Глава третья. О любви с первого взгляда

Если бы могла — Осока бы грудью на ребёнка бросилась, лишь бы её спутники не принялись его изучать. Она-то знала о возможной опасности, но, может, её попытка предотвратить всё и была бы удачной, не стой она так далеко.

Вместо этого, конечно же, Лун склонился над младенцем и тот — было заплакавший — вдруг скуксился и изобразил что-то наподобие улыбки...

Пропали они — поняла Осока, накрыв ладонью глаза.

— О-о-о, Лун, милый, он просится к тебе на ручки! — заголосила Солнцеслава, и Осока даже останавливать её не стала — поздно уж.

— Н-но, Солнышко, разве детей прямо так из яиц можно на руки брать? — встрепенулся Лун.

— Осо-о-ока? — обернулась Солнцеслава, на что вскинула брови недовольная Осока.

Ну и что ей отвечать? Взглянула она въедливым взором на ребёнка. А тот — точно настоящий черепашонок — смеясь, будто взлететь пытался на зелёно-травянистых плавниках, отросших на руках. Пузо его покрывали твёрдые пластинки, как и спину, на которой они были слегка округлыми. Остальное тело покрывала чешуя крупная, гладкая.

А глаза прищуренные — о, эти две жемчужинки! Чистые, как небеса безоблачные, и добрые-премилые, не знавшие бед. Но стойкая ведьмовская натура не позволила проскользнуть улыбке: всяк равен перед Матушкиным взором, и этот ребёнок — не исключение. И лишь они — те, кто его нашёл — могут его спасти.

Поразмыслила-пораздумала Осока, да и выложила всё, как на ладони:

— Похоже, мы попали на время пробуждения малыша Черепах. Обычно они просыпаются день в день, доля в долю, как родители предсказывают, а тут...

— Ох... Как ужасно, как так получилось-то? — увильнула взором Солнцеслава.

— А легко! И, думаю, ты догадываешься как, — раздражённо взмахнул руками Златоуст.

— Но если бы Бажена не брызгалась!..

— Бажена?! Так я во всём виновата тепер-р-рь?! — гневно прорычала та. — Я же не знала, что тут чадо в песок закопали! Сами виноваты — они бы это хоть пометили как-то!

— Ну, наверное, Черепахи, что тут рыбачат, о ребёнке знали... А нас не предупредили, — предположил Лун, посматривавший на ребёнка.

— Вот именно! Предупредили бы — вели бы себя осторожнее, — фыркнула Бажена, скрестив руки у груди и опустив рядом сеть с рыбой.

— Предполагалось, что мы будем тихо рыбачить, а не орать на всю округу. Или — тем более — использовать чудеса! — назидательно отвечал Златоуст, медленно вставая и глядя злобно виляющей хвостом Собаке прямо в глаза.

— Ничего не знаю! Мало ли, как мы собирались...

— Бажена-а-а! — протянул Златоуст, двинувшись в её сторону. Он, ниже богатырки и меньше, всё же голосом так заиграл, что та уши постыдно опустила и сжалась. — Ты извинишься за своё поведение. Потому что ты поступила плохо. Незнание не освобождает от ответственности.

— Ла-а-адно... Но одна я туда не пойду, я не одна тут виноватая, — пробурчала та, отворачиваясь, взора не выдерживая.

— Все пойдём. Все виноваты, что это допустили, — по-родительски строго заявил Златоуст.

— О, пойдём, пойдём! А малыша с собой возьмём? — протараторила вертевшая хвостом вокруг ребёнка Солнцеслава.

— Может, тут его оставим? Он же, наверное, проживёт, если его никто трогать не будет, — неуверенно повёл плечом Златоуст.

Не выдержала раздражённого вздоха Осока. Неужели она одна тут что-то понимает во врачевании?

— Осо-о-ока? — неловко улыбнулся Златоуст.

— А своих детей Росомахи одних оставляют после рождения?

— Нет... Чего так резко-то? — нахмурился он.

— Да глупый вопрос потому что! — вспылила Осока. — Давайте не задерживаться и пойдём в дом, там всё сделаю, что могу...

Если припомнить, бабуля при ней принимала роды. Только младшая Болотная Ведьма в них почти не участвовала, да и смотрела вполглаза... Стеснялась. Это же дело очень свойское, а она тут что делала...

— Осока, Осока! — пробудили её вскрики Солнцеславы. — Я могу его на ручки взять?

— Нет, — отрезала она, едва взглянула на ребёнка. — Лун понесёт.

— Ну почему-у-у? — заныла Солнцеслава.

— Ему посчастливилось стать матерью, пусть и носит, — выдохнула Осока.

На миг повисла тишина. Каждый пытался открыть рот, но слов изо рта отчего-то не выходило. Только Лун сидел, как к одному месту прибитый, а яркоглазый дитятко к нему уже руки-плавники вовсю протягивал.

— К-как так? — первой собралась с вопросом Бажена. — Они что, кого первого увидят?..

— Что-то вроде того, — пробормотала Осока в сторону, соображая, как это всё объяснить. — Поскольку Лун — Ящер, он из нас к Черепахам ближе всего. Вот ребёнок и подумал, что это мама.

— Ненадёжное разуменье, на мой скромный взгляд, — отметил Златоуст.

— Это природа, — пожала плечами Осока. — Почему-то так сложилось. Не я тут правила устанавливаю. А вообще — руки в ноги и бегом!

Минуя все вопросы, поторопилась Осока к забору, но её остановили пыхтения да топтания. Обернувшись, она увидела, как все склонились над яйцом и протянули туда руки, а ребёнок едва ли не плакал.

— Что вы столпились?! Пускай Лун его возьмёт и понесёт, как мужчина! И мать! — возмутилась Осока, только потом, осознав, что сама сказала.

— Н-но я... Он скользит, — пролепетал тот, пока Златоуст, Солнцеслава и Бажена на него испытующе смотрели.

— Хорошо. Тогда все встаньте, Лун — ближе всех к скорлупе, остальные — назад.

Послушно кивнув, спутники отступили на шаг, дав Луну места. Вздохнув, закрыла глаза Осока и присмотрелась.

Влажные леса — таких влажных в Царстве не встретишь. Благо, повсюду вода, и она чувствовалась. После сбора капелек по парящим островам да облакам Осоке показалось по-детски лёгким собирать водицу из такого влажного окружения.

Один толчок — и вода стала собираться вокруг неё ручейками. Осока и не знала, что на такие чудеса диковинные способна.

Взмах руки — и малыша окутала большая капля. Он сперва замахал ручками, захихикал, выдувая крупные пузыри, но потом успокоился и сложился калачиком. Вода его с головы до ног окунула — тогда Осока обволокла малыша водицей, точно одеялом, и передала Луну в руки. Тот ухватил крепко, но пальцы его дрожали.

— Так скользит по-прежнему! — испуганно вскрикнул он.

— Но теперь малыш в родной среде, должен меньше брыкаться, — сказала Осока, переглядываясь с ребёнком взорами. — Теперь пойдём в дом, там его подержим, пока родители не вернутся.

— Постой, а почему его просто в море не отпустить? Раз ему там удобнее, — спросила Бажена, тягая огромный мешок рыбы.

— Увы, он уже плавает быстрее нас с вами, — вздохнула Осока. — Упустим его — вообще не найдём. А так мы можем его посадить в тазик, я там над ним поколдую, чтобы он — мало ли — ничем не заразился...

— А он ещё и заразный?! — выпалила Бажена. — Держи его подальше, Лун!

— Какой заразный?! Он малыш! — встряла Солнцеслава. — Он чист и невинен!

— А-а-а! Послушайте уже Осоку и пойдём! — вспыхнул Златоуст — вокруг него даже искорки запрыгали. — И так натворили дел!

— Это да... — почесала затылок Бажена. — Тогда... побежали!

И она, прихватив вонючую рыбью сеть, потоптала вперёд, да быстро, только хвост засверкал.

— Я не хотел становиться матерью так рано... И вообще становиться матерью! — чуть ли не плача, поторопился следом Лун.

— Лун, милый, а можно я буду папой?! — прыгнула за ним Солнцеслава.

Пока они убегали вперёд, Осока приложила руку к сердцу. Матушка, с кем же она связалась... Сколько с ними неприятностей! И приходится им всё объяснять, как детям малым.

Но — признаться — это было даже забавно. И... весело? Должна ли Болотная Ведьма веселиться?

— Сама поторапливаешь, а теперь стоишь, м? — раздался над ухом голос Златоуста.

Шерстинки встали, встрепенулась Осока и обернулась. Во всей красе, он улыбался совсем рядом. Покраснела она — небось — до самых пушистых ушей.

Как-то расхотелось задавать себе дурацкие вопросы...

— Побежали! — вскрикнула она и, схватив его большую мозолистую ладонь, помчалась за остальными.

Признаться, смеяться со всеми было весело. Осоке не приходилось испытывать подобное прежде. Падать в омут с головой с кем-то рука об руку. И выбираться из него всем вместе. Не хотелось задавать себе вопросов, не хотелось думать над каждым шагом. Хотелось взять — и отпустить.

Но мгновения прошли быстро, а дорожка — вскоре кончилась. Остановилась Бажена первой, а за ней и все остальные.

Приволочив за руку Златоуста, всмотрелась Осока. И тут же её сердечко ёкнуло.

— Нам надо... как-то незаметно пройти, — буркнула она.

— А как? Они нас увидят, — шепнула в ответ Бажена.

— Кто... — вскрикнула было Солнцеслава, но Осока закрыла ей рот рукой, отвечая:

— Тише! Хозяева дома вернулись...

Черепахи немолодые — муж с женою — с кем-то разговаривали, видно, с соседями. На удивление, походили они на малыша — тоже будто стоящие на задних лапах черепахи — только плавников у них не было, лишь чешуя на руках, панцирь на спине да твёрдые черепашьи пятки. Их глаза с прищуром выглядели до того мудро, что только в них взглянешь — кажется, весь мир познаешь. Даже когда они обнаружили упавших с неба зверолюдей и Ящера, они будто не удивились, лишь медленно подошли, спокойно помогли встать и дойти до дома.

Ничего не скажешь: Матушка даровала им невозмутимый нрав, обзавидуешься. И пока они так беззаботно беседуют с соседями, стоит этим воспользоваться.

— Спокойно! Мы что-нибудь придумаем, — вполголоса произнёс Златоуст. — Надо только... Заговорить их как-то. Лун, а ты пройдёшь мимо. Ребёнка...

— Сюда давайте положим! — перебила Бажена, перед ногами приземлилась сеть с рыбой. Две-три по дороге потерялись — видно, про мешок в руках у Златоуста все позабыли в спешке.

Вырвав у него из рук этот злополучный мешок, Бажена принялась набивать его рыбой, Осока отцепилась от Златоуста и к ней присоединилась, Солнцеслава же нос поворотила и отошла. Лишь Лун, судорожно качавший малыша, задался вопросом:

— А малыш не задохнётся там?

— Нет. Он же в воде, он может надолго задерживать воздух, — отмахнулась Осока, борясь с желанием поворотить нос, как нежная Солнцеслава, ведь рыбу она — признаться — очень не любила.

— Лун... Ты точно знаешь, как детей качать? — донеслось до уха Осоки.

— Златоуст, у меня девять младших братиков и сестричек, — пробормотал Лун.

— Пришлось узнать, как я понимаю.

— Угу.

— А у меня одна сестра, я думал, я мученик, а тут ты...

— Златоуст! — вспылила Осока, задыхаясь от тошнотворного запаха, бьющего по чуткому носу. — Ты бы помог!

— Да! Стоит болтает. И Солнцеслава, не стойте! — поддержала Бажена.

— Не-е-ет! — забавно протянула та, зажимая рукой нос. — Ни за что! Оно воняет! Я, конечно, люблю рыбку покушать, но сырую нюхать...

— Ну... Обычно я такое доверял работникам, — брезгливо указал пальцем на рыбу Златоуст.

— Значит, идите заговаривать зубы Черепахам, — пробурчала Осока. — А мы тут как-нибудь без вас, лодырей, справимся...

— Хорошо, моя старушечка, — ехидно улыбнулся тот и увильнул, не успела Осока возмутиться.

Она что, и впрямь такая ворчливая?

Пока они бегали, малыш — ко всеобщему удивлению — смотрел на всех тихо-мирно, изучая окружение. Не могла наумиляться Осока этим небесным глазам, но пришлось их убрать в мешочек, окутав плотным водным пузырём. Теперь уж точно не коснутся его склизкие рыбёшки!

Но когда Лун отошёл, малыш скуксился. Осока не успела и рта открыть, как свой рот открыл ребёнок и... запускал пузыри. Заревел, видать, но вода заглушила. Ладно, шума не издаёт, и то хорошо...

— О... Я скоро тебя вызволю, — пролепетал Лун, кладя ладонь на пузырь. — Тише, тише...

— Уже материнское чутьё проснулось? — улыбнулась-оскалилась Бажена.

— П-просто он такой... несчастный, — вздохнул Лун и поторопился к дому.

Держался пузырь, надо только не отвлекаться. Осока шла, в упор глядя на мешок и про себя молясь, чтобы водный пузырь не лопнул. Благо, она по-прежнему чувствовала родную водицу.

Краем уха она слышала заливистый Солнцеславин смех и Златоустову быструю речь, Черепахи им едва успевали ответить. На миг обернувшись, Осока увидела их неловкие, но вежливые улыбки. Говор их был шипящим, звонким, прямо как бабуля жителей Империи Лонг любила передразнивать. Ухмылялась Осока, когда это вспоминала, но старалась сдерживаться при самих Черепахах.

— Мы рыбу сейчас переберём и обратно пойдём. Одна нога тут — другая там... — говорил Златоуст.

— Ох, не резать ноги, не резать! — спохватилась старушка-Черепаха. — Зачем ноги...

— Он не резать ноги! Он просто быстрый! — поправляла его Солнцеслава, изображая бег. — Скоро прийти туда!

— Тогда зачем резать ноги? — подозрительно сощурился старичок-Черепаха.

— Не буду я ноги резать, — объяснял Златоуст. — Это выражение такое.

— Просто слова, это не по-настоящему, — замотала головой Солнцеслава.

— А, хорошо... Ноги жалко, хорошие, красивые, — улыбнулась Черепаха.

Неловко улыбнулся Златоуст — странно смотрела на него эта Черепаха... Осока усмехнулась про себя, до того забавно выглядел Златоуст, когда смущался.

Но уговорами-разговорами удалось им в дом проскочить незаметными. Нашли комнатушку, где всякая утварь лежала — сложенная ровно, рядками стройными, — и малыша вызволили, на руки Луну уложили. Он сам руки протянул: тоже очаровался Черепашонком, точно.

— Я тут вот что нашла, — буркнула вдруг Бажена, ткнув чем-то Осоке в спину.

Обернулась Осока — а то был тазик. Как раз вовремя! Водицу спустив в него, Осока кивнула Луну, чтобы ребёнка опускал. А малыш ручками-плавничками обратно потянулся, Лун опустил его с видом, точно от сердца отрывал.

Пока он покачивал и успокаивал Черепашонка, Осока на миг отошла — взять всё, что нужно, из кладовой. Там и пересеклась со Златоустом и Солнцеславой, Златоуст весь красный был, а Солнцеслава — посмеивалась.

— Да ты точно бабуле понравился... Молодой, в самом соку! — толкнула его в бок она.

— Даже думать об этом не хочу, — прижал уши к голове Златоуст и, заметив Осоку, тут же к ней поторопился. — Мы их увели! Они, оказывается, взять угощения приходили. До вечера они на празднике.

— Вечером и мы пойдём малыша относить, — сказала Осока, вздыхая. — И зачем мы в это ввязались...

— Это всё Бажена, она меня напугала, — скуксилась Солнцеслава, но поднятый уголок губы её выдал. — Хотя, малыш такой милый... Может, его себе оставить?

— И не мечтай, — отрезала Осока и поторопилась обратно.

Дальнейшие вопросы она уже не слышала — не до того было. В голове роилось тысячи мыслей, воспоминания перебивали друг друга, судорожно раздумывала она, что после родов делала с новорождёнными бабуля.

Влетев в комнату, Осока подвернула края странного платья и тут же обернула к себе ребёнка. Стоило руке Луна соскочить — заревел ребёнок вновь, только пузыря вокруг него уже не было.

— Нельзя отрывать его от мамы, Осока! — напомнила Солнцеслава. — Малыш, иди к папе...

— К тебе что ли? Какой из тебя отец, сама едва из пелёнок вылезла, — насмешливо потрепал её светлую голову Златоуст.

— Получше, чем ты, — обиженно одёрнула голову Солнцеслава.

— Благо, я не стремлюсь быть отцом.

— Бу-бу-бу.

— Не учи ребёнка гадостям! — съехидничал Златоуст, и теперь уже Солнцеслава дала ему подзатыльник.

— Я тут отец!

— Да тише вы! — вскрикнула Осока, никак не могла она сосредоточиться в этом шуме.

Ребёнок рыдает, все болтают, что за напасть?

Попыталась она коснуться малыша — не вышло, он изворачивался, как мог. Ещё и скользкий, он разбрасывал вокруг себя воду и тряс таз, и уже спустя долю Осока и Лун промокли с ног до головы.

— Да это невозможно! — воскликнула она. — Перестань ты толкаться, я же как лучше хочу...

Почувствовав прикосновение к плечу, она обернулась. То был Златоуст, во взгляде его читалось сочувствие.

— Так у нас ничего не получится.

— Знаю... — выдохнула Осока. — Я просто... не так хорошо управляюсь с детьми.

— Ты не знала, что они такие шумные? — улыбнулся ей Златоуст. — Вот моя сестрёнка так кричит до сих пор. Ве-е-есь день.

— Как ты это терпишь? — удивлённо вскинула брови Осока.

— Привыкаешь со временем. У Луна вообще девять младших братьев и сестёр.

— Лун, из нас будет такая хорошая семья! Ты будешь прекрасной матерью! — воскликнула Солнцеслава, улыбаясь, и пропела: — Ждёт меня матушка домой, за тихой, родной рекой...

Краем глаза Осока заметила шевеление. Остановился малыш и смотрит на Солнцеславу. А её певчий голосок ему явно пришёлся по нраву... Та это заметила и заулюлюкала:

— Какой же ты сладенький, малютка! Тебе спеть, сыночек?

— С чего ты взяла, что это сыночек? — спросила Бажена, обхватив края таза и пристально наблюдая за ребёнком.

— По-моему, это очевидно.

— А... да.

Вдруг за спиной донёсся вскрик Златоуста, и Осока аж подпрыгнула на месте от удивления:

— Точно! Я придумал.

— И что же тебе пришло в голову, наш предводитель? — усмехнулась Бажена.

— Предводитель? Разве я похож? — смутился Златоуст.

— Ну, ты тут руководишь нами, когда мы в беде, так что... Похоже на то, — пожала плечами Бажена.

— Ага, ага, я тоже заметила! — встряла Солнцеслава. — Обычно ты что-нибудь придумываешь.

— Надеюсь, твоё разуменье, как всегда, придётся как нельзя кстати, — пролепетал Лун, давая ребёнку свой палец.

— Давай, мо́лодец-храбрец. Дерзай, — поддержала Златоуста Осока.

Ведь его головушка светлая всегда придумает им спасенье! Златоуст же гордо выпрямился и принялся раздавать указания:

— Чтобы ребёнок не брыкался, Бажена, ты возьми таз и крепко держи. Ты — Крепкий Кулак — для этого лучше всего подходишь! — Она решительно кивнула и вцепилась в края таза. — Чтобы успокоить малыша, Солнцеслава, спой ему колыбельную. Любую, которую знаешь. Ему нравится твой голос, им мы его и успокоим. — Та откашлялась и принялась тянуть голосом какие-то звуки, Осока мало понимала зачем, но, видно, это такая подготовка была. — Лун, ты будешь Черепашонка лечить. Или что там... Осока тебе подскажет, что делать.

— Точно уверен, что я не смогу? — засомневалась Осока. — А если Лун ошибётся?

— Думаю, с твоей помощью — не ошибётся, — улыбнулся Златоуст, похлопав её по плечу. — Просто давай чёткие указания. Лучше это сделает Лун, иначе он будет дёргаться.

— Хорошо... Попробуем, — пробурчала Осока.

— Отлично. А я пока послежу, чтобы хозяева не пришли, — встал с места Златоуст. — А то неловко получится.

— Ага, иди. Мы справимся! — заверила его Бажена.

— Пос-с-стараемся, — взволнованно прошипел Лун.

— Это уж точно — постараемся, — тяжело вздохнула Осока, ощущая, как уши встали торчком.

— Хей, не кисните! Справимся, точно справимся! — воскликнула Солнцеслава.

Ответом им послужил детский смех. Смотрел на них малыш с надеждой — и как уж тут этой надеждой не заразиться.

Долго они возились с малышом — солнце успело сесть, темнота воцариться. За полупрозрачными дверьми горели разноцветные огни. А они медленно, но верно продвигались вперёд.

Осока, подражая бабуле, старалась давать указания как можно точнее, а Лун — как можно точнее выполнять. Оказался он усидчивым учеником, понимал всё с полуслова. Бажена же держала таз, да держала так, точно тот был приделан к полу. А Солнцеслава напевала одну колыбельную за другой, на разных языках, заново и по кругу. После нескольких часов она уже похрипывала, но Черепашонок просил ещё и ещё, так что папочка-Солнцеслава не останавливалась.

Все они влюбились в это маленькое чудо. Никак иначе, кроме как чудом не назовёшь это дитятко: чешуя его была ровная, как самая мягкая ткань, выпуклые глаза отражали небеса, а крохотные ручки хватались за их пальцы так мило, что хотелось часами с ним играть. Но Осока сохраняла самообладание и одирала всех: не время умиляться! Его нужно от всех болезней предохранить, всего вычистить, помыть, спать уложить. И таким отнести маме с папой! Они-то наверняка его ждут, не дождутся.

Закончили они и впрямь затемно. Осока откинулась назад от облегчения — вот работка задалась! От волнения сердечко из груди выскакивало. И — она слышала — совсем рядом так же стучали сердца остальных. Только Бажена осталась над тазом: похоже, она могла долго так держаться. Ничего не скажешь — вынослива! Зато ей досталась награда: теперь она вовсю играла с малышом, дразня его большими когтистыми пальцами. Остальные же согнулись в попытке отдышаться.

— Справились... Я же говорила! — прохрипела Солнцеслава и закашлялась.

— С-с-солнышко, всё хорошо? — прошипел Лун, приобнимая её за плечи.

— Я в порядке, милый Лун! Немного попью того зельица Осокиного, и всё хорошо будет.

— Пойду схожу за ним, — поняла намёк Осока и было встала, но рука Солнцеславы остановила её.

— Я потерплю, — прохрипела та и замолчала, похоже, наслаждаясь тишиной. Редкое зрелище!

Только не было им суждено отдохнуть. Послышались гулкие шаги по тонкому полу, и Златоуст ворвался в комнату со словами:

— Мы опоздали! Они уже ушли, и я не знаю куда! Как мы найдём родителей малыша теперь?!