Глава четвёртая. О горе в семье

Нестись по городу славному, но змеелюдному — задачка не из лёгких, особенно когда прикорнуть хочется. Но больше этого Солнцеславе хотелось поглазеть на эти домишки диковинные: с крышами из плотной соломы, с подмостками деревянными, на которых дом стоит, как ведьмина избушка на курьих ножках, с оконцами белыми, через которых совсем ничего не видно. И как бы незаметно подойти-подкрасться к Черепахам в разноцветных нарядах с подвязкой громоздкой и тапочках, приподнятых на двух деревяшках. О, и как же можно забыть об ароматных вкусностях, продающихся на каждом углу?

Но когда вредная Осока тянет за руку, тут не до вкусностей. С другой стороны, ребёнок у Луна на руках тоже напоминает об их тяжкой беде... Зато он милый. Все милые. И Лун, и малыш. Солнцеслава для себя решила: не найдут родителей — себе оставят.

Ведь разве может у Кошечки и Ящера что-то родиться? А тут — как подарок Матушки.

— Малыш устал, давайте остановимся? — предложил вдруг Лун.

— Как раз кое-что хотел сказать... — неразборчиво пробурчал Златоуст и увёл всех в сторону от толпы.

А толпа тут собралась — ещё какая! Хвост негде просунуть. Хоть и было тут несколько таких же иностранцев или иногородцев, как и князевы избранники, но большую часть из них составляли всё же Черепахи, а те — Солнцеслава заметила — были пошире всех прочих. И поплотнее. Толкались и даже не замечали, как кого-то спихнули!

— Так, давайте подумаем получше, — предложил Златоуст. — Куда эти родители могли пойти?

— Берег возле кладки мы весь обыскали уже, так что не там, — со вздохом отозвался Лун. Малыш на его руках игрался с его волосами. Обслюнявил кончики. Солнцеслава улыбнулась: Лун и вправду стал бы хорошим отцом. Такой терпеливый!

Подойдя поближе, она, не очень обращая внимание на разговор, просунула Черепашонку пальцы. Тот их обхватил, принялся играться с ними и смеяться, а Солнцеслава хихикнула в ответ.

— Солнышко, ты же не слушаешь, да?

Укоризна чувствовалась в голосе Луна, и Солнцеслава ушки опустила. Но разве она могла что-то предложить?

— А что? У меня нет мыслей, — непонятно чему гордая, вскинула нос она. — Я за вами.

И закашлялась. Сложно же говорить после того, как весь день пропела малышу колыбельные... Солнцеслава заметила обеспокоенные взоры, но не успела ответить, как Осока произнесла:

— Подожди долю, — и куда-то увильнула.

Златоуст было открыл рот, но остановить ту не успел.

— Усатая, я понимаю, ты устала, но хоть попытайся подумать, — назидательно проговорила Бажена, скрестив большие руки. — И вообще, не стыдно с чужим ребёнком играть, пока мы тут его родителей ищем?

— Ни капли, — огрызнулась Солнцеслава, отворачиваясь. — Я же вас не останавливаю, не врежу́...

— Но и не помогаешь, — вторил Бажене Златоуст. — Если это ты так скрыто пытаешься замедлить поиск, сразу говорю: не получится.

— На что ты намекаешь? — сдвинула брови Солнцеслава.

— Ты не можешь оставить себе его, — кивнул на ребёнка Златоуст, и Солнцеслава дёрнулась. — Мало того, что он тебе не принадлежит...

— А если он сирота? — тут же воспротивилась она. За что на неё вообще накинулись? — Ты об этом не подумал? Или что родители уже ушли, и мы их никогда не найдём? Куда девать его?

— Не тебе точно, — помотал головой Златоуст. — Поверь, тут есть те, кто ему поможет.

— А если нет? Что тогда делать будешь? — пискнула Солнцеслава.

— Есть. Солнцеслава, разве ты не понимаешь? Ты сама ребёнок! — всплеснул руками Златоуст. — Ты не можешь взять и украсть чужое дитя. И — тем более — не сможешь о нём должным образом позаботиться. О тебе самой надо заботиться!

— Ты считаешь меня ребёнком?! — возмутилась Солнцеслава, топнув ногой.

— Да, считаю. Знаешь, сколько у нас с тобой лет разницы?

— Нет. Уверена, не так много, чтобы ты мной помыкал!

— А я и не помыкаю, — начинал злиться уже Златоуст. — Четыре года, Солнцеслава. Знаешь, что?

— Что же, Златоуст, сын Растислава? Великий и могучий?

— У меня есть маленькая сестрёнка. Раза в два тебя моложе, а ведёте вы себя одинаково!

— О, ну раз ты раскрыл мне глаза, так пригляди за мной, папочка! — поклонилась ему она. — Батюшка Златоуст, можно мне отойти? Ваше лицо выносить не могу!

— Солнцеслава, это уже гр-р-рубо, — грозно рыкнула Бажена. — Умей смотреть правде в глаза!

— То есть вы у нас такие правые, да? — вскипала Солнцеслава. С чего это они оба обозлились? — Или вы просто себя такими считаете, потому что старше меня? Это нечестно!

— Солнцеслава, мы просто говорим, как есть. Не надо грезить о том, чего пока быть не может, всему своё время, — спокойно, но твёрдо отвечал Златоуст. — Даже мы не можем позволить себе детей, мы слишком молоды.

Неужели они считают, что глупые желания над ней верх взяли? Что она хочет поиграться? Что она не готова и ничего не осознаёт?

Как обидно... За кого они её принимают? За маленькую совсем? Слёзы на глаза наворачивались. От их злобных словес лицо загорелось, в горле загулял суховей.

— Вы... Вы просто не понимаете! — бросила она, стирая рукавом накатившие слёзы. — Лун, пойдём! Сами разберёмся, да?.. Лун?

Попятился Лун, стыдливо пряча взгляд. И поняла Солнцеслава — он с ними на одной стороне. Все от неё отвернулись... Неужели никто не хотел немножко поразмыслить и понять её? Для них она лишь ребёнок, ни на что не способный?

— Солнышко, не подумай... — начал было Лун, подходя ближе.

— Не называй меня так, — отрезала она. — Я ведь ради нас с тобой это делаю... А, неважно. Пойду куда-нибудь, «повзрослею».

Обернувшись, Солнцеслава уже не услышала брошенных в спину возгласов. Лишь с Осокой столкнулась. Та несла что-то в руках, но оборонила. Всё равно — пускай свои зелья или что там для остальных оставит. Солнцеслава переживёт как-нибудь и без чужой помощи!

Юрко да ловко Солнцеслава петляла в толпе. Запутала-перепутала все следы: пускай не найдут её, ей и не хотелось, чтобы догнали и нашли, снова выставили маленькой и никчёмной. Особенно этот Златоуст! Дурак! Сам разве сильно умнее неё? И вообще, возраст ничего не значит, главное — мудрость! А у Солнцеславы её предостаточно: она же много книг прочитала, знает, откуда подцепить важные уроки.

Долго ли, коротко дорожка нелёгкая привела Солнцеславу к брегу морскому. В ночи, освещаемой лишь тусклыми огоньками, тёмная глубина воды сияла звёздами. Предки с небес светом приветствовали своих потомков. Улыбнулась предкам Солнцеслава — они-то, наверное, на её стороне, ибо недавно приняли такой, какая есть. Каждый предок любит своего потомка, да? Она бы тоже любила своего маленького ребёнка.

Слоняясь без дела, Солнцеслава смотрела на счастье других семей. В воде резвились Черепахи-родители: купали детишек, болтали со своими сухопутными собратьями. Кто-то вот-вот с ребёночком своим повидается: уже раскапывает тёплый, сыпучий песок в поиске заветной яичной скорлупки. А кто-то уже достаёт малыша или малышку, или за него это делает сухопутный собрат, и в руки передаёт, а отец или мать не могут нарадоваться, глаза их светятся.

Может, Солнцеслава была маленькой, но... Но она знала, чего лишается. В детстве она думала, что как мамочка с папочкой: найдёт себе — или скорее ей подберут — Кота красивого, богатого, с кем можно задушевные разговоры вести о любви, о песнях и стихах. Они бы выступали вместе. Вели бы громкую, но размеренную жизнь в доме городском, у самых подмосток, были бы мужем и женой, о которой говорят на каждом углу. «О, как они красивы вместе!» или «Они будто созданы друг для друга!»

Однако жизнь складывается иначе.

Что в Луне было такого, что Солнцеслава влюбилась? Он был таким... другим, непривычным. Будто явился из другого мира, чтобы её заворожить. Такой не похожий на её соплеменников. Ни у одного Кота нет столь белоснежного чистого лица, ни у одного Кота руки не отдавали снежной прохладой, ни у одного Кота глаза не светились звёздным светом.

Но не красотой славен был Лун. Он точно был соткан из спокойного терпения, очаровательной кротости... и бесконечной доброты. Как храбрец из сказки, что приходит на помощь всякому, кто попросит, и не потребует ничего взамен. Кто превращает самые чёрствые и тёмные сердца в мягкие и светлые. Кто — как Солнцеславе казалось до встречи с Луном — не мог существовать.

Когда Солнцеслава вновь и вновь возвращалась к вопросу «Почему он?», то приходил и «Зачем?»

Ведь у них не могло быть того «долго и счастливо», которыми кончалась всякая сказка. У них не могло быть потомка, на которого они посмотрят с небес.

Пока думала, Солнцеслава и не заметила, как далеко-далеко отдалилась от города. Разбудил её от мыслей плач. Не детский. Взрослой Черепахи с глубокими голубыми глазами.

Застыла Солнцеслава. Не может быть... Нет, это злая шутка! Но... Какие же знакомые чешуйки и пластинки! А глаза — один в один глаза... малыша.

Ёкнуло нежное соловьиное сердечко. Как так вышло?.. Солнцеслава оглянулась: нет, спутники за ней не пошли. Они не знают, бродят где-то...

Схватилась Солнцеслава за голову. Неужели ей предстоит принять решение? Да разве она может? Как так?..

Слова о ребёнке достигли ушей Солнцеславы. Вся решительность испарилась вмиг — захотелось вернуться, сказать другим, кого она нашла, чтобы они за неё решили. А не она... Не она!

Думай, думай, Солнцеслава! Мысли проносились роем. Что же делать? Слыша плач матери, Солнцеслава взгляда поднять не могла. Казалось, сама она расплачется, если увидит слёзы в глазах матери, потерявшей своего ребёнка.

Осознание молнией промелькнуло в мыслях Солнцеславы. Неужели она сейчас делает то же самое, на что её нарекли чувства к Луну? Лишает бедную мать возможности иметь ребёнка? Ведь сейчас она — Солнцеслава — как сама судьба, должна решить. Исполнить волю Матушки-Природы...

Но ведь это несправедливо! Только представить: ведь она так долго ждала, пока ребёнок вылупится, снесла яйцо, готовилась. Как можно не понять горе матери, которая потеряла ребёнка? Солнцеслава от одной мысли о том, как той плохо, цепенела. Нет, она не может быть такой несправедливой! Златоуст был прав. Она не может поступить так ужасно... Как вообще ей могло такое прийти в голову?!

Вздохнув, Солнцеслава решительно пошла вперёд, гордо выпрямившись. Заметив рядом с опечаленными родителями знакомых Черепах, Солнцеслава без промедления обратилась к ним:

— Вы ребёнка ищете?

Сухопутные Черепахи переглянулись. Старичок тут же затряс молодого отца, принялся объяснять ему что-то то ли на лонгском, то ли на каком-то другом языке, а то и на всех вместе, вперемешку.

— Да! Да! — обратилась к ней старушка, взяв её руки в свои. — Ты знать? Где?

Солнцеслава бегло поклонилась — она знала, лонгцы почему-то любили, когда им кланяются — и, вырвав руки, принялась изображать ими скорлупу, а пальцами — как эта скорлупа раскалывается.

— Он вылупиться, — показала она, пока на неё заворожено обернулась мать. Заметив взор, Солнцеслава начала указывать на продолжение берега, где начиналась галька. — Там! Мы найти, принести... А вас нет!

Пусть и медленно, но Черепахи кивали. Солнцеслава с ужасом заметила, как в глазах матери промелькнуло недоверие. Что-то сказав мужу, она прожигала взором Солнцеславу.

— Зачем вы принести? — спросил старичок-Черепаха скорее недоумённо, нежели недоверчиво.

— Мы думали, он умрёт! — отчаянно вскрикнула Солнцеслава. — Мы его искупать... В тазу! — она начала изображать таз, будто стирает рубашку.

Ей на мгновение показалось, что Водные Черепахи побледнели. Но на лицах их отразился ужас.

— Что вы делать?! — воскликнула испуганная старушка.

— Нет-нет! — замотала головой Солнцеслава. — Мы его помыть, — она изобразила, будто что-то оттирает, — и качать, — закачала она невидимого ребёнка, — и петь ему, — и попыталась запеть, но хрип вырвался из её горла. — Мы хотели спасти его... Он такой маленький, несчастный. Мы были так напуганы...

Она расплакалась, видя, как мать — похоже, понимая её — нежно, но печально улыбается. Её тяжёлая рука-плавник опустилась ей на плечо. Из уст матери вырвались слова непонятные, но поняла Солнцеслава: то был призыв успокоиться. Кивнув и утерев слёзы, мать ответила:

— Спасибо.

— Где он? Он живой?! — спросил, наконец, старичок-Черепаха.

— Мы вас искать! Я не знаю, где все, но я попробую привести!

На этом семейство Черепах просияло. Мать уже было порвалась куда-то, но Солнцеслава её направила в другую, нужную сторону. Она точно не знала, но... Возможно, её до сих пор ждут? Или ищут?

С трудом вспоминая, как шла, Солнцеслава повела семью по берегу назад к городу. Не могли они уйти далеко! Шли они, конечно, медленно — Водные Черепахи отставали, хоть и пытались торопиться, — но домов городских настигли.

Теперь уже Солнцеслава боялась не за себя. За них. За тех, кому могла причинить столько боли. Кому думала причинить столько боли. Может, тем, что она им поможет, она искупит свою вину?

Вдруг послышался оклик. Вскинув голову, Солнцеслава застыла: ей махали большие руки Бажены, а Златоуст и Осока шли к ней быстрым шагом. Позади плёлся Лун, слышался плач ребёнка.

— Усатая-я-я! — закричала Бажена, вдруг обнимая Солнцеславу. — Мы тебя обыскались! Зачем так резко убегать?!

— Я хотела принести тебе чай, чтобы тебе было полегче... А ты на меня его опрокинула, — не обиженно, а скорее разочарованно отозвалась Осока. — Мы тебе зла не желали, а ты ушла... Мы волновались.

— Ты всех нашла? Солнцеслава, ты такая молодец! — восклицал довольный Златоуст. — Прости, если был резок. Ты молодец, правда!

Черепахи посторонились, оглядывая новопришедших. А мать ребёнка — как знала — заворожённо смотрела в руки Луну. Оторвавшись от Бажены, Солнцеслава ей кивнула и рукой подозвала Луна. Тот, со спутанными волосами, с уставшими глазами на неровных ногах подошёл к ним.

Когда мать увидела малыша... У неё будто глаза засияли. И малыш — он тоже повеселел. Его лицо, искажённое плачем, изменилось в миг, стоило ему увидеть свою настоящую маму. Молча, он протянул ручку-плавник в сторону матери. А её заботливые руки взяли малыша нежно, медленно, словно самое большое сокровище в её жизни. Солнцеслава прикрыла рот, понимая, что вновь заплакала. Но теперь уже от счастья.

Мать-Черепаха принялась что-то говорить сквозь плач, прижимать малыша, будто говоря, что никому никогда его не отдаст.

— Она говорить спасибо, — перевела старушка-Черепаха.

И Солнцеслава это знала. Но всё равно удивилась, когда мать обернулась к ней и обняла её. Неужели она это заслужила? За все свои плохие, ужасные мысли?

— Я не достойна...

— Солнышко, ты выручила их, — со слабой улыбкой обратился к ней Лун. — Что бы ты ни думала, для них ты — спасительница.

Улыбнулась Солнцеслава милому Луну. Он в неё верил — она видела это в его глазах. Верил всегда и до последнего.

Спустя час или больше прощаний, Черепахи всё же ушли к берегу. А им — гостям и спутникам — надо было возвращаться. Завтра они получат денежку и вновь продолжат своё путешествие. А сегодня — посидят все вместе и отпразднуют этот прекрасный день.

Пока Златоуст шёл впереди между Баженой и Осокой, о чём-то с ними смеясь, Солнцеслава взяла Луна за руку и плелась позади. После всего, что произошло ей очень хотелось помолчать.

— Солнцеслава... Если ты хочешь, я больше не буду за тобой волочиться, — сказал вдруг Лун, разорвав мирную тишину.

— О чём ты, милый Лун? — удивлённо захлопала глазами она. — И называй меня Солнышко, я погорячилась тогда...

— Ты и я, — его голос сорвался, и Солнцеслава замерла, — у нас нет будущего. Не будет семьи. Не будет... детей. Я слаб и ни на что не гожусь, из меня ужасный муж и отец...

— Лун! Лун, постой! Обернись ко мне!

Не дав ему увильнуть, она взяла его за чешуйчатую щёку. А чешуйки уже были мокрыми: тихие, крохотные слёзы одна за одной исчезали в белых волосах и опадали на землю.

— Лун... Ты что, плакал, пока меня не было?

— Я... Я ничтожество, — он укрыл глаза руками. — Я тебя не достоин...

— Неужели это всё потому, что ты не такой, как я? — старалась тихо и спокойно говорить Солнцеслава, не давая ему укрыть лицо целиком.

— Я не тот, кто тебе нужен, — отступил он на шаг — она прошла за ним. — Я... Ящер.

— Лун, я выбрала тебя. Значит, ты тот, кто мне нужен, — выдохнула она. — Мне всё равно. Ящер ты или кто-либо.

Солнцеслава взглянула в Луновы усталые глаза. Как же долго он корил себя... А она сбежала, не понимая, как его ранит.

— Прости, милый Лун, — она обняла его, прижавшись щекой к его прохладной груди. — Я была глупой. Нельзя было так поступать...

— Ты всё правильно сделала, от такого, как я, надо бежать, Солнце...

— Солнышко. Лун, ты же знаешь, — ощутив его дрожь, она сильнее обхватила его, — даже если я не могу ничего в жизни предугадать, я тебя не брошу. Буду изо всех сил стараться ради твоего и моего счастья.

— Но... как ты можешь так уверенно говорить это? Как нам не думать о будущем, как обо всём позабыть? Ведь я всё разрушил для тебя, со мной тебе жизни не будет... Как ты можешь так говорить, ты же не знаешь, ты не знаешь, как тяжело... — казалось, Лун совсем терялся в своих же словах.

— Тише-тише, Лун, — погладила его по спине Солнцеслава. — Для меня ты лучший. Ты мой храбрец из сказки. А я твоя верная княжна...

— Это всё не правда... Не правда, я не могу таким быть, я слабый и...

— Лун, ты силён. По-своему. Я верю в тебя.

— Но как? Во что? Разве я хотя бы на что-то способен?

— Ты способен любить. Искренне, по-настоящему. А большего и не нужно. И это единственное, что по-настоящему важно.

Больше Лун не говорил ничего. Лишь обнял Солнцеславу в ответ, уткнувшись ей в плечо. Согнулся весь, прижался к ней, целиком. Поглядывали на них со стороны и посмеивались, а Солнцеслава не отпускала милого Луна: пускай смотрят. Пускай Златоуст, Бажена и Осока остановились впереди и ждут их, зовут.

Ей всё равно. Пускай. Лишь бы её милый, любимый Лун был счастлив.