Глава десятая. О верных друзьях

Опять в голове рой — мысли-мушки мельтешили, щекотали изнутри своими крылышками мерзкими, жужжали протяжно, тихо, назойливо. Нашёптывали, как давным-давно: «Помнишь, что было? Вспоминай, вспоминай, Болотная Ведьма, коли совсем позабылась...»

Да даже если и пыталась — не забылась. Если заговаривала себе зубы — не вспоминай! Исполняй, что бабуля говорила, исполняй! Не думай! — заговорённое всплывало во снах жутких. Из плотного тумана с ласковой, но будто ненастоящей улыбкой выходила она — и растворялась в белизне, прежде чем её коснётся рука. Говорила она и говорила много: какой Болотная Ведьма должна быть, кто она, зачем она существует. Как будто эти слова позабыты, но они здесь — вот здесь — никуда не исчезли, каждый день, как рой назойливых мух над болотцем густым, собирались, шептали: «Нет, ты не такая, старайся больше, за ошибки не прощают, один неверный шаг — и ступишь с пути, потеряешься в лесу дремучем и страшном, нет тебе оттуда выхода...»

Это не зеркало. Это осколок. И он принадлежал когда-то ей.

Осока отгоняла мысли руками, трясла головой, пока наваждение не пропадёт. Преследовали они её, как звери чудесные в лесу, поджидают за каждым деревом, готовы сцапать за каждый неверный шаг. Болотная Ведьма не ошибается, Болотная Ведьма не ступает с пути, Болотная Ведьма...

Вдруг услышала Осока дверной скрип. Разнёсся он по стенам ударил в уши, тут же прижавшиеся к голове. Мысли отступили. Но ненадолго.

Они придут. Скоро.

Встала Осока с колен. Долго ли она здесь находилась? В коморке тихой и пыльной. Вдохнув, Осока чихнула: защекотало в носу. Давно же сюда никто не заходил...

Сквозь тьму разглядела она свет, струящийся из-под каменной стены. Проведя у той рукой, Осока ощутила прилив силушки: осколок потеплел, а стена начала подниматься.

Свет ослепил Осоку, но она всё равно сделала шаг вперёд. Когда взор прояснился, услышала она громкое:

— Осока! Ты слышишь меня?! Осока!

Очнувшись, она вскинула голову и оглядела, где находилась. Дыхание засвистело в груди. То была точно не коморка! А подземелье, в котором, наверное, целый дворец поместился бы. Округлый, точно яичная скорлупка изнутри, потолок, изображал извивающегося дракона красного, что головой указывал на престол, искрящийся в красном свете чешуек дракона.

А под потолком — искусные ходы, с тупиками и перекрёстками, точно созданные, чтобы запутать. И те ходы не были пусты. Кое-где лежали кости, усыпанные горами золота. За поворотом — из камня вытесанные изваянья-воины в доспехах диковинных, пластинчатых, с горящими глазами-самоцветами. А рядом — плиты с буквами-чёрточками, отдалённо похожими на те, какими покрыт город на поверхности.

Между потолком и полом, на небольших выступах стояли Златоуст, Бажена и Солнцеслава. Златоустов оклик услышала Осока и замерла: и что отвечать? Она вспомнила, что в страхе побежала вперёд, и подземелье схватило её, обеими руками, и заперло во тьме. Ничего не объяснила, придётся ли теперь?..

— Осока, всё хорошо? Ответь, прошу! — пытался перекричать эхо от потолка Златоуст, но Осока лишь вжалась в стенку, что за ней запахнулась.

— Да не слышит она, Златоуст! Её, видно, чем-то ударило, когда двери за ней закрылись! — отвечала Бажена, что стояла к нему ближе всех. — И вообще, мне не нравится это место... Сейчас свалюсь, Матушка!

— Не бойся! — воскликнула вдруг Солнцеслава, и Осока обернулась к ней: она же была совсем близко, по левую руку. — Тут под ногами — твёрдый пол! Просто невидимый!

И выскочила — у Осоки сердце подскочило, — и выстояла Солнцеслава, заплясала гордо, хвостом завиляла на... воздухе. Смотришь на неё и дивишься — как ей удаётся быть такой беспечной и такой удачливой?

Тут же выпрыгнула и Бажена, походила и выдохнула:

— А я уж думала, меня не выдержит!

— Осока!

Закрыла она глаза: не хотела смотреть. Только услышала глухие шаги, быстрые, стремительные. Вжалась в стенку: нет, она не сможет, не выдержит, сердце остановится!..

Сильные руки обхватили её, и она дрогнула. Матушка... Почему это тепло так близко и так далеко?

— Осока, я так волновался... Зачем ты убежала тогда от нас? Без объяснений, без всего...

— Злат... Не хочу тебя обидеть, но, мне кажется, тут что-то не так.

Баженовы слова ранили только больше. Да, не так! Златоуст не хотел бы, чтобы Осока закрывала глаза. Но она не могла, не могла этого видеть.

— Осока... Открой глаза, — пролепетал Златоуст. — Ты же не плачешь? Осока, всё хорошо...

Выдохнув, Осока, справившись с застывшим в горле страхом, открыла глаза.

Его глаза... Такие зелёные... и голубые... точно болотце, переходящее в озеро.

Как тогда, впервые, в Звёздграде. Он хочет помочь. Разве помощь — это плохо?..

Для Болотной Ведьмы — да.

— Я потом всё расскажу, — старалась говорить Осока так спокойно, как могла. — Сейчас не время стоять на месте.

— Ты права, — сказал Златоуст, помешкав. — Но... обещай, что расскажешь правду. На этот раз — всю.

— Я... постараюсь, — увильнула взором Осока.

Вдруг совсем рядом появилась и Солнцеслава, сердито поджавшая губы, усики-палочки стояли торчком.

— Осока! Пойми, мы тебе зла не желаем. Мы на твоей стороне и заслуживаем правду!

С другой стороны высунулась Бажена, но сжалась скромно, даже со своими телесами выглядя стеснённее Солнцеславы.

— Осока... Ты нас спасла. Какой бы ни была правда, она спасла нам жизни. Мы примем её.

Если бы они знали... Осока вздохнула.

— Обещаю рассказать всем. И Луну, который нас ждёт.

Припомнив о нём, все тут же расступились. Златоуст, отвернувшись, вскинул взор к потолку и проследил что-то взглядом.

— Я заметил, что верный путь по этим ходам прокладывает дракон, — указал он пальцем на чудовище. — Если идти по рисунку, можно попасть точно к осколку.

— Хорошо! Значит, надо провести по нему Луна, я попытаюсь докричаться сквозь пол! — заявила Солнцеслава и было уже открыла рот, но Осока её прервала:

— Не получится. Это чудесная стена. Её можно открыть, только если уметь развеивать эти заклинания, либо если эта стена зачарована и требует иного способа открытия.

— Учитывая ту историю с братьями-царевичами... Я понял, что наши выступы стоят ровно рядом с испытаниями, которые кроются в ходах, — продолжал Златоуст. — Если мы все встанем на нужный выступ, то легко проведём Луна по ходам.

— А... Какие нужные? — почесала голову Бажена. — Наверное, я бы могла помочь с теми воинами в камне! Они только и ждут, чтобы ожить, я уверена.

— А я — с теми, что на другой стороне! — подметила Солнцеслава. — Один мой крик — и они лягут!

— На мне — ловушки. Я чувствую под ними замершие чудеса... Сдаётся мне, что они взрываются, если на них встать, — взялся за второе испытание Златоуст. — А на тебе, Осока, осколок. Уговор? Ты с ними справляешься получше нас всех.

— Хорошо...

Вдруг скрип донёсся издалека. Чуткие зверолюдские уши его тут же услышали.

Послышались шаги. В гулкой тишине они раздавались чётко — Осока мигом на них обернулась. А вот и Лун! Вышел из распахнувшихся дверей, так и ждущих его прибытия. Он, маленький и напуганный, сгорбился и шёл с кинжалом в вытянутой руке, точно врага за каждым углом ждал. С ужасом заметила Осока на его лице и руках тонкие ранки и цветастые синяки. Что же с ним делали в плену императорском?! Будто камнями закидали или чего похуже...

Судя по всему, Осоку и других он не увидел: его взор пробежался по потолку, но не остановился на них. Кивнув друг другу, Златоуст, Бажена и Солнцеслава разбежались, Осока лишь немного помедлила и тоже кинулась к своему выступу. Выглядел Лун так похоже на... Осока опомнилась прежде, чем мысли успели её захватить.

Дальше ей оставалось только ждать. Смотреть и ждать мига, когда можно сорваться с места.

Надежда Осоку не подвела: Лун испытания проходил с достоинством. Сперва он осторожно ступил за стены и двигался тихо, осматриваясь и озираясь.

Воины появились вдруг — из ниоткуда. Они выросли из стен, похожие на грибы, растущие из древесного ствола. Бросились на Луна, но не тут-то было: Бажена с Солнцеславой уже приготовились помочь.

Хоть за одинокого Луна и переживало сердечко, сам он оказался отнюдь не беспомощным: юрким хвостом увиливал он от врагов, лёгкой рукой их путал. А сталкивались они лбами до того глупо, что Осока едва не засмеялась! Скакал он меж ними, точно танцевал, искусно и умело, словно всю жизнь только к этому мигу и готовился. Оружия воинов сверкали рядом с ним, но он их обходил и перепрыгивал, будто видел, где они будут в следующее мгновение.

Тогда-то и подготовились Бажена с Солнцеславой. Под ногами Луна затрещал околдованный Баженой камень, и неловкие воины попадали наземь, застряли в провалах, выбраться им не хватало умишка. Но Лун-молодец ловко застыл в уголке, удивлённо уставившись на раскиданных воинов. Когда их неожиданно снесло невидимой волной Солнцеславиной песни, Лун совсем опешил. Посмотрел он наверх и, хоть его взор и прошёлся по выступам, никого, видно, не заметил.

Но — даже если он не знает — подмога всегда будет рядом.

Лёгкая песнь подняла пылинки и повела Луна ветерком сквозь запутанные ходы. Улыбка озарила лицо Луна: всё-таки голосок Солнцеславы, ведущий его вперёд, не узнать невозможно.

Ведомый песней, добрался Лун до ловушек. Тут вступал в дело Златоуст: как только Ящер пытался вступить на плиты и ловушка было срабатывала, она вдруг подскакивала на месте и замирала. Напряглось лицо Златоуста, и Осока даже хихикнула в ладошку: он всегда выглядел презабавно, когда хмурился и щурился. А от мечущегося хвоста, как всегда, поднялись облака пыли! Так и провёл Златоуст Луна по ловушкам, а тот, ничего не понимая, вновь ринулся вперёд за Солнцеславиным голоском.

И вот Лун уже у осколка, совсем рядом. Задрожал выступ Осоки. Она схватилась за края, поджав хвост и уши. Неужели падает? У других тоже: вот и они схватились за края!

Миг — тронулся выступ. Свист, ветер. Но Осоку не унесло: выступ твёрдо приземлился, и, открыв глаза, она увидела, что очутилась почти что у Луна под боком, совсем рядом с осколком.

Сперва Осока помедлила, прошла вперёд. Огляделась — на подъёме, за сверкающей золотом лестницей, стоял престол, сиял на нём светом неземным осколок, такой заветный. Хотела было Осока Луна позвать, но поздно: он на шатающихся ногах уже шёл к престолу. Двинулась и Осока, но — вдруг! — Лун заторопился и оказался у осколка быстрее, чем она успела схватить его за руку.

И тело его... исчезло. Медленно, частичка за частичкой, палец за пальцем, чешуйка за чешуйкой — он растворился в воздухе. Но Осока всё ещё чувствовала его рядом. Он стал... Невидимой Чешуёй?

Тут же они погрузились в белый водоворот, вместе, Осока всё ещё держала Луна за руку и теперь нырнула с ним в чудеса, не боясь его потерять.

Вдруг ладонь растворилась, и Осока попыталась её схватить вновь, но не вышло. Заворотило-закрутило её в потоке чудес, а Луна — растворило меж пальцев. Хотела Осока дёрнуться, вырваться, вновь найти его, но не сумела: ей больше не принадлежало её тело, принадлежало оно Луновой голове, а где он сам — Осока могла только догадываться.

Вдруг её выбросило. Вытолкнуло с силой. Что-то её отторгнуло, будто она здесь чужая. Будто её не ждут.

Раскрыла Осока глаза, а под ней — дома, зверолюди и змеелюди мельтешат, свет горит. Город! Даже не один, а два: один золотистый, как звёзды, беспорядочный и бурлящий, второй — красный и шумящий, шелестящий, звенящий колокольчиками. Но были они оба так далеко, что казалось, будто Осока стояла на невероятно высокой колокольне или даже горе. Однако она лишь зависла в воздухе, рассматривая весь этот мир без неба и без края — земли будто были бесконечными и раскинулись во все стороны сразу.

Но, хоть мир и казался непомерным, она знала, куда стремиться. Меж городами пролегала дорожка — серая, невзрачная, но заметная, если приглядеться поближе. Что-то Осоке подсказывало, что Лун обязательно должен быть там.

Толкнув себя вниз, начала Осока падать. Точно тогда, в птичьем государстве... Тогда она могла расправить крылья и поймать воздух. Но сейчас ей оставалось не парить, а лишь падать.

Приземлившись, Осока осторожно пошла вперёд. Шаг за шагом по серой дороге.

Слева веяло холодом и запахом ели. Берские лица — с мохнатыми ушами, пушистыми хвостами, румяные и плотные — мерещились средь домов. Справа же окутывало теплом и каменной пылью. Резкие, чешуйчатые — эти лица мельтешили не меньше берских.

Но что было общего: с каким же презрением они смотрели на серую дорожку. И на Луна, что сидел на ней, свернувшись калачиком.

— Что ты здесь делаешь совсем один? — спросила Осока, подходя. Она старалась не соступать с дорожки, хоть иногда и казалось, что быстрее было бы сократить путь.

— Я?.. Я здесь родился... Наверное.

— Где — здесь? Это какое-то место? — переспросила Осока, становясь совсем рядом.

Он свернулся, как младенец. Одежда на его тонком теле висела клочками, а за ней виднелись выпирающие кости. Волосы спутались с чешуйками на щеках и укрыли собой лицо.

Понимая, что он вдруг поднял на неё глаза, она поторопилась присесть перед ним. Не хотелось казаться выше. Он же не убрал обёрнутого вокруг ног хвоста.

— Ты боишься меня? — склонила голову Осока, пытаясь вглядеться в его лицо.

— Но ты же берка... — он потупился на месте, волосы вновь опустились ему на щёки.

— Я здесь, с тобой. На твоей серой дорожке. Всё в порядке.

Как это неправильно звучало! Серая дорожка — это совсем как...

— В том смысле, что... — попыталась исправиться она, но не успела.

— Серая дорожка... Обо мне говорили, что я ступил на плохую дорожку, — отвернулся Лун. Точно то, что она и подумала.

— Кто говорил? Они? — указала налево Осока.

Ящер тоже туда посмотрел. Кивнул.

— Я не выбирал, кем рождаться.

Он опустил голову, уткнулся в колени.

Не туда Осока свернула... Нельзя позволять ему сворачиваться.

— Лун! Что ты видишь перед собой?

«Не смогла придумать ничего получше?» — пронеслось в голове. Осока закусила губу. Ответ Луна её отвлёк:

— Тебя. И Звёзград. И Кинсе Баолей.

Так вот, что это были за города! Хоть они и не были на себя похожи, но будто вбирали всё от собственных Родин.

— А что тебе в них нравится? Посмотри, приглядись.

Сработало! Он поднял глаза, осмотрелся.

— Наверное... Всё.

— Всё? — удивлённо переспросила Осока. — Прямо всё-всё?

— Да... — он нежно, любовно улыбнулся. — Зверолюди и змеелюди — за ними так увлекательно наблюдать. Такие разные, но все такие... занятные. А всё, что они творят — это же отражение них самих. Так любопытно.

— Тогда почему ты сидишь здесь? Может, выйдем, пройдёмся?

— Нет, я... Посижу тут, — пробурчал он, отводя взор.

— Неужели не хочешь увидеть, Лун?

— О, я хочу! Хочу это увидеть... Но ведь меня с-с-снова погонят. Я не хочу, чтобы меня гнали... Кидались камнями... Больно же...

Вдруг, из ниоткуда стали появляться зверолюди и змеелюди. Стекаться из улочек тёмных, из потаённых уголков больших городов.

Осока вскочила, оглядываясь. По обе стороны они остановились с камнями в ладонях и повскидывали руки.

Но она оказалась быстрее: подставилась под камень. Ещё один. И ещё один. Ей больно не было, ведь камни-то ненастоящие. Лун же, до которого камни долетали, вздрагивал.

— Почему они гонят меня?! Я так хочу быть рядом! Хочу, чтобы кто-то обнял меня, как родного! Почему я им не родной? Я же им ничего плохого не сделал!

— Лун, это не так! — кричала Осока, пытаясь ухватить все камни и бросаться ими в обидчиков, но получалось плохо. — У тебя есть родные! Как же семья?

— Они просто жалеют меня, дают еду и кров! Они не обязаны стоять за меня горой! Они не могут!

— Кто тебе такое сказал?!

— Я сам!

На миг Осока остановилась. Лун сжался сильнее, камни продолжали лететь, но она уже не могла их отлавливать.

Какой в этом смысл? Разве мир можно изменить?

Но Луна — его можно изменить.

— И ты уверен в том, что это правда? — опустилась перед ним на корточки Осока.

Её спина заслонила его от каменного дождя. Вдруг она поняла, что он был будто бы мельче обычного себя, ниже и худее.

— Да. Мама пыталась, но её тоже закидывали... Я с-с-сказал, что больше не нужно меня защищать. И она не защищает.

Сдалась? Какая же из неё тогда мать?

Но ведь не все могут сражаться. Кто-то слаб. А Лун лишь милосерден: он позволил самому дорогому зверолюду в своей жизни быть слабой. Ценой себя самого.

— Но это не означает, что никто не защитит. Что никто не обнимет, как родного.

— Я... Я не знаю, не понимаю...

— Лун, у тебя есть мы. Твои друзья. И мы всегда придём на помощь.

Мы? Как неожиданно вырвалось из её уст...

— Землёй дрожащей, песней сладкой или всполохами огня мы всегда будем рядом.

Подвинувшись, Осока обняла его. Его руки, такие тонкие... Совсем как её руки. Совсем такой же потерянный и слабый. Боящийся сойти с пути. Серой дорожки.

— Зачем же вам помогать такому, как я? — он всхлипнул. — Я супостат...

— Ты Лун. А Лун — наш друг. Нам не важно, Ящер ты или кто-либо ещё. Ты — это ты.

Больше Осока не увидела камней. Пальцы Луна опустились на её плечо.

— Но вы ведь не с-с-сможете... Не захотите... Вам нельзя стоять за меня против всех! Это неправильно и нес-с-справедливо!

— Правильно и справедливо, Лун. На то и нужны друзья. Чтобы стоять вместе против всего мира.

— Из-за меня одного?..

— Из-за тебя одного.

Он содрогался в плаче. Но это были светлые слёзы: опустив взор, Осока сквозь волосы увидела его улыбку.

— Я... наконец-то не один.

Города — могущественные и величественные — стали погружаться в туман. Рушилось сновидение, а с ним — заканчивался Избор.