Глава 28. Обычный февраль.

За четыре месяца случилось немного чего. Новость о Насте вскоре разошлась по всей школе. Кто-то осуждал её, кто-то обзывал всякими гадкими и едкими словами... Я же до сих пор не мог до конца понять, что произошло, возможно, моя психика оберегает меня и включает какой-то защитный механизм. Правда, иногда ко мне приходит это страшное осознание того, что Насти больше нет. Чаще всего это случается ночью перед сном, и я начинаю реветь. Многие, в том числе и большая часть наших одноклассников, её считали слабой. На самом деле Настя была сильной, но хрупкой. Да и вообще, надо иметь смелость, чтобы залезть в петлю, и силу воли, чтобы выбить из-под ног табуретку. Мне даже было страшно представить, что было у неё в голове, когда она ставила под табуретку кастрюлю, когда накидывала на шею верёвку и сколько мучилась перед смертью. Хотя бы на секунду она задумывалась о нас? Как мы найдём её?

Если раньше мои сны ограничивались воспоминаниями о маме или её диалогами со мной, то сейчас это беспорядок из того сна, что снился мне в сентябре, нового, в котором всё полыхает огнём, и всё это иногда разбавляется воспоминаниями о Насте: начиная нашим знакомством в пятом классе и заканчивая сценой, когда я рухнул перед её телом на колени. Каждый раз, когда мне снится её изуродованное лицо, я просыпаюсь с криком и в холодном поту. Я бы многое отдал, чтобы стереть из своей памяти такую Настю. Хорошо, что тётя ещё отговорила меня идти на похороны.

Возможно, эта трагедия повлияла на наши взаимоотношения с Колей, Антоном и Сашей. За последние пару месяцев наша беседа пополнилась на шестнадцать сообщений, и то все они были по организационным моментам в школе. На уроках мы молчали, а на переменах сидели в телефонах, иногда что-то обсуждая. В общем, было ясно, что наше общение стало хуже некуда. Несмотря на то, что место Насти было свободно, Антон ни разу не пытался его занять, даже не поднимал разговоров на эту тему. Возможно, каждый из нас надеялся прийти в класс и в какой-нибудь день увидеть Настю на её законном месте.

Евгения Николаевна ещё долго ворчала и возмущалась по поводу того, что к нам в класс вызвали психолога из какой-то клиники и не дали ей провести беседу с учениками. Её это очень оскорбляло: можно сказать, ей и её компетенции не доверяли. Она сильно убивалась по поводу того, что не смогла помочь Насте. Хоть она и не говорила этого, но мне было видно: не так часто Евгения Николаевна испытывает чувство вины. Я на протяжении четырёх месяцев пил её чай, от которого не было никакого эффекта, но я настолько к нему привык, да и вкус был неплох, что решил продолжить его пить.

Общение с парнями у меня ухудшилось, но взамен него мою социальную активность поддерживал Пётр Аркадьевич. Я действительно сблизился с ним и даже начал считать его каким-то далёким родственником. За четыре месяца я многое узнал о нём и много историй услышал: сколько его пациентов подавали на него жалобы за какие-то выдуманные причины, его рецепты его собственных фирменных блюд, как он приезжал забирать из приюта Маркиза и почему выбрал именно его. Моё былое недовольство и некая раздражительность по отношению к Петру Аркадьевичу пропали, я даже не заметил, в какой именно момент это произошло, но осознание этого ко мне пришло, когда я без шуток, на полном серьёзе, пошёл с ним в лесопарк вешать скворечник в январе и ради этого нагрёб себе полные сапоги снега.

За окнами было противно и слякотно, настроение хуже некуда, мне уже поскорее хотелось лета и свалить отсюда куда-нибудь подальше, только в этот раз без всяких долгов и непонятных компаний. Саша слева от меня переписывал с черновика домашнюю работу по алгебре, Коля впереди смотрел какой-то сериал, а Антон на первой парте ближнего ряда к двери что-то обсуждал с нашими одноклассниками. Я валялся на парте и пытался урвать хотя бы лишние пять минут сна, ведь я придурок и единственную более-менее спокойную ночь, в которую у меня не болело сердце, проиграл в компьютер.

Наши взгляды с Антоном встретились, и он, на несколько секунд перед этим зависнув, подмигнул мне. Я прыснул со смеху и, будто меня озарило, полез в телефон. Так больше не может продолжаться, видимо, я — тот, кто должен со всем этим покончить.

«Давайте соберёмся сегодня в гараже?»

Спина Коли слегка дёрнулась, и он повернулся к нам с Сашей, который в свою очередь перестал писать и отложил ручку.

— Соберёмся в гараже?

— Вы не хотите?

— Я не против, – сказал Саша, – но тебе не надо сегодня на работу?

— Нет, я вчера работал. По сравнению с августом, я сейчас, можно сказать, отдыхаю.

— Вам ещё много осталось? – к нам подошёл Антон и встал, оперевшись рукой о парту Коли.

Я уже примерно подсчитал, и мало того, что у меня уже был ответ, так я уже зачёркивал в календаре крестиками дни до полного возвращения долга.

— До конца недели мы отдадим.

— Да ты прям светишься изнутри, – ехидно заметил Коля.

— Ну так, наконец-то эта вечно нависающая надо мной туча рассосётся.

— Во сколько собираемся? – Саша задал вопрос по делу.

— Ну давайте вещи занесём к себе домой и пойдём? – Антон встал прямо и убрал руку с парты. – Я живу дальше вас всех, поэтому, наверно, дойду последним. А, и ещё! – он достал из кармана брюк флэшку. – Кто может после пятого занести это в тридцать седьмой кабинет? У нас просто собрание школьного актива.

— Чур не я! – Коля прикоснулся указательным пальцем своего носа.

— Я, к сожалению, не могу, – Саша взял ручку, желая продолжить переписывать домашку. – Мне нужно сдать параграф по биологии.

Я понял, что остался только я, и, в принципе, дел у меня никаких не было. Отнести флэшку — не такой уж и тяжкий труд. Поэтому я взял её из рук Антона и пообещал не забыть отдать на перемене после пятого.

После пятого, на перемене, я, как и обещал, пошёл отдавать флэшку, на которой, как мне сказал Антон, концерт с двадцать третьего февраля прошлого года. По пути мне поставил подножку Женя, которого я решил проигнорировать, и сделать вид, что ничего не было, хоть его ржач на весь этаж очень этому мешал.

Где-то с седьмого класса я не появлялся в этом кабинете, как раз тогда и пришёл новый фотограф, который работает до сих пор. Я ни разу с ним лично не говорил. Только пару раз видел где-то вдалеке на всяких школьных мероприятиях, например, в этом году на линейке — он бегал по полю со своим фотоаппаратом, как горный козëл. Все от него в восторге, почти всё говорят, что он невероятный красавец, что он очень крутой и классный, особенно часто и воодушевлённо твердят те, кто с ним хоть раз общался или перекидывался хотя бы парой слов. Возможно, из-за какой-то нездоровой всеобщей любви, у меня какая-то неприязнь к нему. Не спорю, он может и правда очень классный, но так боготворить его — перебор.

Перед тем, как войти, я три раза постучал в дверь и, не получив никакого ответа, ввалился внутрь. Свет из окна под потолком, что выходило в спортивный зал, освещал кабинет. В свете луча медленно парили пылинки, которые больше были похожи на какую-то волшебную пыльцу. На стенах висели фотографии, которые привлекли моё внимание. Этот фотограф был действительно хорош в своём деле: прекрасно были подобраны ракурсы, чтобы показать что-то в полной красоте, идеально был поставлен свет... Мои попытки фотографировать по сравнению с этими, можно сказать, шедеврами, кажутся детским баловством. У меня даже на мгновение появилась мысль попросить его подтянуть меня в навыке фотографии, но я её сразу же решил от себя отогнать. Через силу я оторвался от доски с фотографиями и ещё раз обвёл взглядом кабинет. Почти половина пространства была заставлена коробками с чем-то, на полках шкафов царил хаос, но это всё придавало атмосферу творческого беспорядка, также, как у Коли в комнате. Я пошёл к его столу, чтобы положить флэшку и уже уйти.

Но в кабинете фотографа было много разного оборудования: кроме камеры, штатива и света тут также были гитары и даже синтезатор, и всё это оборудование имело провода, которые переплетались между собой. Именно в них из-за своей невнимательности я запутался ногой, споткнулся и полетел. Я приземлился, кое-как не снеся всё со стола, и уткнулся носом в куртку Вадима Денисовича, которая висела на крючке на стене. На автомате и от лёгкого испуга, я резко вдохнул носом и сразу поморщился от сладкого запаха, исходящего от его куртки. Этот запах был сладким, и я не мог его с чем-то сравнить, разве что с сиренью.

Нужно срочно уходить отсюда, иначе, если фотограф сейчас зайдёт, то застанет меня в положении, которое будет нелегко объяснить. Я подошёл к зеркалу в пол с золотой узорной рамой, которое стояло напротив двери, поправил волосы и вышел оттуда.

Дома тётя пыталась приготовить пирог с рыбой, но у неё ничего не получалось, и она нервная бегала по квартире. Я решил, что лучше её не беспокоить, и, кинув рюкзак в комнате, без лишних разговоров пошёл в гараж.

Я жил ближе всего к нему, поэтому пришёл первым. На полках стояли наши вещи, всё осталось прежним, также и растения Насти, которые за несколько месяцев подросли. Несмотря на то, что мы с ребятами не общались и не пересекались, мы всё равно иногда заходили в гараж и поливали, удобряли её растения. Иногда, когда я приходил сюда, чтобы их полить, я видел, что земля влажная: значит, кто-то до меня уже здесь всё полил, и я уходил домой или на работу. Предсмертная записка Насти всё также лежала под горшком с горохом. Вообще, зачем она его посадила? Никто из нас его не любил, для меня это вообще, как будто пюре из картошки в оболочке, после которого ещё и пучит. Я прошёлся по гаражу, оглядывая всё, что было в нём. Диски групп, которые уже покрылись слоем пыли, как и музыкальный центр, гитара Коли в чехле, которую он хранил за диваном и доставал только на школьные концерты, плакаты групп, которые висели на неаккуратно и криво отрезанных кусках скотча.

Когда я тряпочкой заботливо вытирал пыль со стопок дисков и кассет, дверь с ужасным скрипом и шумом открылась, от чего я вскрикнул и от испуга чуть не рухнул, снеся собой все эти горы. В дверях, как я увидел через зеркало, висевшее на стене, стоял Саша, который испугался не меньше моего.

— Какой ты шуганный, - посмеиваясь, сказал Саша.

Он сел на диванчик, я откинул тряпку в сторону и плюхнулся рядом с ним. За эти четыре месяца я не очень часто с ним общался. Можно сказать, мы разделились на пары: я чаще общался с Антоном, а Саша с Колей. За всё это время ни Антон, ни Коля не то, что не перекидывались парой слов, они, кажется, вообще не пересекались. Мы все вместе здесь пересеклись лишь раз, и это закончилось дракой между Колей и Антоном. После того нервного срыва Коли, мне кажется, он говорил больше на эмоциях, чем то, что в его голове, но сейчас ко мне закрадываются мысли, что всё, что он тогда мне сказал — правда и то, что было у него на душе. Насчёт Антона я ничего сказать не могу, возможно, он тоже недолюбливает Колю или просто чувствует неприязнь от него и решил, что лучше к нему не подходить и не навязываться.

Поэтому с Сашей я достаточно долго не общался. Сейчас я чувствую себя примерно так, как тогда в сентябре с Антоном: мы, вроде друзья, но общение уже так легко не клеится, нас от «близких друзей» откинуло до «приятелей».

— Как ты вообще эти четыре месяца был? – вдруг спросил Саша.

Я сидел боком и поднял голову на него. Саша смотрел на меня всё также тепло, как и раньше, отчего мне стало легче на душе, и я стал вести себя раскованнее.

— Неплохо, начал пытаться фотографировать, а так всё как и обычно, всё нормально и у меня, и у тёти.

— Ну хорошо, а как твоё здоровье? Я просто беспокоился, ты говорил, у тебя какие-то проблемы со здоровьем, что тебе даже Евгения Николаевна давала что-то, мазь или... – он нахмурился, пытаясь вспомнить, что же именно мне дала Евгения Николаевна.

— Чай.

— А, да, чай! – он положил мне руку на плечо и выглядел достаточно напугано. – Прости, пожалуйста, я правда забыл, четыре месяца прошло, как-никак.

— Ничего, я понимаю, – я положил свою ладонь на его, что лежала у меня на плече. – Я сам не придаю этому сильного значения.

— Как? – Саша округлил глаза, кажется, он беспокоится за меня больше, чем я сам о себе. – Ты же понимаешь, что это — твоё здоровье? Самая важная вещь в твоей жизни! Давай я с тобой пойду к врачу, если ты не хочешь напрягать тётю Юлю?

— Всё достаточно неплохо, я пью чай, он более-менее меня успокаивает, так что не волнуйся.

— Ну хорошо, смотри мне, – он вытащил свою ладонь из-под моей, натянул тот браслет, который он подарил мне в сентябре и который был на моей руке в данный момент, и отпустил его, а чёрные жемчужины ударились о моё запястье.

— Сам ты как?

— Тоже неплохо, как всегда пытаюсь вытянуть оценки на «отлично». В отличие от тебя, со здоровьем всё хорошо, – Саша как-то горько улыбнулся и хлопнул меня по спине.

Дверь открылась, мы с Сашей одновременно повернули головы в её сторону и увидели заходящего Антона.

— Вас двое? – он обстучал ноги о коврик. – А где Коля?

— Он ещё не пришёл.

— Мда...

Антон прошёл мимо нас и начал копаться в стопках с дисками, которые я недавно протирал. Недолго покопавшись и перебрав несколько дисков, он подошёл к музыкальному центру, сел на корточки и вставил один в дисковод. В гараже заиграла музыка из «Ходячего Замка», я помнил этот диск, после этой композиции должны быть Чайковский и Римский-Корсаков.

— Это что?

— Мы же культурно отдыхаем, – он сел напротив нас на пуфик.

Как только он уселся, дверь снова открылась, и внутрь ворвался Коля. Он большими и бодрыми шагами подошёл к столу и с грохотом поставил на стол бутылку. Мы втроём посмотрели на него, он же сделал шаг назад и, представляя своё очередное пойло, указал на него рукой.

— Моё!

— Ты туда нассал? – ехидно поинтересовался Антон.

Коля молча снял пальто и начал им бить Антона.

Как оказалось, это новая медовуха с дыней, которую сделал Коля. Я, конечно, не знаю, что у него в голове и после всех событий даже предположить не могу, но, кажется, ему стал немного легче. Настя была действительно важна ему, ближе нас всех троих. Она могла его понять и успокоить, как она успокаивала нас. В отличии от неё, никто из нас не может так проникнуться чужой проблемой, так сопереживать и не умеет найти правильные слова. Сейчас меня радует то, как Коля снова потихоньку оживает и отходит от трагедии. После смерти Насти он две недели не ходил в школу, несколько раз удалял и восстанавливал свои странички в соцсетях, когда он вернулся, то я аж подскочил на стуле: он был похож на приведение, под глазами синяки и огромные мешки, кожа бледная, а на ней мелкие прыщики, которых у него не было с класса пятого. Коля изменил свой стиль — перестал носить всё вырвиглазное и начал одеваться, как он сам охарактеризовал свой новый стиль, как в тёмной академии.

До семи вечера мы болтали и, как оказалось, нам было, о чём. Не только меня одного беспокоила проблема с нашим общением. Мы договорились поддерживать друг друга, выносить свои проблемы и пытаться помочь или поддержать. Если раньше нас было пятеро, но один временно был отдельно, и мы просто не могли разобраться в наших взаимоотношениях, начать разговор, то сейчас нас только четверо. Теперь остались только мы у друг друга, теперь нас действительно осталось четверо.

Домой я вернулся в полвосьмого. В отличие от того, когда я приходил класть вещи, запах, который витал в воздухе сейчас, не был странным и принадлежал чему-то не по сути съедобному, а по вкусу съедобному.

— Тёть, я дома! – я снял браслет и кинул его в карман куртки, которую повесил на крючок рядом с каким-то незнакомым мне пальто.

Это странно, такого у тёти не было. У галошницы мне сразу бросились в глаза неизвестные мужские туфли, которые блестели от света лампочки в прихожей. Какой-то непонятный мужик припёрся к нам в дом?

Я с недовольным лицом помчался на кухню и, когда зашёл туда, чуть не обронил челюсть от удивления.

— А я и не слышала, как ты зашёл, – тётя сидела за столом и держала в руках чашку чая.

— Мой золотой, где ты был?

Тётя и Пётр Аркадьевич, который был в фартуке, сидели на нашей кухне за столом и пили чай с разрезанным пирогом. Рыбным пирогом, который сегодня всё пыталась испечь тётя.

— Я хотел тебя позвать сегодня на рыбалку, - Пётр Аркадьевич поправил очки, - но тебя не было, зато была твоя тётя. Как оказалось, Юлии нужна была помощь с приготовлением пирога.

— Да, Вы вовремя пришли, если бы ещё пять минут, я бы выкинула этот противень в окно.

— Всегда рад помочь.

Они выглядели как какие-то карикатурные персонажи: вытянутая тётя и приземистый Пётр Аркадьевич, но из-за этого смотрелись мило. Я всё сразу просёк, и по лицу тёти, хоть, может, она и сама ничего не признает, мне стало понятно.

— Я пойду к себе, если что — зовите.

— Куда?! Уверен, ты в лучшем случае поел в школе, да и то, наверно, перебился какой-нибудь ерундой, – Пётр Аркадьевич встал из-за стола и полез на полку за чашкой, видимо, для меня. – Я как раз принёс с собой тот чай, который поможет тебе успокоить нервы и расслабиться, как раз самое то после школы, – он тепло улыбнулся мне.

— Да, – тётя удивлённо вскинула брови и улыбнулась. – Сбежать от моей стряпни захотел?

Видимо, она была удивлена почти также сильно, как и я. Во-первых, я и не думал, что тётя и Пётр Аркадьевич ещё когда-нибудь пересекутся, что уже говорить об общении — они же совершенно разные! А, во-вторых, я и подумать не мог, что потенциальный хахаль... нет, так про Петра Аркадьевича, в отличие от прошлых, с кем связывалась тётя, сказать нельзя. Её потенциальный ухажёр сам предложит мне остаться с ними вместе. Обычно её хахали выгоняли меня и говорили погулять где-нибудь, на этой почве тётя часто с ними ссорилась и я, можно сказать, загубил чуть ли не половину её отношений. Она раньше встречалась с «плохими парнями», с байкерами, потому что это были люди из её окружения, с возрастом мужчины стали пообычнее, но большинство осталось такими же грубыми и были детоненавистниками. Так что я очень удивился, увидев тётю, распивающую чай с Петром Аркадьевичем, который ещё сам заставил меня ужинать с ними.

Я, чувствуя максимальную неловкость, сел на своё место. Пётр Аркадьевич поставил передо мной чашку и ушёл в коридор.

— И что ты думаешь о нём? – шёпотом спросил я у тёти, которая поставила передо мной тарелку и клала в неё два куска пирога.

-—Думаю, что он прав, что ты не ел нихрена. Хочешь испортить желудок? – я лукаво улыбнулся, и тётя, заметив мою улыбку, дала мне лёгкий подзатыльник, после которого мы оба тихо посмеялись.

В другой комнате зазвонил домашний телефон, и тётя вышла из кухни. Поэтому, когда Пётр Аркадьевич зашёл с пакетиком чая, который, он, видимо, достал из своей сумки в прихожей, я был один за столом. Он кинул пакетик мне в чашку и залил чайником, который стоял на плите.

— Это тот же чай, что был, когда я у Вас собирал шкаф?

— Нет, это другой, но некоторые ингредиенты как в том.

Несколько раз помакав пакетик в кипяток, я подул на получившийся чай и попробовал его. И вдруг я закашлялся. Пётр Аркадьевич сразу обеспокоенно положил руку мне на спину.

— Что случилось? Язык обжёг?

— Вкус просто...

Нет, стоп, дело было не во вкусе. Как и в прошлый раз тело изнутри обдало жаром, и я почувствовал, как кровь начала бурлить, но теперь это было с такой силой и так неприятно, что кровь как будто начала выходить через горло, и я залился кашлем.

— Хотя не вкус, просто ощущения... кхе-кхе... – я поднёс кулак ко рту, – даже не знаю...

Пётр Аркадьевич нахмурился и дотронулся тыльной стороной ладони до моего лба, на котором выступили капельки холодного пота. Он прищурился и оглядел меня, как вдруг тяжело вздохнул.

— Прости, просто такое сильно прогревающее действие у него, – он сел прямо и подлил кипятка в свою чашку. – Пей до конца.

— А вы не пытаетесь меня убить? – я усмехнулся.

— Если бы я хотел это сделать, твоё тело бы уже искали служебные собаки, но благо для себя я начитался достаточно детективов и хорошо учился в меде, чтобы они его не нашли.

Я от такого заявления чуть не подавился чаем, который и так с трудом лез мне в горло, в то время, как Пётр Аркадьевич спокойно отпивал из своей чашки свой чай. Видимо, они с Сергеем не просто приятели с универа или школы, а коллеги. Мне даже не хотелось думать о том, что этот милый дядечка мог делать, работая вместе с Сергеем.

— Извините, это по работе было, – в кухню зашла тётя и села на своё место. – Ну что, приятного всем аппетита!