Глава 54. Третий лишний.

Как и было решено, мы поехали на следующий день сначала в квартиру, где жила Настя. Я с Колей выяснял, где конкретно находится могила Насти, а Саша с Антоном копались в комнате Насти. Саша взял на себя комод, где лежали всякие кольца, серьги, браслеты и духи, а Антон искал что-нибудь в ящиках письменного стола. По итогу Антон нашёл её дневник, но он ничего нам не принёс: Настя писала туда только раз в три-четыре месяца, кратко записывала события прошедших месяцев, иногда писала туда при нервных срывах и когда в её голову лезли мысли о самоубийстве. Но, видимо поняв, что обычные выплески мыслей в тетрадь ей никак не помогают отогнать навязчивую идею, она прекратила это делать. В её дневнике была общая запись про первые дни сентября: когда я поехал с ней, и она купила ту самую сиреневую кофту. Настя сначала высказала на письме своё восхищение, а потом поведала о том, что после возвращения с каникул из-за окружения в школе её состояние ухудшилось. История, которая произошла в июне, разлетелась по школе быстро. Мы никакой истории, связанной с Настей, не слышали и не смогли найти хоть что-нибудь об этом в её дневнике. Саша же ничего не нашёл, он только молча покачал головой.

Могила Насти оказалась в глубине леса на окраине нашего района, за этим лесом начиналась уже область. По условным обозначениям, которые нам дали мать и отчим Насти, мы нашли деревянный крест, воткнутый в землю и сколоченный из двух досок. Было видно, что земля была утрамбована людьми кое-как.

— Она... здесь? – тихо спросил Коля.

Ни ограждения, ни таблички с ФИО и годами жизни, ни единой свечки или цветка.

— И это всё, что осталось после неё? Две деревяшки и горка?

Мы втроём молчали.

— Она не заслужила такого.

Коля начинал терять контроль над собой. Саша отвернулся, прикрыв ладонью лицо. Он ещё ни разу не показывал своих слёз перед нами, был нашим стрежнем, и сейчас, видя его состояние, я почувствовал беспокойство и страх.

— Почему она оставила нас? – Коля начал шмыгать носом, а его голос задрожал. – Настя, ты же понимала, что будешь здесь? Конечно понимала. Но для чего всё это... Я не могу поверить, что ты там лежишь, то, что...

Он запнулся.

Там лежит уже не Настя, а то, что осталось от неё, но ни у кого из нас ни то, что язык не поворачивался это сказать, даже представлять, что под слоем земли лежит её тело, не хотелось.

Держались только мы с Антоном. Его глаза хоть и были на мокром месте, но лицо было сосредоточенным и нахмуренным. Я же чувствовал боль, моё сердце будто терзали когти сотен кошек, противный комок всё подходил и подходил к горлу, сколько бы раз я ни пытался его сглотнуть. Настя писала, что не хотела бы доставлять нам душевные страдания, и чтобы мы сильно не горевали. Она хотела, чтобы мы не стояли на месте и двигались дальше. Первые несколько месяцев у нас это совершенно не выходило, мы даже перестали общаться. Но теперь по-тихоньку мы двигаемся с мёртвой точки. Вне дома я пытался не цепляться за воспоминания, чтобы не углубиться в них и не начать плакать и снова не страдать по Насте. Я представлял себе, что она где-то рядом и присматривает за нами. Это было бредом, но хоть как-то успокаивало.

Коля начал плакать, его ноги ослабли, и он почти упал на землю на колени, но Антон вовремя его подхватил. В его руках Коля обмяк и плакал, давясь слезами. Я отвернулся в сторону, но всё равно скосил глаза в его сторону.

— Настя! Настя!!!

Он закричал, надрывая голос. Мы все зажмурились от страха и боли. Он оттолкнул Антона и упал на колени, после чего начал сначала стучать ладонями по могиле, а потом пальцами царапать землю, пытаясь раскопать её. Его чистые аккуратные ноги, накрашенные прозрачным лаком, становились чёрными, и под ними застревала грязь. После нервного срыва Коля ещё пять минут истошно плакал, а потом ещё час молчал с пустым взглядом, приходя в себя.

Мы решили уйти отсюда и прийти в следующий раз в марте-апреле, чтобы облагородить Настину могилу. Нам как будто всковырнули только-только зажившую рану.

Я пришёл домой, и мне в нос ударил приятный, и уже ставшим знакомым, запах. Пётр Аркадьевич испёк блинчики. Это было чуть ли не самое вкусное, что я пробовал в своей жизни, а если ещё окунуть их в сгущёнку!

Слюнки потекли изо рта, и я, разувшись и повесив куртку в прихожей, пошёл на кухню. Пётр Аркадьевич стоял у плиты и под музыку из радиоприёмника, пританцовывая, готовил блины из оставшегося в кастрюле теста.

— Добрый день, как вкусно пахнет.

Он дёрнулся от неожиданности и повернулся ко мне.

— Господи! Напугал меня, больше так не делай, – он повернулся обратно к плите. – Будешь блинчики?

— Конечно! А по какому поводу?

— Без повода. Скоро Юля придёт, и попьём чай все вместе.

— Отлично, жду!

Я на радостях забежал в комнату. В последнее время жизнь начинает, наконец, налаживаться. Благодаря дяде Пете мы часто собираемся втроём и пьём чай с какими-нибудь вкусностями, я чувствую то, что не чувствовал уже давно. Иногда вместо «посидеть всем вместе» хочется сказать «посидеть семьёй». Но я не заикался об этом, чтобы не сглазить. После всего, что происходит со мной последние месяцы, я начал верить и в сглаз, и в приметы.

Готовясь к очередным посиделкам, я плюхнулся на кровать с телефоном, и моя улыбка начала медленно пропадать.

«Это всё, что смогли отрыть. Будь готов в любой момент отработать свой долг».

— Чёрт...

Чтобы говорить о жизни в новой семье, я должен был разобраться со своей «старой», со своими биологическими родителями. Меня будто окатили ведром ледяной воды.

Сергей прислал мне файл, где была написана вся информация о моей маме, которую было возможно откопать.

Тётя говорила мне, что какое-то время после переезда от родителей, они жили в посёлке. Этот посёлок оказался у станции, которую я проезжаю на электричке, когда еду к бабушке в деревню. Всем, что они смогли найти, оказались название и карта посёлка? Я тяжело вздохнул. И за вот это я должен буду участвовать в какой-то передряге? Ну спасибо и на этом.

Послышался звон ключей и стук каблуков в прихожей — это пришла с работы тётя. Она прокричала, что вернулась, и Пётр Аркадьевич сказал, чтобы она шла мыть руки и приходила на кухню. Тётя в ванной мыла руки, дядя Петя хозяйничал на кухне, а я сидел запертый у себя в комнате, держал в руке телефон со старым адресом своей мамы. В моей голове перепуталось множество мыслей: стоит, не стоит туда соваться, если да, то когда туда ехать? Я почувствовал зарождающуюся боль в груди, и перед глазами начала появляться лёгкая красная пелена.

Спокойно. Я несколько раз глубоко продышался, встал с кровати и, убрав телефон в карман штанов, пошёл на кухню.

На кухне тëтя, поправляя волосы, садилась за стол, а Пëтр Аркадьевич с глухим стуком поставил тарелку с блинами в центр стола. Там уже стояла открытая банка сгущëнки и банка варенья, которую я привëз летом от бабушки из деревни. Всë было хорошо, и было бы невероятно прекрасно, если бы не то сообщение от Сергея, которое оставило у меня на душе тяжëлый осадок. Я обманывал тëтю. Она хочет огородить меня от неприятностей, что может мне принести поиск моего отца и разбор прошлого.

Когда я сел за стол, то во мне появилось противоречивое чувство. Тëтя и дядя Петя были в хорошем расположении духа, в предвкушении чая с блинами, в то время, как я выдавливал из себя улыбку и пытался не вести себя подозрительно. Отвратительное чувство.

Я сел за стол и взял себе пару блинчиков, сверху полив их сгущëнкой. Обычно я бы вмиг их смëл, но сейчас мне кусок в горло не лез. Около тарелки стояла чашка чая, его заваривал, как я понял, Пëтр Аркадьевич. Если это опять его бадья, то я вылью еë в раковину к чертям.

— Ох, какая красота... – тëтя потëрла ладони друг о друга. – Приятного всем аппетита!

— Спасибо, я старался. Надеюсь по вкусу вам понравится также, как и на вид.

Я начал неспешно есть блин, макая его в лужу сгущëнки на крае блюдца. Тëтя и дядя общались на тему их работ: тëтя рассказывала, как в офисе душно, а открывать окна у них в здании невозможно, дядя же рассказывал про недавние открытия в медицине и то, как его достал терапевт из соседнего кабинета.

— Я, кончено, всегда за, чтобы помочь, но у меня и так достаточно своих дел.

— Скажи ему об этом в лицо, иначе он окончательно расслабится и будет знать, что в соседнем кабинете есть тот, кто всегда может решить любую проблему.

— Ты ж знаешь, что я не могу так сказать.

— А у тебя как дела в школе?

Я резко поднял голову и вопросительно хмыкнул.

— Да, ты нам не рассказывал давно ничего, – Пëтр Аркадьевич поддержал тётю.

— Ну... По-тихонечку... Вроде двоек не было ещё, никто не обижает.

— Я слышала, что вчера в туалете прорвало трубу и твоему однокласснику зарядило кипятком в лицо?

— А, Жене... Да, жалко его.

— Ты там тоже был, говорят.

На миг воцарилась тишина. Мне стало не по себе, потому что я, хоть и понимал, что я там ни при чëм, но где-то в подсознании считал себя причастным.

— Да, видел всë своими глазами. Жесть.

Пëтр Аркадьевич всë это время молчал, хотя обычно его было не заткнуть.

— Женя этот ваш... – вздохнула тëтя. – Может, ему это воздалось. Он тебя не обижал?

Я, с трудом жуя кусок блина, покачал головой.

— В любом случае ты у нас сильный, так что постоишь за себя.

— Сильный это одно, а чистота души это другое, – заметил Пëтр Аркадьевич.

Вот же! Он это бросил, не думая, а мне теперь мучиться и загоняться.

— Моя душа стерильно чистая, – я попытался отшутиться.

— В сухомятку не ешь, запивай чаем.

— Кстати о школе! – сказала тëтя. – Тебе на выходные много задали?

— Даже если и много, то чёрт с ними.

Я сделал глоток чая.

— Давайте все вместе пойдëм куда-нибудь?

— Как насчëт океанариума? Или планетария?

— Ну или можно в музей Ленина, как раз Даня сейчас по истории на Февральской революции.

Не знаю, из-за чего больше: чая, предложения Петра Аркадьевича или тёти, но я поперхнулся и закашлялся. Я не видел их реакции, лишь поднял руки.

— Даня, ну ëлки-палки!

— Ты как? – спросил Пëтр Аркадьевич.

Я кое-как откашлялся и смог ему ответить.

— Нормально, это из-за музея Ленина, оригинальное предложение.

Почему именно на эти выходные они решили придумать какую-то деятельность? Я понимал, что поездку в тот посëлок откладывать в долгий ящик нельзя, но тëтя меня добровольно никогда не отпустит, поэтому мне нужно было придумать отговорку или сбежать. Ко второму я не хотел бы прибегать, так как тëтя уже намучилась с моим побегом летом.

— А я на дачу к Коле еду.

— Что? – Пëтр Аркадьевич был явно недоволен. – Тебе Коля дороже нас? Мы впервые за долгое время можем собраться вместе, а ты так...

— Коля как-нибудь потерпит и без тебя, – сказала тётя. – Остаёшься тут.

Чëрт!

Я от досады чуть не перевернул тарелку с блинами. Мне хотелось провести всë по-тихому и без нервотрëпки. Ждать было нельзя, нужно делать всë как можно раньше. Но насколько раньше?

Сегодня.

Надо посмотреть, во сколько самая ранняя электричка и пораньше сбежать, предварительно оставив записку, чтобы ни тëтя, ни Пëтр Аркадьевич не беспокоились.

Мне было не по себе: тëтя и дядя Петя смеялись, болтали, я тоже отвечал, посмеиваясь, кухня была оживлена разговорами, по полу бродил Маркиз, то и дело садился у стола. Но в голове у меня составлялся план побега, который планировался на сегодняшнее раннее утро. Я чувствовал себя чужим на этом небольшом празднике жизни.

Самая ранняя подходящая мне электричка была в половину шестого утра. Я решил на всякий случай выйти за час, чтобы точно не опоздать и случайно не попасться ни тёте, ни Петру Аркадьевичу. У себя в комнате я оставил записку, в которой написал цель своей поездки, попросил прощения за то, что заставляю их волноваться, и заверил их, что со мной всё будет хорошо. В рюкзак я накидал всё самое необходимое и взял все деньги, что смог найти. Я не представлял, где буду жить всё время своих поисков, но я неприхотливый, так что без разницы. Где-нибудь, да перекантуюсь.

В полпятого, когда солнце только-только начинало выходить из-за горизонта и небо светлело, я, придерживая дверь, чтобы не громыхать ею, ушёл. Автобусы вовсю уже ходили, и я был единственным пассажиром, которому не спалось в такую рань. Мне было тревожно из-за неизвестности, из-за того, что эта поездка могла оказаться бессмысленной, переживал за тётю. Но так надо.

Мне нужно узнать как можно больше о своём отце.