Глава 3

День действительно был погожий. Уже примелькавшиеся глазу пейзажи казались сегодня особенно яркими, будто нарисованные маслом: мазки глубокого синего неба, переходящие в дымчато-фиолетовые горы на горизонте, встречались с изумрудными лугами. Солнце заливало светом всю округу, а ветер гнал по воздуху крупные облака, похожие на комья сладкой ваты. Чонджа шла рядом с Феликсом, наблюдая за тем, как лучи солнца играют бликами на его светлых волосах, которые ему периодически приходилось зачесывать назад. Через плечо у него была перекинута потертая сумка, откуда он иногда выуживал письма, предназначавшиеся для жителей деревни. Они обходили разделенные полями участки, иногда поддаваясь уговорам жителей и заглядывая в гости. В каждом доме Феликса встречали с большой радостью, и львиная доля ее перепадала Чонджа, которую заставляло краснеть то, что зачастую ее принимали за возлюбленную юноши, находя в этом повод для добродушных подтруниваний. Видя, какое впечатление это производит на девушку, Феликс выручал ее, но не всякий раз — порой его и самого забавляло то, как она смущается, и он начинал разыгрывать роль жениха к еще большему смущению девушки. Часы пролетели незаметно. Оказалось, что деревня все-таки больше, чем представлялось, поэтому на все про все у них ушел без малого целый день, и лишь вечером они наконец закончили. Чувствуя легкую усталость в ногах, Чонджа, однако, чувствовала небывалую легкость на сердце. Покой и умиротворение наполняли ее душу, и ей казалось, что нет на свете места лучше и что не было в ее жизни дня счастливее, чем сегодняшний. — Чему улыбаешься? — спросил Феликс. Он уже давно молча с интересом наблюдал за девушкой, которая шла с безмятежной улыбкой на губах, подставляя лицо закатному солнцу. — Всему, — призналась Чонджа. — Даже мне? — пошутил он. — Конечно, — честно ответила девушка. — Тебе особенно. — За что? Она пожала плечами. Ей казалось, что есть вещи, которые не нуждаются в объяснении. Как не хватит слов, чтобы описать высоту неба или глубину океана, так и непостижимы волнения души, проживаемые человеком, для другого, сколь чутким ни было бы его восприятие. И все-таки что-то в этот момент вновь дрогнуло в безмятежной душе Феликса, не знавшего до сегодняшнего дня ничего, кроме прелестей голубого неба, да зеленых лугов. Что-то похожее на смятение, рожденное из прикосновения к чему-то большому, попирающему законы того, к чему он привык. Присмотрись Чонджа повнимательнее, она бы поразилась тени, что легла на лицо лучезарного юноши, и что достигнутая ею с таким трудом безмятежность оказала ровно противоположное влияние на Феликса. Но ее внимание было рассеяно, и она ничего не заметила, а парень, тряхнув головой, сбросил оцепенение. — Знаешь, что сделает день еще лучше? — спросил он. — Что? — Давай за мной. Взяв девушку под руку, Феликс свернул влево, утягивая ее за собой. Они шли до тех пор, пока перед ними не возвысился высокий крутой холм, на который они начали выбираться. — А что там такое? — полюбопытствовала девушка. — Увидишь, — загадочно произнес парень. Оступившись, она слегка покачнулась, но рука Феликса надежно уберегла ее от падения, и они завершили подъем в целости и сохранности. Глядя на открывшуюся перед ней картину, Чонджа не поверила своим глазам. Сперва ей показалось, будто солнце расплавилось и растеклось по земле, образовав сияющее озеро. Но присмотревшись, она различила в этом озере цветы — сотни, а то и тысячи цветов, которые пылали желтым заревом. Даже небо — и то окрасилось кремово-желтым в лучах закатного солнца, которое то вглядывалось, то снова появлялось за фиолетовыми облаками. — Нравится? — спросил Феликс, с довольным видом наблюдая за ее изумленным лицом. — Что это? — на выдохе произнесла девушка, пораженная невиданной предел красотой. — Это рапсовое поле. Красиво, да? — Очень. Простого «красиво» было недостаточно, чтобы описать то восхищение, которое испытала Чонджа. Быть может, увидев пару таких цветков, она бы даже не обратила на них внимание, то масштаб полностью захватил ее воображение. Глядя на все это, она ощущала себя одновременно несоизмеримо маленькой, но в то же время, возвышаясь, как будто могла удержать все на ладони. Феликс тоже смотрел на поле — но не напрямую, а на то, что отражалось в глазах этой молчаливой загадочной девушки. И вновь внутри поднималась волна тоски и сочувствия: он видел совсем юную невинную душу — похожую на все прочие, о которых раньше ему не приходилось думать. И ему, столь далекому от всего этого, внезапно захотелось узнать обо всем, что с ней было и что будет, словно это знание приблизило бы его к пониманию, что в ней такого простого и особенного. И вновь он попытался выбросить эти мысли из головы. — Давай кто первый спустится, — предложил он и легким движением руки стянул с ее головы соломенную шляпу. — Эй! — возмутилась она. — Что за детские игры? Феликс улыбнулся. — Если догонишь, то расскажу секрет. — Какой секрет? — Догони и узнаешь. Не дожидаясь ее согласия, парень что есть мочи припустил вниз. Чонджа, не став терять драгоценные секунды на раздумья, бросилась следом. Подол ее белой юбки пузырился на ветру, и она изо всех сил старалась не запутаться в собственных ногах. Несколько раз она почти дотягивалась до спины Феликса, который будто нарочно, дразнясь, замедлялся — то тут же со смехом вновь увеличивал расстояние между ними. Чонджа и самой хотелось смеяться, но вместо это она успевала лишь судорожно хватать воздух, выплевывая изо рта разметавшиеся ветром волосы. Лишь почти у самого подножья она наконец настигла юношу резким толчком, который стоил ей равновесия: в результате они оба кубарем покатились вниз, путаясь в конечностях. В конце концов мир перестал вращаться, и Чонджа оказалась зажата между придавленными ее спиной цветами и нависшим сверху Феликсом, который тревожно рассматривал ее лицо. — Ты не ушиблась? — обеспокоенно спросил он. — Я догнала тебя, — вместо ответа сообщила она. — Что за секрет? Как только стало понятно, что с ней все в порядке, парень тут же поспешил откатиться в сторону, чтобы не смущать ее. Пристроившись на боку рядом, он положил руку под голову. — Нет никакого секрета, — признался он. — Я пошутил. Девушка повернула к нему голову и недовольно нахмурила брови. — Это не очень-то честно, — заметила она. Феликс вытянул руку, чтобы убрать с ее лица волосы. — Есть такое, — легко согласился он. — Ты так легко признаешься в том, что ты обманщик? — усмехнулась Чонджа. На этот раз от нее не укрылись изменения, которые произошли с лицом парня. Правда, она расценила это несколько иначе. — Ты обиделся? Он отрицательно покачал головой, после чего перекатился на спину и заложил руки под голову. Закрыв глаза, парень глубоко вздохнул. Чонджа последовала его примеру и втянула в себя цветочный медовый запах. Они погрузились в приятное молчание. Чонджа не заметила, как задремала, но когда в следующий раз открыла глаза, то Феликс уже сидел, глядя на заходящее солнце — оно вот-вот должно было скрыться за горизонтом. — Я уснула? — удивилась она, поднимаясь следом. — Минут на пятнадцать, — ответил он. — Прости, в последнее время меня часто клонит в сон, — призналась девушка. — Так обычно и бывает. — Что? Феликс посмотрел на нее и улыбнулся какой-то невеселой, но ласковой улыбкой. — Держи, это тебе. Он протянул ей нечто, отдаленно напоминающее венок — очень кривой и местами нескладный, но Чонджа все равно нашла его весьма милым. Она попыталась приладить его у себя на голове так, чтобы тот не рассыпался раньше времени. — Получилось не очень, — критично отозвался о своей работе парень. — А мне нравится. Он отвернулся, пряча очередную улыбку, а Чонджа засмотрелась на его профиль. Идеально прямая линия носа, четко очерченные губы сердечком, острый подбородок — Феликс подходил под определение «красавчик», и Чонджа понимала, что, если бы они встретились при других обстоятельствах, он бы не обратил внимания на такую, как она. Да и сама Чонджа наверняка прошла бы мимо него, уставшая после очередного рабочего дня на фабрике. В ее жизни просто не было времени для романов и любви, но она никогда об этом не жалела — до сегодняшнего дня. Будто почувствовав ее слабость, в разморенное сознание девушки воровато прокралась мысль: «А если бы я могла остаться здесь навсегда...» — Тебе нужно уехать. Голос Феликса прорезал тишину так стремительно и беспощадно, что Чонджа ощутила лезвие, мелькнувшее в воздухе, разделившее историю на «до» и «после». — Прости? — переспросила она. — Тебе нужно сесть на поезд. Тот, что идет дальше, — пояснил Феликс, и девушка впервые услышала, что его голос может звучать так серьезно. Убедившись, что она не ослышалась, девушка опустила глаза. — Я говорила, что не могу, — тихо ответила она. — Я должна вернуться к брату... — Я знаю, Чонджа, — перебил ее Феликс. — Но тебе правда нужно ехать дальше. До этого момента девушка ни разу не слышала этого от Феликса. Она привыкла к тому, что так с ней разговаривает госпожа Пак, но чтобы Феликс... Неужели он тоже гонит ее прочь? А ведь ей почему-то казалось, что он на ее стороне. Невесть откуда взявшийся ветер вызвал волну мурашек, пробежавшуюся вдоль позвоночника. Сладкий запах цветов внезапно стал удушливым, а тени расползались по земле, точно длинные цепкие когти. Чонджа изо всех сил начала бороться с подступающей к горлу обидой. Кроме того, ее стал душить стыд, ведь она всерьез позволила себе мечтать о том, чтобы остаться здесь, тогда как ее младший брат нуждался в ней — и она уже знала, что не сможет себе этого простить. — Здесь нечего обсуждать: я вернусь обратно, — наконец твердо сказала девушка. — Но ты должна уехать, — настаивал он. — Я не могу, — упрямо повторила она. — Ты не понимаешь... — начал было парень. — Нет, это вы не понимаете! — внезапно воскликнула она, потеряв терпение. — Вы ничего не знаете ни обо мне, ни о моей семье! Вы живете здесь в тишине и покое, не замечая, что происходит за пределами вашей размеренной сельской жизни. А там война, Феликс! Настоящая война, в которой умирают люди! Грозное слово повисло в воздухе. Слово, о значении которого обласканная солнцем и небом Чонджа начала забывать — как начала она забывать о грозовых тучах, пережитых ею трудностях и лице своего любимого брата. И понимание того, что последнее стирается из ее памяти, было страшнее всего. Феликс был поражен вспышкой гнева девушки. Он не знал, что сказать, поэтому лишь молча смотрел на нее. Чонджа же, выплеснув подавляемый все это время страх перед реальностью, обессилено опустила плечи. Они снова молчали, но теперь тишина была иного рода. Солнце окончательно скрылось, и сумерки торопливо накрывали их полупрозрачным темным покрывалом. Цветы потухли, и мир разом лишился своих красок. Чонджа поняла, что лучшего момента не будет. — Мои родители были бедными людьми, но мы жили счастливо, — едва слышно начала она слабым голосом. — А потом родился мой брат Джуни, и мама тяжело заболела. Много лет отец тянул все на себе, но когда стало понятно, что его заберут... Все наши родственники, которые могли бы нас приютить, остались на юге. Но отец не мог нас оставить, особенно после того, как умерла мама. Слова сами собой соскакивали с ее губ — прежде она рассказывала свою историю лишь одному человеку, но это было давно. — Мы бежали на юг, — продолжила вспоминать она. — Это было страшно: сотни людей, обстрелы, страх и смерть на каждом шагу. Мне было шестнадцать, Джуни — восемь. Отец... Отца расстреляли почти сразу, и мы с братом попали в лагерь для беженцев. Это место было ужасно: мы спали на полу под навесом, у нас почти не было еды, и эти постоянные эпидемии... Каждую ночь я просыпалась в страхе, что Джуни может заболеть: слушала его дыхание, осматривала кожу в поисках сыпи — и лишь потом засыпала снова. Чонджа перевела дух: запертые под замок болезненные воспоминания нахлынули с новой силой. — Я была уже достаточно взрослой, чтобы работать. Девушки моего возраста были очень уязвимы, но мне повезло — я попала прислугой в богатый дом. Хозяева оказались хорошими людьми, и у них была дочь — того же возраста, что и я. Она стала мне подругой. На ее лице промелькнула печальная улыбка. — Я могла обеспечивать себя и брата, но не могла забрать его из лагеря. Тогда моя подруга попросила родителей отыскать наших родственников. Я не верила, что это возможно, но они нашлись. Я написала им, и они согласились на время забрать Джуни. Не знаю, как удалось его вытащить — думаю, мои работодатели дали в конце концов взятку, поскольку иначе детей так просто не отпускали. Феликс ничего не говорил, но она знала, что он внимательно слушает. — Я отправила Джуни к родственникам, а сама осталась. По-прежнему прибиралась в доме, пошла работать на фабрику. А потом... А потом эта ужасная бомбежка, в которой погибли моя подруга и ее родители, — голос Чонджа дрогнул, а на глаза навернулись слезы. Эту часть истории она рассказывала впервые. — Когда я очнулась после взрыва, то поняла, что должна ехать к брату. Я взяла чужие документы, одежду, купила билет на поезд... И вот я здесь. Окончив свою историю, девушка смахнула с глаз слезы. Несмотря на то, что последние пережитые ею события произошли недавно, они казались ей такими далекими — будто все это было в прошлой жизни. Даже боль от потери подруги больше не резала ее по сердцу — то лишь тоскливо сжималось в груди. Феликс пытался уложить в голове все услышанное. Вопреки всему, он не был удивлен — напротив, он как будто получил подтверждение тому, что давно чувствовал. Все декорации, в которых он существовал до этого момента, начали рушиться, когда он прикоснулся к чему-то настоящему — и этим настоящим оказалась девушка, которую он встретил на перроне. Парень долго молчал, а меж тем лишенная солнца земля остывала, и от этого холода начинала стыть кровь. Девушка поежилась, обнимая себя руками за плечи. Она хотела и в то же самое время не хотела, чтобы Феликс что-то говорил — все самое важное она сказала сама. В конце концов она поняла, что не ждет от него никакого ответа. — Мы можем вернуться домой? — попросила она. Феликс кивнул и молча встал, протягивая ей руку. Его лицо было задумчиво, когда он все-таки сказал: — Ты сказала, что документы чужие... Получается, Хон Чонджа — это... — ...Имя моей подруги, — закончила девушка. — На самом деле меня зовут Ким Енхи. — Ким Енхи... — повторил Феликс. — Я рад знакомству с тобой, Енхи. Он попытался улыбнуться, но эта улыбка была уже не та, которой он встретил Хон Чонджа.