Глава девятая. Об отчем крае

За окном рассветал новый день, и Лун наслаждался каждым лучиком солнца. Ещё несколькими восходами ранее он сбился со счёта, сколько же он пробыл в супостатском полоне.

Супостатском... Разве не его ли это родичи? Ящеры, как и он. Разве не должны они отнестись к нему, как к своему?

Ничего они не должны — знал Лун. Для них он преступил закон. Появился на свет не в том месте не в то время. Прожил жизнь непристойную, неправильную, «нетакую». И Лун это понимал, никого не обвинял, даже принимал правду сородичей.

Но иногда — к чему врать? Всё время! — он не мог удержаться от того, чтобы подобраться к окну и хоть краем глаза взглянуть, как живут они, другие Ящеры. Император был щедр и не стал томить Луна в темницах, а посадил его в небольшой, но уютной комнатушке. Правда, там были всего-то кровать, похожая больше на расстеленные на полу одеяла, подушка да низкий столик, но и этого хватало, чтобы хоть есть и спать с удобством.

Но целыми днями Лун предпочитал наблюдать за суетливым городом — туда и выходило его окно. Стена дворцовая была немного ниже его окна и позволяла разглядеть кипящие народом улочки. С раннего утреца дороги наполнялись топотом тысяч ног, стуком тяжёлых каблуков и пёстрыми голосами тысяч жителей. Ящеры-горожане совсем на Луна не походили: смуглые, то с разноцветными косами, то с соломенными шапками, похожими на светло солнце, в ярких узких платьях со сложными узорами. Чем же Лун-Ящер им брат? Разве что хвосты и чешуйки похожи. И то у лонгцев они покрасивее будут: их чешуйки были то разноцветными и лоснящимися, как у рыб, то песочными и грубыми, как камни.

Порой, Лун отводил в сторону хвост и всматривался: неужели похожи они чем-то? Его белые чешуйки и их — цветастые и яркие, как радуга. Точно когда он родился, Матушка забыла его покрасить. Может, потому он и другой? Ведь у лонгцев, наверное, своя Матушка. Она наверняка не красит чешуйки таким, как он.

От мыслей тоскливых-печальных Луна отвлекала песнь колокольчика. Не тех, что в Царстве, больших и неуклюжих, чей звон походил больше на гром, а сладкие переливы глубокого, далёкого звона. Где-то там Солнцеслава, наверное, заливается такой же сладкой соловьиной песенкой... Лун на это надеялся. Пока своими глазами не увидит — не поверит ни за что!

А пока будет высматривать их в далёких, чужих лицах Ящеров. Чужих лицах... А ведь на далёкой Родине посылали Луна к Ящерам — мол, иди к своим, к супостатским. Но как Лун мог считать их своими? Нет. Как они могут считать его своим? Он им не родня. Как же он — такой блёклый, серый, сжимающийся от страха — родня таким цветастым, статным Ящерам?

Днём не утихали голоса, песни громкоголосые на неизвестных языках. Доносились запахи рыбы и чего-то ещё — Лун не узнавал — но тоже вкусного. Иной торговец привезёт на площадь телегу с тканью, сквозь которую нежно лился призрачный свет. Под жарким солнышком становятся видны надписи на знамёнах. Прочитать их было невозможно, и Лун даже предположить не мог, что означают эти скрещённые палочки да точечки.

А под ночь знамёна освещались красными огнями. Круглые, они шуршали, точно были сделаны из сухой бересты. Их подхватывал ночной ветерок, он и колокольчики шевелил. Самих лонгцев становилось всё меньше, а их походки — медленнее. Лун замечал высокие причёски женщин, цветы, гребни и золотые цепочки в их волосах. Мужчины же носили шапки — глаза разбегались от того, насколько разные.

Ложился спать Лун, только когда темнота полностью окутывала город. Солнце садилось за стеной, город окунался в красное и вскоре крепко засыпал. И Лун засыпал вместе с ним, видя сны, как он идёт по улицам рядом с лонгцами, как носит диковинные шапки, покупает распрекрасное платье для сестры-Ящерки и слушает тонкие переливы колокольчиков где-то совсем рядом с собой.

И снова просыпался собой. Ни своим, ни чужим — нигде не пригодившимся.

В тот миг больше всего хотелось, чтобы друзья — где бы они ни были — пришли и забрали его домой.

Однажды, когда Лун вновь опутал ноги хвостом, в его скромные хоромы вошёл сам император Яцзы-ди. Не кланялся ему Лун — он ему не государь, а чужому кланяться он не будет. Император сам, отозвав воинов, прошёл внутрь, закрыл за собой дверь и опустился на подушку. Точно уверен был: Лун не сорвётся, не воспротивится. И он был прав. Хотя бы потому, что Луну было нечему ему противостоять.

— Что же, насмотрелся, берский Ящер? — сказал он, точно плюнул в лицо.

Не отвечал Лун. Глаза сощурил и слегка пригнулся — не поклонился, просто выказал уважение. Хоть император Яцзы-ди и не был великим князем Драгомиром, он был правителем, и этого не стоило забывать.

— Ощетинился как. Что, не преклоняешься передо мной? Так предан своему дикарю-Царю? — говоря это, он улыбался, да так жутко, что чешуйки на спине вставали. — А что, если я скажу, что даже сейчас я гораздо сильнее твоего Царя?

Не поддавался Лун. Тешил самолюбие? Не позволит Лун этому гордецу наслаждаться издёвками. Он и в подмётки князю Драгомиру не годится! Пускай и не старается!

Вдруг виски пронзила боль. Лун ухватился за голову, но не тут-то было: что-то неведомое заставило его покорно вскинуть голову.

Сердце ёкнуло: почему? Почему тело перестало ему подчиняться? Затекло-застыло, как статуя. Что же он, в камень обратился?..

— Но даже любя своего государя всем сердцем, ты меня боишься, не так ли? — посмотрел ему в глаза император Яцзы-ди. — Я не просто знаю это, я чувствую. Я слышу, как бьётся твоё сердце, как бьются в лихорадке мысли: «Что? Моё тело?! Отпусти, прошу!»

Сглотнул Лун, сжимая губы. Он слышит его мысли?..

— Да, слышу, маленький берский прислужник, — усмехался тот, в наслаждении хохоча, только беззвучно, лишь грудь вздымалась. — Как легко тебя сломать... Просто взять и прочитать мысли, в придачу внушив твоему телу повиновение. Будь моя воля — ты бы мне уже в верности клялся, но я не хочу разбираться со стеной в твоей голове...

«Похоже на бессмыслицу...»

— Действительно похоже. Но пока ты не познал искусства настоящего подчинения, не поймёшь.

Император взмахнул пальцем — и дрогнуло тело Луна. Вскочило оно на дрожащие ноги и зашаталось, не в силах сам себя удержать: что-то, подобно путам, схватило его и поставило на ноги. Сам Яцзы-ди поднялся медленно и осторожно, скрестил руки и одним неизвестным словом приказал дверям открыться. Точнее открыть их двум моложавым длинным Змеям.

— Пойдём, расскажу тебе одну любопытную историю, — обернулся император, а за ним и тело Луна подалось вперёд.

Его голова отказывалась подчиняться, мысли шли непрерывным потоком, страх им овладевал, заставлял цепенеть от ужаса. Он себе не подчинялся, он — где-то там, на задворках сознания — даже не мог ничего сказать. Один-одинёшенек, сколько ни кричи, сколько ни умоляй. Хотелось вырваться из тела — вырваться, как птица из клетки, вырваться живым или мёртвым.

Пожалуйста, он сделает всё, что угодно!

— Всё, что угодно, говоришь? — снова прокрался к нему в голову император. — Тогда слушайся. Иначе... мне не сложно будет повторить.

Ослабли конечности Луна — он чуть не упал, но почувствовал, как упал, как боль ударила его по рукам и коленям. Он ощутил себя всего — от макушки до кончика хвоста — и радостно всхлипнул, как ребёнок, наказание которого, наконец, окончилось. Заметив, как вокруг него все остановились, едва нашёлся Лун с силами и подскочил, боясь, как бы промедление не обошлось ему слишком дорого.

— Возвращаясь к тому, что я говорил. — Подобно кораблю, мерно плывущему сквозь море, император двинулся вперёд, будто не касаясь пола. — Однажды мой далёкий предок завёл четырёх сыновей. А они друг друга терпеть не могли и воевали за власть, как только возможность представится. Предок этот был одним из величайших, и мудрость его тоже была величайшей — настолько, что мало кто мог понять его замысел. В чём замысел? Чтобы побудить сыновей объединиться после его смерти, он соорудил целое подземелье прямо под нашими ногами и снабдил его загадками, которые можно решить только вместе. Но не только дружба нужна была для того, чтобы пройти внутрь, а ещё и общее величие, ведь сыновья должны быть одинаково достойны власти. Ключами для каждого из них стали четыре оставшихся осколка, при помощи которых братья должны были открыть зачарованные ворота.

Выдохнул Лун. Сперва он не понял, к чему клонит император... А теперь всё стало ясно, как день.

— Н-но у нас...

— О, как забавно... Прихоть шальной судьбы, не иначе, — в улыбке сузил глаза Яцзы-ди. — Я уже где-то слышал эту историю. Однажды сюда уже приходила одна... Пыталась что-то доказать миру, но сгорела, как и все. Всё повторяется, не так ли?

— Я не понимаю... У нас нет четырёх осколков, мы не сможем...

— Ты так в этом уверен? — обернулся к нему император, склонив голову. — А вот мне сильнейшее зеркальце на руке твоей спутницы говорит совсем о другом...

Зеркальце? На руке подруги? Лун поразмыслил, опустил взор в ноги. Осознание дошло до него быстро. Осока?..

— Откуда...

— Ты и сам знаешь.

Отступил Лун на шаг, но в спину его уткнулись острия мечей. Понял он — дальше ступать некуда. Император, конечно, и их схватил, ему это ничего не стоило...

— Теперь их судьба в твоих руках, — промолвил Яцзы-ди и молча двинулся вперёд.

Дальше Лун шёл на несгибающихся ногах. Он знал, что этот миг наступит. Но чтобы так скоро...

Хотя... Всё он ожидал. Не могла его судьба оказаться такой лёгкой. Но погибнуть ради дорогого сердцу было самым благородным поступком в его никчёмной, бессмысленной жизни.

Тогда, в беспамятстве, Лун уже не помнил, как под неусыпные взоры стражников вышел из императорского дворца на полнящуюся народом площадь.

И не заметил, как в него полетел первый камень.