз в две недели и каждый раз скидывает нам, а потом выставляет в историю. Чего только не было у него на ногтях, и если в учебное время он сдерживается, то летом расходится на полную ногу.

Пётр Аркадьевич уходил на работу, а мы в церковь. Не то, чтобы тётя была прям набожной, но, скорее всего, по привычке ходила в церковь. Мы никогда с ней не говорили на тему религии, просто иногда ходили в храмы, будто так и должно было быть. Возможно, она это делает из-за меня. Но лично для меня православие и вся эта церковная атмосфера уже больше как культура, чем религия.

Тётя накинула на себя платок, и мы пошли на улицу. Стояли ещё сумерки, кто-то шёл в школу, кто-то плёлся на работу. На улице было отвратительно. Единственное, что может быть хуже мёрзлого тягомотного февральского утра — промозглое серое ноябрьское утро. Как сказал один умный человек, современный поэт — я бы февраль говном закидал.

Ближе к церкви было всё больше людей, которые шли на утреннюю службу вместе с нами. Кто-то был с маленькими детьми, маленькие девочки в юбочках и платочках выглядели очень мило, шли туда и бабульки. У всех свои причины идти в церковь, и в основном они не шибко радостные.

Перед заходом в саму церковь мы зашли в церковную лавку, которая была при входе. Вход в неё был через маленькую тяжёлую двойную дверь, у которой открывалась лишь одна часть. Пока тётя писала записки, я искал на вращающейся стойке с книжками «Твоё святое имя» книгу со своим. Делал я это и в детстве, но оканчивались поиски успехом редко. Сейчас тут половина полочек была пустая, было три книжки с именем Илья, пять с Аннами и две с Петрами.

Тётя купила две свечки и вверила одну мне. Я по привычке поднёс её к носу и понюхал. Если я это делал раньше, когда был маленький, то не было ничего странного, но сейчас, когда здоровый лоб обнюхивает восковую свечку, можно подумать, что у него не все дома.

Мы, перекрестившись три раза сначала у ступенек, потом три раза у дверей, зашли в храм и перекрестились ещё три раза. Там уже была толпа людей, кто-то периодически вставал на колени, но тётя так не делает: во-первых, пачкать вещи — такое себе, а во-вторых, она если сядет, то потом не встанет со своей больной коленкой. Над нами возвышался иконостас, стены и потолок храма были расписаны вручную мастерами, у которых, казалось, железная выдержка и золотые руки. Пел хор, словно на землю спустились ангелы, чтец — упитанный мужчина с длинной бородой — громко читал своим басистым и глубоким голосом Священное Писание, но, как и в детстве, так и сейчас, из-за эха я не мог разобрать ни слова. Его слова разлетались по храму, поднимались к куполу, словно свет.

Мы постояли, послушали, несколько раз перекрестились и пошли ставить свечки. Мы подошли к кануну. Он был в укромном уголке, там уже стояло множество свечей. Все ставили свечи с краю, из-за к свободным местам было тяжело добраться. В золоте распятия и нижней подставки отражался тёплый свет восковых свечей. Их язычки пламени тихо трескали и извивались. Из-за золота казалось, что это не просто огонь, а какие-то волшебные огоньки.

Несмотря на то, что я хоть и носил крестик, но был атеистом, каждый визит в церковь был мне только пользу. Для меня поход в этот храм — словно поход в какую-то колыбель. Меня невероятно успокаивают тамошние ароматы: ладан, благовония и запах воска свечей. Здесь было так спокойно, а выходил я каждый раз отдохнувшим и как будто с отчищенной душой, словно побывал у гуру психологии.

Я уже как много лет не плакал в день смерти мамы, но почему-то сейчас меня так и пробивало на слёзы. Я держал в руке свечку, которая уже из-за тепла моих рук была мягкой и податливой, и кусал свои губы, чтобы не расплакаться. Всё это из-за вскрывшейся правды о Константине. Кто знает, что с моим отцом? Возможно, я уже несколько лет как сирота.

Тётя заметила, как я опускаю голову и кручу в руках свечку.

— Ну, ну, мальчик мой, – она обняла меня.

Я уткнулся в её шею и проплакал минут двадцать, не меньше. Мой мозг словно специально всё подкидывал и подкидывал старые воспоминания о маме из детства, чтобы я плакал ещё сильнее и дольше. Я прямо-таки весь сотрясался от плача, а тётя гладила меня по волосам и, кажется, плакала вместе со мной.

Давно так не плакал по маме. Я не знаю, как сильно и как долго плакала тётя после смерти своей сестры. Она не показывала мне своих слёз, когда умерла мама, а на её похоронах я даже не смотрел в сторону тёти, мой взгляд был прикован к гробу и телу мамы. Это так странно — как будто она просто спала, но я понимал, что она больше никогда не проснётся, что передо мной лежала её пустая оболочка, которая уже отработала свой срок. Когда мы подходили прощаться, я всё ждал, когда она откроет свои глаза, мне хотелось броситься и обнять её тело в последний раз, упасть в объятия самых родных и тёплых, даже тогда, для меня рук.

Наконец, успокоившись, я отцепился от тёти. Я вытер сопли и слёзы тыльной стороной ладони, зажёг о другую свечку свою и подпалил же о неё низ. Я протянул руку и поставил свечку, после отошёл, перекрестился и прочитал молитву, которая стояла распечатанная в рамке у кануна.

Я спокойно стоял, как увидел дым.

— Что?

— Даня! – тётя выругалась так, что это слышали только мы, и начала хлопать по моему рукаву.

Я перевернул руку, и там был огонь. Тётя потушила его, и вывела меня из церкви. Выйдя, мы оба засмеялись. Какой бред — подпалить куртку в церкви. Теперь у меня там дыра, из которой выглядывает синтепон. Церковь была около озера, вокруг которого мы решили пройтись.

Мы шли, тётя и я сложили руки в карманы, но она выпрямила свою спину, как я наоборот — угрюмо скривился. Она молчала и собиралась с силами, чтобы всё мне рассказать, как пообещала сегодня утром.

— Мы в тот дом переехали сразу, как только умерли твои бабушка и дедушка.

— А куда вы дели квартиру или дом, где жили с ними? Можно туда съездить?

— Нет, нельзя. Мы жили в коммуналке.

— Жаль, – я уткнулся носом в землю.

— Там почти сразу твоя мама познакомилась с Константином, там тыры-пыры, все дела, и они поженились. По итогу мы в том тереме прожили где-то около года.

— Немного совсем.

— Именно, поэтому я вообще бы и не подумала, что ты хотя бы что-то там отыщешь. А ты вон, какие-то письма отрыл.

— Да, первые три были от отца. В первом он извинялся за то, что за них двоих решил моё будущее, во втором просил ещё раз увидеться с мамой и мной, говорил, что сделал ремонт, а в третьем просил прийти и говорил, что, если что-то понадобиться — она может прийти и взять что и сколько ей нужно. И во всех его письмах он писал, как сильно любит её и меня. А потом ещё был мамин черновик, что она его тоже любит, но она не может вернуться, но придёт последний раз... э... – я нахмурился, пытаясь вспомнить всё, – придёт в Падь на Малый Овсень?.. вроде так. Не знаешь, что это?

Тётя помотала головой, она достала из кармана пачку сигарет, вытащила одну, подожгла её и закурила.

— К сожалению, нет. Но Малый Овсень звучит как что-то языческое.

Я вздохнул.

— Там было ещё много писем от отца и совсем немного маминых черновиков. Если они так любили друг друга, то почему мама ушла? Должна же быть серьёзная причина для этого. У тебя нет никаких предположений по поводу моего отца?

— Если бы я знала, кто на самом деле твой отец, то могла хотя бы предположить. Но, как ты понимаешь, я в таком же положении, как и ты.

— То, что я появился на свет — не какая-то ошибка молодости. Мне нужно было узнать хотя бы это, чтобы успокоиться и жить со спокойной душой. Я успокоился, правда, больше не буду никуда лезть и не буду тебя обманывать.

Тётя чуть приподняв брови, то ли как-то презирающе, то ли с сожалением посмотрела на меня. Она, держа в одной руке сигарету, другой потрепала меня по волосам.

— И не надо тебе это.

Конец второй части.